Марионетки иллюзиониста

Драко резко замер в тишине коридора и придержал Гермиону, которая по инерции полетела дальше. Крепко зажав палочку в руке, она завертелась на месте. – Мы оторвались от него? – просипела она, еле переводя дыхание. – Он может быть где угодно, – таким же прерывистым шепотом ответил Драко и упер руки в колени. Они простояли так минуту, потом он выпрямился и спросил: – Куда пойдем? – Туда, – неопределенно махнула рукой в сторону Гермиона. – Почему туда? – А почему нет? – Ну, тоже верно, – согласился он. Они двинулись во тьму коридоров, потерявшись окончательно. Драко абсолютно не представлял, на каком они сейчас этаже, в каком переходе, в каком крыле – в пространстве и времени он больше не ориентировался. Тут Гермиона встрепенулась и, осветив палочкой стены, заявила: – Мне кажется, я знаю, где мы… Этот коридор ведет к главным лестницам, там до моей гостиной недалеко, здесь еще рядом какая-то аудитория, давай свернем здесь! – она указала кончиком палочки в сторону. – Ты уверена? – скептически отозвался Драко. – Да, да! – тряхнула головой она, убирая волосы с лица. – Мы были здесь раньше с Гарри и Роном, когда… – она запнулась, – Впрочем, какая разница? – Ты скучаешь? – прямо спросил он. – Да нет… Наверное… Я не знаю, – она закрыла лицо руками, но тут опустила их вниз. – Почему вы разбежались по разные стороны? – Это я виновата, – вздохнула она. – Я и моя впечатлительность. Я всегда так тянусь к новому и полностью забываю старое. Так и с родителями было, и с Дженнифер, моей подругой детства, и с Гарри и Роном. Это неправильно, но ничего с собой поделать я не могу. Хочется уделять время сразу всем и одинаково, но я не могу перестать зацикливаться на чем-то одном… Понимаешь? – повернулась она к нему. – Относительно. Гермиона махнула рукой, и они замолчали. Они вышли в освещенный луной коридор, и Гермиона нерешительно остановилась и начала оглядываться. Потом сделала неуверенный шаг вперед и опять замерла. Драко цокнул языком и закатил глаза. – Мы что, опять потерялись? – холодно поинтересовался он. – Да погоди ты! – оборвала его она. – Я не помню этого коридора… А где же лестницы? – Ты же говорила, что знаешь, куда идешь? Получается, мне опять навешали лапшу на уши? – О Боже, пройдешь лишние полметра, не помрешь! Подожди, я думаю, – она запустила пальцы в волосы и нахмурилась. – Да, сейчас именно тот момент, когда надо полчаса стоять и думать! Молодец! – взвился он, отошел от нее и упер руки в бока. – По школе шастает переживший маньяк в образе голого монстра, который в темноте как рыба в воде, а мы стоим хрен пойми где и даже не знаем, в какой стороне лестницы! Кра-со-та! – Ты мне мешаешь. – А выживший из ума недодементор тебе не мешает? – зашипел он. – Или только я один беспокоюсь о сохранности своей задницы? Боже, это мне еще с тобой надо что-то находить! За что мне это наказание?! – Чем громче ты орешь, тем быстрее он нас найдет! – Ты серьезно думаешь, что он все еще бегает с квадратными глазами и ищет нас по запаху в воздухе? Да он всегда следил за нами и будет следить! Эй ты, кусок старой парусины, выходи! – закричал он. – Хватит уже играть в кошки-мышки, вылезь из своей обожаемой темноты и прикончи меня к чертовой матери! – Ты с ума сошел?! – Гермиона быстро закрыла ему рот рукой, но он быстро откинул ее руку и продолжил кричать: – Это я-то с ума сошел?! Да устал я! Надоело мне все, надоело! Хочу лечь и нахрен сдохнуть, а не трястись по поводу того, что какой-то старый пердун не разрешил все проблемы с этим чертовым Хуёлином и не грохнул его сразу! – Молчи, молчи! – зашипела Гермиона, нервно оглядывая стены. – Мяльчи! – писклявым голосом передразнил Драко. – Иди в задницу! Все время рисковала собой и сейчас потерпишь, не помрешь! – Ой, слу-ушай, раз такой умный, то и стой здесь, пока он тебя не нашел! – кинув на него презрительный взгляд и скривившись, сдалась она и твердо пошла вперед с высоко поднятой головой. – Смотри не споткнись, Мисс Решительность, – усмехнулся он и пошел в противоположную сторону. – И тебе не чихать, – бросила она. Едва не загораясь от гнева, он затопал прочь. В висках стучало, он с трудом переводил дыхание и сдерживался, чтобы не крикнуть что-нибудь гадкое, чтобы эта самоуверенная девчонка упала на колени и зарыдала. «Обзову тебя, чертова грязнокровка, самым отвратительным, чем знаю, тупая дрянь! Как же ты меня бесишь! И почему только Беллатриса не запытала тебя до смерти?! Еще раз ты встрянешь, я сам прикончу тебя, буду пытать, пока ты не начнешь умолять о смерти! Хотя нет, пожалуй, не буду долго руки марать об тебя. Лучше подниму тебя с колен, когда ты заревешь, и обязательно грубо, и прижму к стенке, чтоб тебе места не было пошевелиться. Схвачу тебя за твое нежное горло, придушу, пока не захрипишь. Ты наконец-то будешь уже слаба, будешь трепетать, как птичка, и губы твои приоткроются в этом характерном тебе мило-идиотско-несчастном выражении... Ух-х, что я с тобой сделаю! А потом возьму тебя прямо там, влюблю в себя и – о да-а! – опозорю, брошу тебя к чертовой матери, и будешь знать, как умничать!» – скрипя зубами и сжимая кулаки в карманах штанов, думал он. Внезапно в его сознании разорвался крик Гермионы: «А-А-А-А-А-А-А ПОМОГИТЕ!» Не раздумывая, он со всех ног бросился обратно. Между сжавшейся Гермионой и выгнувшимся Колином оставалось два метра, он медленно наступал, заведя руку наверх, готовый одним ударом впечатать девушку в противоположную стену, она медленно отступала, широко распахнутыми глазами и приоткрытыми губами глядя в белые тупые глаза, словно зачарованная. Драко остановился на секунду, потом снова сорвался с места, забежал перед Гермионой, нагнулся, схватил ее за талию, перекинул через плечо ее корпус и припустил прочь. Монстр заревел, однако остался на месте. А Драко, не разбирая дороги, бежал вперед. Гермиона, скованная, не расслаблялась, даже не лепетала, но оказалась гораздо легче, чем думал парень. Заметив краем глаза аудиторию, он резко повернул туда и плотно прикрыл дверь. Подойдя к парте, он посадил на нее Гермиону, взял ее за плечи и тихо потряс: – Грейнджер? Откуда он выскочил? Он задел тебя? Она бессмысленно смотрела на него, он бережно взял ее лицо в ладони и осторожно повернул голову из стороны в сторону, пытливо осматривая на предмет крови. Он повернул ее лицо на себя и, поглаживая большими пальцами по щекам, уже тише спросил: – Грейнджер, он задел тебя? Почему ты молчишь? Что он с тобой сделал? Ответь мне! Пожалуйста… Она силилась что-то сказать, но только опустила голову вниз и покачала. Он порывисто притянул ее к себе, прижав каштановую голову к плечу и шепча в шею какие-то успокоительные слова. Она вдруг заорала: – МАЛФОЙ, СЗАДИ! Над его головой что-то засвистело, они кинулись в разные стороны, пребольно ударившись о пол. Гермиона заползла за парту, Колин царапнул когтями дерево и нагнулся за девушкой, как вдруг получил заряд «Остолбеней» в спину. Его никуда не откинуло, только на черной шерсти появился глубокий ожог. Он не то зашипел, не то закричал и в один прыжок оказался около блондина. Ладонью, которая оказалась отнюдь не теплой, он схватил парня за горло и поднял высоко на воздух. Из глаз брызнули слезы, Драко схватился за душащую его конечность, стараясь оторвать ее от себя. Тут Колину в висок прилетел «Петрификус Тоталус» в смешении с другими силами, которые окрыляли Гермиону. Монстр отвратительно заверещал; на месте заряда красовался открытый ожог, обугливший ткани, из раны на пол капала черная кровь, которая прожигала дыры в дереве. Драко упал вниз, не находя еще легких, куда можно набрать воздух, и закашлялся. Колин растворился в темноте, Гермиона, несмотря на опасность, кинулась к слизеринцу. – Малфой, ты как? – она положила руку ему на плечо. – За-ши-бис, – прохрипел он и поднялся на трясущихся ногах. – Ты видел его яд? Он не поцарапал тебя? Дай посмотрю, – поднялась с пола и защебетала она, отклонив его голову в сторону, чтобы осмотреть шею. – Нет, все нормально. – Где он? Не отходи от меня. – Не знаю, – она придвинулась к нему. Они озирались по сторонам, но никого не заметили. Неожиданно Гермиона почувствовала, как пальцы в жесткой шерсти оплетают ее щиколотку. Не успела она пикнуть, как ее утянули на пол и поволокли вперед. Она закричала, Драко бросился за ней, пытаясь схватить за руки, которые она к нему тянула. Он выпрямился, вслепую кинул вперед заклинание и попал Колину в грудь. Тот опять заорал, однако начал быстрее тянуть к себе Гермиону. Драко заметил у потолка люстру, прицелился и выпустил луч в цепочку, державшую всю конструкцию. Все трое посмотрели наверх, люстра полетела вниз. Колин отпустил Гермиону, она кинулась к Драко, он быстро поволок ее прочь, потом увлек вниз на пол. Люстра разбилась, звонкий хрусталь от подвесок прорешетил воздух, задев всех троих, металлические держатели разлетелись в разные стороны, чудом не убив пару. В этом плане Колину повезло меньше: металл угодил аккурат в грудь, где еще виднелся ожог. Он поднялся на ноги, потом, обессилевший, грохнулся на четвереньки, плюясь и клокоча, пополз к паре, которая отодвигалась от него к стене, завел руку над ними, но стушевался и попятился назад. Очевидно, он пошевелил раненым местом. Гермиона кинула в него еще одно заклинание, которое попало в плечо. Колин опять заверещал, и так, что барабанные перепонки Драко и Гермионы чуть не полопались, прыгнул к двери и, пройдя насквозь, исчез где-то в недрах школы. Еще некоторое время были слышны его вопли. Гермиона прижалась спиной к стене, поставила локоть на колено и нервно затеребила волосы, рассыпавшиеся по плечам. Драко подбежал к двери, плотно прикрыл и сполз по стене рядом с гриффиндоркой. Он ослабил узел галстука, уцелевшего, наверное, неведомыми силами, вытянул ноги вперед и откинул голову назад. Чтобы успокоиться, им нужно было выпить примерно ведро валерьянки, смешанной с вазелином. Гермиона вытянула руку вперед – та тряслась, как у алкоголика со стажем – и окинула взглядом класс. – Нефигово мы тут все разломали, – сбивчиво произнесла она. – Я уже представляю лицо Амбридж, когда она увидит это великолепие, – подхватил Драко. – Интересно, кого она обвинит в этом. – Если бы она только знала всю правду!.. – Она бы галопом побежала в психдиспансер, особенно если бы этого чудика увидела. Гермиона слабо улыбнулась. – Да кого она может обвинить, кроме тебя, – сказала она. – Верно, ведь громить комнаты – это мой конек, – хладнокровно дернул бровью он. Гермиона рассмеялась и повернула к нему голову. Он снова откинул голову назад. Платиновые волосы формировали какие-то беспардонные вихры, отливавшие в темноте мягких белым светом. Их обладатель дышал через рот, его глаза были закрыты. Он почувствовал на себе взгляд девушки и повернул к ней голову. Минуту они смотрели друг на друга, потом Драко выпрямился, наклонился к ней, заправил завившийся каштановый локон за ухо, нежно взял ее лицо в ладонь и поцеловал в губы. Гермиона придвинулась к нему, тоже взяла его лицо в руки, тем самым плотнее прижав губы к своим, и позволила его языку проникнуть к себе в рот. Спустя минуту Драко оторвался от нее, поднялся и протянул ей руку: – Пойдем. Она молча поднялась, взяла его за руку. Оставив класс в самом непотребном виде, они вновь утонули в темноте коридоров. Драко долго вел ее куда-то, ни разу не останавливаясь, она без возражений следовала за ним. Наконец он вывел ее к лестницам и твердо направился к портрету Толстой Дамы. Та уже видела десятый сон, как вдруг ее пробудил резкий свет. Она сразу сморщилась и заворчала. – Подъем-подъем, вы все равно быстро заснете, – не вникал в ее лепет Драко. – А если я не пропущу? – взбунтовалась она. – Пропустите, – холодно сделал ударение на букве «у» Драко. Портрет вдруг раскрылся против воли Толстой Дамы, хотя та и начала недовольно верещать, и парень уверенно ввел девушку внутрь. Он направился к лестницам, поднялся и нашел комнату Гермионы. – Ты привел меня в мою же комнату? – саркастически спросила Гермиона. – Да, – и бровью не повел он и подтолкнул девушку внутрь. В комнате, надавив ей на плечо, он заставил ее сесть на кровать и пошел в ванную. Гермиона слышала, как щелкнул выключатель, из крана полилась вода. Драко вернулся. В руках он держал полотенце и мисочку с чудом не выливавшейся за край водой, в которую Гермиона обычно клала зубную щетку и пасту. Он сел напротив, всучив девушке миску в руки, и обмакнул полотенце в воду. Гермиона вздрогнула, как только мокрая ткань коснулась ее лица. Осторожными движениями Драко стирал с ее лица все кровоподтеки. Гермиона подивилась тому, что вода была теплой. Юноша разглядывал ее лицо на предмет кровоточащих царапин, хмурился, когда находил новые раны. Потом ему не понравилось что-то на висках. Он отложил полотенце, мягко откинул голову Гермионы немного назад. Волосы сместились назад, он, прочесывая их пальцами, собрал на затылке, закрутил и засунул за шиворот. Он вернулся к вискам и вытер кровь. Гермиона поморщилась и невольно тронула рану. – Очень болит? – неожиданно тихо спросил Драко. – Ну, такое, – так же тихо ответила Гермиона и убрала руку. Он поджал губы и проворчал: – Где ты уже испоганилась? Вся рука в грязи! Свинота! – он начал оттирать ее пальцы, бережно взяв за руку. Потом исподлобья осмотрел висок и цокнул языком: – Даже рану успела замарать! И это лучшая ученица Хогвартса?! Помрешь из-за заражения крови, не мои проблемы. Он снова оттер висок, надавив слишком сильно, Гермиона даже вскрикнула. Он не преминул передразнить ее: – Ой-ой-ой, кяк бёльнё! Сама виновата! – Ты ворчишь еще хуже моего папы, – недовольно заметила она, покраснев до корней волос, и опустила глаза на одеяло. – Ну немудрено, что он ворчал все время! Ничего святого в тебе, ни грамма! Налакалась как в последний раз, решила прогуляться по школе, когда из-за углов всякие могут выскочить, так еще и загрязнила все! Молодец, нечего сказать! Я еще удивляюсь, почему тебя не тошнит! – Да прекрати! – слабо улыбнулась она. – «Прекрати, прекрати!» Ничего святого! Что по фактам говорю, это, конечно, задевает твое эго, да? – заворчал он, налепил пластырь на висок, взял миску с полотенцем и удалился в ванную. – Никогда не думала, что ты такой ворчун, право слово, – усмехнулась она. Он погасил свет, вернулся и сел рядом по-турецки. – Не я такой, жизнь такая. Ты как маленький ребенок, за тобой глаз да глаз нужен, ужас… А мне еще и мир спасать с тобой! Так не уследишь, а она еще что-нибудь испортит! – Ты слишком предвзятого обо мне отношения! Это было всего раз! – Ох, поверь, мне этого раза вполне достаточно! – он склонил голову к балке, которая держала балдахин. – А нам еще и мир спасать… – задумчиво повторил он, – Чем дольше живешь, тем больше диву даешься, как же жизнь человека может закрутиться от одной малейшей, совершенно непредсказуемой детали… И кто бы мог подумать, что эта деталь существует! А самое страшное, что это только конкретного человека проблема, она только ему свойственна, если можно так сказать, и остальные будут в таком ступоре, когда этот человек обратится к ним за помощью. И так со всеми. Единственный человек, который мог хоть как-то помочь, уже погиб. Гермиона придвинулась к нему и спросила: – Видел, как его кровь прожгла пол? Что ж за яд в ней содержится? – Вероятно, уже просроченный и очень древний. Теперь понятно, почему Орион так быстро умер. У него даже шансов не было. И нас скорее всего ждет та же участь. – Он не посмеет нас тронуть. Без нас он не сможет дотронуться до меча, но и через нас ничего не получит. – Почему вы все так уверены в чем-то? Откуда ты знаешь, что мы что-то сможем, что мы найдем что-то? Как можно без единой идеи браться за дело? – Мы справимся, я обещаю. – Это невозможно. – Он покачал головой. – Да почему? – Мы не имеет ни малейшего представления о том, где находится этот меч, я уже говорил про это. Вдобавок, если и где-то в этом мире он есть, то скорее всего он рядом с Пазлвудом. – Ну вот и все! Еще перероем всю библиотеку, найдем информацию, и все! – Нет. Не все так просто. За мной следят. Они сразу заподозрят бог знает что, если хоть кто-то заметит нас вместе. Потом даже если я сбегу, никто мне не поверит, что все было в благих намерениях. И плюс времени у меня до декабря, сейчас октябрь, а потом увезут меня и всех остальных, и мы уже больше никогда не увидимся. По крайней мере, в этой жизни. Не знаю… – он резко запустил руки в волосы, потер глаза и протянул, поставив локти на колени: – Все слишком сложно. – Мы с Гарри все смогли, и с тобой сможем, – возразила она, с участием разглядывая его руки. – А может, хватит уже отождествлять меня и вашего ненаглядного Поттера? – сразу вспылил он. – Нет, ну правда, какие у тебя есть идеи, кроме штудирования библиотеки? Она промолчала. Он горько усмехнулся: – Вот видишь! А ты говорила, что все получится. – Они не имеют права куда-либо вас увозить! Что за беспредел! – возмутилась Гермиона. – Поехать, это же… Это… – Равносильно смерти? – Да! То есть… – она запнулась, подыскивая слова, – После того, что было учинено Пожирателям, их детям… Боже, никто не вернулся! – она задохнулась и насилу продолжила: – А вы еще жизни не видели… Такие молодые… Она быстро закрыла ладонями лицо и затрясла головой, изредка глубоко вдыхая так, что ее плечи высоко поднимались. – У меня была идея поговорить с профессором Ака, но этому тоже нет веры, – продолжил Драко. – Не знаю, замечала ли ты, но он так косо иногда смотрит на тебя, на меня. Что-то рассказать ему будет очень неосмотрительно. Кто его знает, кому он служит. Уж больно быстро он подвернулся под руку, когда возникла необходимость. Я и фамилии такой ни разу не слышал. – Может, он иностранец, – глухим голосом предложила Гермиона. – Швед какой-нибудь. – Еще подозрительнее, – он посмотрел на нее. Почувствовав неладное, он нагнулся к ней и провел пальцем по щеке. Кожа сразу стала мокрой. Он ахнул: – Ну Грейнджер, ну ты чего? Реветь? Из-за кучки паршивцев, без которых небо светлое над головой? Нашла из-за чего! Погоди, я уеду, и все устаканится. Я всегда магнит для всех проблем, но скоро меня не будет, и ты заживешь спокойно. Я еще что-нибудь эдакое выкину, чтобы увести с собой этого чудика. Он меня там по-тихому убьет, и заживешь! – Не заживу, – она помотала головой. – Нет. Мы связаны. Я не могу существовать без твоего присутствия, ты – без моего, мы это уже выяснили. Видишь, вот там у меня цветы в вазе? – она указала на подоконник. – Они вянут, как бы я ни меняла воду. Причем сорваны они чуть не вчера. Они вянут быстро. Они чувствуют мое состояние, это же цветы! А мне тоскливо. И они вянут вместе со мной. А потом приходишь ты. Посмотри на них сейчас. Они более-менее живые, утром они совсем поникли, клянусь. А теперь представь, что будет, если мы будем по отдельности. Я убью целый лес и себя заодно. А ты разнесешь сначала все, потому что не контролируешь свои силы, а потом и себя. И Колин победит. Нет, все не может наладиться. – Но что же делать? Есть только три месяца… – Мы не должны раскисать. Давай завтра ночью встретимся на Астрономической башне, я днем отберу парочку книг, и почитаем. Может, что-то полезное найдем. Мы должны начать делать хоть что-то. – Мы должны убить этого Колина, – задумчиво произнес он. – Если мы его уничтожим, он уже не заберет меч, и тогда меч, где бы он ни был, будет в безопасности. Доставить его куда надо – последнее дело. – Его можно убить мечом, ты не забыл? – Да, но помнишь, профессор говорил, что магия склонна к рассеиванию? Пошло уже биллиард лет со дня его сотворения. Магия могла запросто исчезнуть. Поэтому сейчас этот меч не представляет из себя ничего иного, как бесполезная реликвия. – Ты же не веришь ему! – Да… Нет… Черт, я запутался! Прекрати сбивать меня с мысли! По сути, мы всего-то лишь должны найти всю информацию о нем, отыскать в Хогвартсе и убить за три месяца. Неплохо. – Тут он как будто сломался и взвыл: – Боже, как от этого отписаться?! – Ты не посмеешь оставить меня одну, не надейся, – возразила она. – А вот посмею! Кто меня остановит? – он испытующе посмотрел на нее, она закатила глаза. Он стушевался: – Да ладно, это всё мечты. Иной раз думаешь: «А ну это все к чертовой матери!», а потом смотришь на тебя и понимаешь, что как эта девочка, наивная, маленькая, победит неуправляемого бескомпромиссного зверя? И снова втягиваешься в это по уши. Как мне все надоело… – прошептал он. – Я с Волан-де-Мортом дралась, – как бы невзначай напомнила она. – Пф-ф, нашла сравнение. Он хотя бы человеком был, ну, близким к нему. А этот? Черти что и сбоку бантик. Кто знает, из какой дыры он вылез! Серьезно, я иногда думаю, что он пропустил стадию человека в своем развитии. Это аномалия, страшнейшая аномалия на свете. Она неуловима, она способна меняться… Насколько темная должна быть магия, чтобы получилось вот такое?! Сравнивать его и Волан-де-Морта, так последний – еще цветочки! – А насколько сильная должна быть светлая магия, чтобы уничтожить темную? – А если у меня ее нет? Вот круто-то будет! – Все у тебя есть, не прибедняйся. С этим твоим пассивным настроем мы ничего не сделаем. – Ой, вот не надо тут ля-ля! Я по факту говорю. Я – реалист, и здраво оцениваю свои способности. – Ты пессимист, и триста процентов всего, сказанного тобой, – нытье, что ты ничего не можешь, – отчеканила она и откинулась на матрац. – Это деструктивные мысли, ни к чему хорошему они не приведут. Особенно в таком трудном деле. – А ты оптимист, который не рассчитывает правильно все за и против. Ты полностью разрушишься, если у нас ничего не получится, потому что положилась не на то, что нужно. – А-а-а, я поняла, – она поднялась на локоть, – по-твоему, лучше сразу разочароваться, ныть и ничего в итоге не сделать, чтобы не разрушиться? Хорош же план к отступлению! – и усмехнулась. – И правильно понимаешь. Это удобно, – он придвинулся к ней, – ты сразу настраиваешь всех, что у тебя ничего не получится, и к тебе никто не пристает. Это не план к отступлению, это просто продуманность. Ты не понимаешь. – А, ну да, я такая тупая. – Ну, получается, – пожал плечами он. Она посмотрела на него и заливисто рассмеялась. – Какой же ты все-таки ворчун и нытик! – она потерла глаза. – Господи, и мне с тобой-то еще что-то делать надо! – Вообще-то это моя фраза. – Ой, да ну тебя. Ты еще и собственник. Откуда в тебе все это? Неужели Люциус и Нарцисса такими были? Ни за что не поверю! Он не сразу ответил, только уставился в жердь, которая поддерживала полог кровати. Гермиона тотчас приняла более скованную позу. Поняла, что затронула больное. – Да не, они-то такими и не были, – наконец задумчиво произнес он. – Отец вообще блистал уверенностью и осознанием, что все должно быть так, как он скажет. А мама… Она была тихая. Спокойная. Но твердая, как скала. Это знаешь как… В тихом омуте черти водятся, во. Гордая, знающая себе цену. Если что, она могла зубы показать. Но это еще надо было ухитриться ее вывести. Я когда совсем мелкий был, часто возникал. Ну и ругались мы с отцом. Ха, потом я убегаю, батя злой ходит по дому, как черт. И глаза эти его стальные. Он когда злится, бывало, так посмотрит на меня этими глазами, что мне аж не по себе становилось. Бежать хотелось от них. А потом мама приходит ко мне, скажет что-то спокойное. А у нее другие глаза были. Цвет тот же, а другие, ласковые, теплые. Это она меня так постыдиться заставляла. И хоть я упертый, вредный, мелкий, точно знал, что я прав, а устоять не мог перед ними. Вот не мог, и все тут. Приходилось пристыженно идти и просить прощения у отца, хотя мне до жути, до дрожи не хотелось. Иначе я бы подвел ее, подвел эти глаза, а это уж, извольте, даже я, баран упертый, допустить не мог. Это уже, как говорится, ниже чести, ниже плинтуса. Где-то они сейчас, я не знаю, да и никто не знает… Он замолчал. Его палец выстукивал марш по колену. Гермиона подумала, что вряд ли он и заметил это. – Она даже ничего не сказала мне, когда я Метку принял. Она не хотела этого, она хотела лишь мужа вернуть, но не ценой сына. Но ничего, ничего я не услышал, ни слова упрека, ни-че-го. Только посмотрела она на меня ободрительно, типа дерзай! ты справишься, я верю! Сейчас только до меня доходит, что она и себя ободрить хотела. – А Люциус? – А что Люциус? Из тюряги он сбежал вместе с остальными. Вернулся. Мама к нему кинулась. Не со всей дури, конечно же. Она до последнего аристократкой оставалась. А он что-то по плечу ее похлопал и ко мне. Это Рождество было. А я стою, не шелохнусь, смотрю на него. Он такой всклокоченный, растрепанный, грязный, оборванный, но осанку держит, как подравшийся воробей, и развязно так идет ко мне. Он уже знал. А я не знаю, гордился ли он этим, так и не понял. Однако произнес, как выплюнул: «Что, делаешь, да? Получается, да? Ну делай-делай, молодец» Только что молодец? И как будто хмыкнул. Я ответить ему хотел, типа да, делаю, нормально все, хотя это было далеко от истины. А тут слова в горле застряли. Так и не сказал ему ничего, только прищурился. Мама-то – необыкновенная женщина! – сразу почувствовала напряжение в разговоре и захлопотала, чтобы отца разместить. Я стоял-стоял, да и ушел к себе. Потом вечером прохожу мимо кухни, а этот маме говорит, и деловито так: «У парня кишка тонка, они что, не могли другого найти?!» А мама ему в ответ: «Он старается, а ты недооцениваешь его и обесцениваешь его труд». Гермиона поднялась и подобралась к нему поближе. Присела совсем рядом, плечо к плечу, и неловко взяла его за руку, ту самую, которая непроизвольно марш отыгрывала, а затем склонила голову на плечо. Сначала не решалась расслабить шею и сама держала голову, потом устроилась удобнее и обнаглела. Так ей, по крайней мере, показалось. Драко высвободил руку из ее ладони и стал накручивать каштановые пряди на пальцы, не забыв обнять за плечи. – Почему тебя не выносит? – неожиданно спросил он. – Ты же столько выпила! Что с тобой не так? Почему других выносит, а тебя нет? – Да погоди ты, потом вынесет так, что я не встану. Уже сейчас голова покалывает, – поспешила ответить она. – И какого черта тебя вдруг переклинило напиться, а? – он оставил в покое волосы, опустил руку ниже и еще плотнее привлек к себе за талию. Тоже обнаглел. – Ну вот такая вот я, интересная, – сказала она, что первое пришло в голову. Он прыснул со смеху, она тоже невольно улыбнулась. Он откинулся назад, увлекая ее за собой и продолжая обнимать. – Да-а, Грейнджер, смешная ты.. – он помолчал и затем добавил: – Интересно, что бы Люциус сказал, если бы увидел нас сейчас? – Сказал бы: «Да как вы смеете?!» и прикопался бы. Прости. – Да ничего. И отошел бы, только когда мы бы пригрозили ему полукровными внуками. Смешно-о, нечего сказать. – Ты пускаешь в ход тяжелую артиллерию, он бы уже поседел. – Кстати правду говоришь, – он посмотрел на нее. Они засмеялись. Она совершенно по-наглому устроилась у него на груди; он так же по-наглому гладил ее талию, плечи, бок, руки. Как будто делал это назло Люциусу. Как будто тот стоял над ними и за голову хватался от увиденного. – А все же, почему ты Дафне изменил? – вдруг спросила она. Если наглеть, то по полной. – С чего ты взяла, что я ей изменил? – Не знаю. Просто так. – Я не хочу об этом говорить, – он напрягся и перестал гладить ее. – Да брось, все равно рано или поздно все узнается. Неужели ты правда ей изменил? Колись, – она привстала на локоть и ткнула пальцем в плечо, – иначе я теперь всю жизнь буду думать, что ты отпетый поддонок. – А, то есть раньше ты так не думала? – хмыкнул он. – Ну, не в такой степени. Давай, расскажи. Какая она была? И… Это наверное ненормально, что я так интересуюсь, да?.. – Не думаю. Это логично, что ты хочешь знать про нее больше – она же теперь шашни крутит с твоим Маклаггеном. – Не мой он, не говори ерунды, – нахмурилась она. – Ну, какая она была… – он задумался. – Красивая. Я бы даже сказал горячая. Нежная, добрая, тонко чувствовала, когда я не в духе и когда со мной что-то происходит нехорошее. Она всегда знала, как меня успокоить, не знаю даже, как, знала, как подобраться ко мне, чтобы и не получить, и не обидеть. Всегда искала случая коснуться меня, ей это надо было, да и я не отставал. Милая она была, любила всю эту ваниль: обнимания, поцелуи и так далее. Милая, ласковая, как котенок, в руки давалась, заботилась. Я чувствовал себя горячо любимым. Гермиона слушала все это с ухмылкой. Ей должно было плевать на всю эту мерзотно-ванильную картину пай-девочки, которую нарисовал ей Малфой, но слезы уже закипали на глазах. Должно быть, пьяные слезы. Она отвернулась, чтобы он не видел этих позорных слез. Да он, кажется, и не заметил этого, так был погружен в воспоминания. А, может, он и не разлюбил эту девочку? Если она такая прекрасная, сногсшибательная и заботливая, не то, что Гермиона, которая пропала на год в неизвестном направлении и ни весточки не послала своему возлюбленному? – Да-а, такая вот она была хорошая, – как будто издеваясь, протянул он. – И обращался я с ней, как с котенком. Я быстро остыл к ней. Некоторое время я не хотел это признавать, но от правды не скрыться! Потом мне просто нравилось нравиться ей. Потом она мне надоела. А она, глупая, не понимала, что не так и почему ее Драко вдруг стал щетиниться чуть не каждый день. И всю ситуацию усугубляло мое задание. Я нервничал, у меня ни черта не получалось, я срывался на ней. И в этот момент я понимаю, что я ухожу на дно, я падаю с Олимпа. Гермиона повернулась к нему, не выдавая слез. Она притянула к себе левую руку и закатала рукав там, где чернела уродливая татуировка. Едва касаясь, провела пальцем по изображению и глухо спросила: – Что ты чувствовал… – она замолкла и откашлялась. В горле стоял ком, он мешал говорить, поэтому и сказала она что-то непонятное. – Что, прости? – переспросил он. – Что ты чувствовал, когда падал с Олимпа? – Да ничего особенного. Только ветер в ушах свистел. Они замолчали. Она спросила, не сводя глаз с татуировки, которая магнитом притягивала взгляд: – А Дафна что? Она с тобой? – Не-а. Она осталась. Я тогда подумал, что она не виновата во всем, что происходит со мной, и держать при себе дольше я не имею права. Ну и соврал ей. Вобрав в себя всю злобу и презрение, которое я только мог в себе найти, чтобы как можно дальше оттолкнуть ее от себя. Чтобы она после не шла за мной. Наговорил ей всего, что только мог: и что она глупая, и что она меня достала, и что не люблю я ее больше, и, в довершение всего, что я ей изменил. Последнее я соврал, такого не было. Я же актер, потрясающий актер, и лжец. Я лгу постоянно, с легкостью пушинки, всем подряд. Со мной надо быть осторожным, никогда не знаешь, когда я лгу, а когда говорю правду. Я иногда и не понимаю, когда лгать начинаю. Это уже автоматом. Наверное, я уже слишком заврался. Хорошего же наследничка эта империя себе выбрала! – А Пэнси и Блейз что? Они же ее ненавидят? Получается, ни за что ни про что? – Да. Я ведь потом пошел к ним и наплел за три короба. Что Дафна такая-сякая, мне тут плохо, а она еще и изменила мне. Ну, они ее и возненавидели. А она, бедолага, даже доказать ничего не может – они ее просто слушать не хотят. Я сломал ее, сломал эту девочку… Она покружилась-покружилась вокруг них, да и отстала. И все общение сошло на нет. Ох, и страдала же она, я видел. Все глаза красные, вид потерянный, разбитый. Смотреть на нее было больно. Но знаешь, как это часто бывает: ты бьешь-бьешь, ранишь человека, а в один прекрасный момент все его раны затвердевают, и он становится как камень. Так и с ней произошло – она теперь едва не первая стерва на планете. Не прошло и полгода. Но мне и радостно было, что она так быстро забыла: некоторые годами мучаются. – И к чему были все эти жертвы? – Она теперь не со мной, не в той заднице, куда я попал. К ней не прикапывались министерские, а представь, что бы было, если бы мы остались вместе! – А твои друзья? Им-то зачем врать? И так искусно, раз они до сих пор верят! – А чтобы они тоже не общались. Чтобы у каждого было свое вранье и жизни их проходили параллельно, друг друга не касаясь. Так легче контролировать их всех, так лучше, гораздо лучше им и Дафне. Они много обо мне не знают. – Какой же ты мудак. – Я знаю. – Таких, как ты, козлов я еще не видела. – Тоже знаю. – Так почему бы не сказать им всем правду? – Поздно. Дафна, возможно, догадывается, но с большей вероятностью ей пофиг на меня и на все, что со мной происходит. И хорошо, пусть будет с этим твоим хахалем, чем со мной. – Ты так последних друзей потеряешь. – Нет, а ты скажи, в чем смысл сейчас рассказать им все? – он даже приподнялся на локте. – В чем смысл? А может, в том, что они имели право знать все, что происходит с тобой, после стольких-то лет?! Может, в том, что насильно прекращать общение и вызывать ненависть – это свинство чистой воды?! Может, в том, что наживать себе новых врагов просто глупо и необдуманно?! – Ничего я не наживал! – Наживешь, помяни мое слово! Родные, близкие имеют право знать правду, потому что они беспокоятся за тебя, дурак, изводят себя, нервничают! Но ты, наверное, никогда это не поймешь, потому что привык думать только за себя! – Я за Дафну боялся, как ты не поймешь? Я думал о ней, хотел сделать так, чтобы ее ничего не коснулось, уберечь хотел! – И что – Дафна? Что? – она резко села на кровати. – Сейчас она что творит? А ты не лучше ее, скольким людям ты уже лгал, скольких разбил? Что ты с Дафной сделал? Что ты со мной сделал? Что ты наделал! – А с тобой-то что? – А ничего! – вскричала она. Драко подскочил на месте от неожиданности. Даже в темноте было видно, как широко распахнуты ее карие глаза, а зубы кусали губу чуть не до крови. – Ничего того, что может тебя взволновать! Всего-то лишь она увела Кормака, моего Кормака! Мое счастье, мою любовь! Но ты не волнуйся, тебя это не касается, ты еще что-нибудь соври, чтобы жизнь маслом сделать, тебе это не впервой! – Да я-то откуда знал, что ее Маклагген найдет в самый тяжелый момент! Я тебе не ясновидящий, чтобы все предугадать и всем подсобить! – он тоже дернулся и сел. – Я-то откуда знал, что у вас такая любовь, что ты готова из-за него под поезд броситься! – Гермиона резко повернулась к нему и вцепилась колким взглядом в лицо, однако ничего не сказала. Он продолжил: – И чего в нем такого ты нашла? Обычный пень с пустой корой, ничего более. Страшный, как крыса болотная, тупой, как сапог. Единственное, что я могу предположить, это что он в постели был хорош, не более, да и то сомневаюсь. – Малфой, ты совсем дурак? – произнесла она. А он только сейчас заметил, как с длинной ресницы на ее щеку упала слеза и быстро-быстро покатилась вниз. Она покачала головой так, что завившиеся волосы затряслись. – Не-ет, о чем я только думала, когда пыталась помочь тебе? – не прерывая зрительного контакта, размеренно проговорила она. Драко буквально на секунду отвел глаза в сторону, за спину девушки. Но это было поражение: он не выдержал ее взгляда, тяжелого, разбитого. А она все продолжала буравить глазами его лицо. Даже не моргнула. И вдруг отодвинулась на край кровати, подальше от него. Так же резко отвернулась и начала выводить пальцем замысловатые узоры на одеяле. – Прав он был, – сказала она как будто себе. – Всегда он был прав, а я, глупая, не послушала. Что в тебе может измениться? Твое хамское отношение ко всем? Или планы в ярких красках о том, чтобы унизить еще какую-нибудь девушку? Как ты там говорил, придушишь? Оскорбишь, чтобы она на коленях рыдала, да? – Я не… – начал было он, но тут его прошибло холодным потом. Он осторожно спросил: – Ты что, все слышала? – Да, я слышала, – она повернулась к нему. – Я не хотела тогда ругаться, я пожалела обо всем сказанном, как только ты ушел. Сказать тебе я ничего не успела. Решила залезть в твое сознание, чтобы позвать тебя, а ты… Это было ужасно. Как только в этой белой голове могут появляться такие мысли, я не понимаю. – Она оглядела его волосы и снова отвернулась. И опять его втоптали в грязь. Он еще никогда не чувствовал, как быстро сменяется жар и могильный холод в груди. Но сказать что-то ей он был не в силах. Оставалось только наблюдать за опущенным к коленям затылком, по которому вились каштановые пряди. Он подполз к ней, только пружина скрипнула. Вообще тихо, но ему показалось громче отбойного молотка. Она ж не шевельнулась. Он сел и тронул ее за локоть. – Грейнджер. Она молчала. – Гермиона, прости меня. Я никогда бы этого не сделал. Я просто очень разозлился, эти гадкие мысли сами полезли в голову. Я не хотел. – Ты помнишь мое имя? Похвально, – хмыкнула она. Он замолчал, не зная, чего добавить к своему жалкому извинению. А что еще сказать? Многословие ни к чему хорошему никогда не приводило. Он вздохнул и приложился к изножью. Вдруг Гермиона заговорила: – С чего это ты взял, что его не за что любить? Он был заботливый, защищал меня, оберегал. Я все время бегала с тайнами и Волан-де-Мортом, скрывала все, до него не доходило девяносто процентов информации, а он терпел, на мне злобу не вымешивал и ждал, пока эта чертовщина закончится. Терпеливый он был, я всегда этому поражалась, поэтому и уважала, доверяла, любила. А он все ждал. А потом я пропала на год. Я ничего ему не сказала, я просто пропала. Писать ему было опасно – перехватят, и миссия провалена, – и он так за весь год ничего обо мне не слышал. – Тогда, наверное, он с Дафной встретился, – решил вставить слово Драко. – И тогда они и встретились, две искалеченные души, – проигнорировала его Гермиона. – Наверняка его потянуло к ней – раны-то у них были свежие, плюс ни меня, ни тебя, никого нет, – и он мог поделиться переживаниями с человеком, который голой кожей это испытал. Такие люди, как они, всегда находят друг друга, они притягиваются, как магнитом, греют отмерзшие сердца друг о друга и в конце срастаются, тянутся к свету и зацветают. Такое их свойство. Он всегда был приличным, к девушкам не лез, только ко мне, да и то потому, что я ни в какую не поддавалась, когда мы только познакомились, поэтому и приходилось заискивать, флиртовать. Я потом растаяла. Как ты там говорил, ты чувствовал себя любимым? – она посмотрела на него. – Вот и я тоже. Но все испытывала его нервы на прочность. Вот они и сдали. А тут под руку подворачивается такая же душа, как он. И все было логично в ее словах, и все правильно, как будто она репетировала заранее эту речь. Драко посмотрел на нее – и нет, не репетировала она никогда. Эти мысли, они приходили сами по себе и складывались в красивые слова. Да и это не так, все, что она пережила, вылилось словами. Ничего из ниоткуда не берется. Она как будто озвучивала все, что не мог сказать Драко. Когда-то в другой жизни он мог, но не теперь, когда поэтика пропала. Он кивнул ей. – И долго думал он, наверное, обо всем, хорошо ли это, плохо ли, а вернусь ли я вообще. Поэтому-то и остались они друзьями. Конечно, никакими не друзьями, для них это слишком плебейски звучит, для них, но подобрать нужного слова для них я не могу. А потом объявляюсь я. Потрепанная, едва не забытая, но бегу к нему. И вроде мы вместе были в ту ночь, и утром, и всю последующую неделю, и так до июля. Наговориться не могли. А у него раны не зажили, я ему полностью нужна была для спокойствия, чтоб и день и ночь. Ну а я уехала. Бессовестно укатила от него за родителями. Не получил он, что хотел, и никогда больше в будущем так и не получит. Он хотел, чтобы все было как тогда, на шестом курсе, до войны, как прежде, когда он обладал мной. Да никогда ничего не будет прежним, особенно после этой проклятой войны. Я мылом от него ускользала. Я не давалась в руки дальше объятий и поцелуев. Не могла, и все, и хоть ты тресни. – Почему? – Я теперь не терплю, когда до моего тела касаются. Это все война, ее это отпечаток. Пытали меня, – она как будто выплюнула это. – Я с тех пор и не могу ни к чьим рукам привыкнуть. Как обнимет меня кто-то, а я уже думаю, что он мне сейчас сделает и как сбежать. Дура я стала. Неправда это, мысли мои, а перестать накручивать не могу. И потом еще это… – она умолкла. – Что – это? – переспросил он и собрал ноги по-турецки. Она вдруг поднялась на колени и начала расстегивать кофту. Малфой обомлел: – Ты это чего?.. – Посмотри, – она отогнула край ткани, не доходя до груди, и взору слизеринца предстал отвратительный шрам, уходивший дальше под кофту, еще багровый. Заколдованный, он подался вперед и осторожно тронул пальцем только лишь начало шрама. Гермиона сразу отпрянула. – Тебе больно? – спросил он. – Нет, просто… Никто еще его не трогал. – Как он появился? – Тогда, во время битвы… Я бежала вместе с Пожирателем от камней, они на голову летели. Я дралась с ним, а потом заряд прилетел в потолок. Я бежала, а там сзади что-то взорвалось. Меня отбросило ударной волной прямо на осколки стен. Самое главное, грудь мне не пробило. Я встала. Вроде нормально, живая. Побежала дальше. Потом на следующее утро сижу в зале, со мной Кормак, тут подходит Полумна, что-то говорит, а потом заметила, что у меня на груди кровь. Мадам Помфри меня осмотрела, и тогда только я почувствовала, что у меня такая рана… Она сказала, что останется шрам. Вот я и хожу теперь с ним. – И докуда он? – До сюда, – она ткнула в ребра ниже груди и ближе к животу. – Почему ты ничего не почувствовала? – Шок, наверное. И адреналин. И мозги забиты не тем были. – Нормальный парень на это не посмотрит, если любит. С чего ты взяла, что ему что-то не понравится? – Слушай, вот представь себе такую картину: ты идешь с девушкой со свидания. – Она начала застегиваться. – Эта девушка тебе очень нравится, у вас самый пик развития любви. Ты уже себе решил, что сегодня будет самый щепетильный момент, идешь с этой мыслью. Ты уже все подготовил. Вы приходите в комнату, садитесь на кровать, целуетесь. Все развивается по твоему плану. Ты ободряешься, дерзеешь, раздеваешь ее… и тут видишь это. Ты останавливаешься, спрашиваешь. Ладно, если она ответит, плюнет на этот шрам и захочет большего. Ну, у вас все продолжается. Только ты нет-нет, да и посмотришь на него, он притягивает взгляд, и девушке уже неловко, и настрой весь коту под хвост… Понимаешь?.. – Я понимаю, что ты жестко себя накрутила. Все же могло быть не так! – сказал он и на долю секунды глянул туда, где должен быть шрам. – Да и не в этом еще дело. Стыдно мне было его Кормаку показать. Он ведь и тогда, в Зале, не увидел его, мадам Помфри прогнала его. Я сказала ему, что есть рана, но заживет, и более никогда не показывала. Он хотел обладать мной, а я больше не дала. Вот так вот. Она опять легла. Драко тихо подобрался к ней и лег рядом. Поднял ее левую руку, где алел другой шрам, «ГРЯЗНОКРОВКА», и нежно, с особой нежностью, такой трепетной и заставляющей сердце то сжиматься, то разжиматься, погладил. – Эта война… Такую травму дала. И теперь не только он, ты тоже – разбитая душа. А он должен был с пониманием отнестись ко всему, и к тому, почему тебя не было, и ко всему посттравматическому. Герой ты. Мало таких. – Да не-ет. Я просто зеленая девочка, которая по дурости проворонила свое счастье. Страшная, глупая и никому не нужная. А эта твоя сразу поняла, как себя вести и что делать. Поэтому и выиграла. – Она закрыла лицо руками. – Эй, ты чего? – он поднялся на локоть и отнял руки от ее лица. Оно опять было мокрым, в который раз за этот вечер. Он начал стирать слезы с ее щек, глаз, губ, а ее руки, освободившиеся, неприкаянные, от некуда деться обвили его шею. Так и лежали: она снизу, он сверху, явно смущенные своими порывами два побитых корабля погибшей эскадры, чудом уцелевшие и дрейфующие, как придется, по воле судьбы. – Ты совсем спятила так про себя говорить?! – сказал он. – Ну а что мне еще остается? – она улыбнулась сквозь слезы, проводя руками по его плечам, шее, ушам, щекам. – Это деструктивные мысли, так нельзя! Ты должна понять, что то, что ты делаешь, – это хорошо и уже прекрасно! Тут слишком сложно выявить, кто прав, кто виноват, тут замешаны абсолютно все из этого нашего дурацкого квартета. Поэтому винить себя неправильно. Понимаешь? – он взял ее за руку, поцеловал и прижал к щеке, поглаживая. Гермиона пожала плечами. – Прекращай. Ради меня. Хорошо? – И что мне это даст? Ради тебя? Тебе же верить нельзя? – Ну… – он оглянулся. – Тогда ради подушки, ради одеяла. Они тебе точно не солгут. Ради себя, как вариант. Потому что среди нас двоих это моя функция ныть про то, что я абы что. Как ты там сказала, я собственник? Так это правда. Не надо забирать мои функции. Из нас двоих хотя бы один должен быть нормальным, иначе ничего не получится. – Мне не нравится, – произнесла она. – Что тебе не нравится? – незлобно ухмыльнулся он. Она подняла руки и растрепала платиновые волосы, сотворив из тиши хаос, и улыбнулась. – Вот так мне больше нравится, – заявила она. Он поднял брови. Она захихикала и попросила: – Улыбайся чаще, ты такое солнышко, когда улыбаешься! – Ты вообще слушала меня, или я зря распинался? – Не слушала, – призналась она. Он закатил глаза. – А куда ты смотрела? – На твою отвратительную идеальную прическу, которая мне не нравится. А вихры тебе идут. Он подозрительно прищурился: – Тебя снова накрывает? – Да, – она засмеялась, но быстро успокоилась и прямо посмотрела ему в глаза. Он убрал улыбку с лица, наклонил голову и поцеловал ее в уголок губ. Нежно, невесомо. И вопросительно посмотрел ей в глаза. Она кивнула и поцеловала его в самую середину губ. Он уже не отпустил ее головы. И как ни жадно она впивается в его губы, как ни невозможно близко он с перерывами дышит, так же жадно привлекая к себе за спину, его было до сумасшествия, до дикого крика мало. Она жмется к нему, уже не думая ни про что, комкает его рубашку, зажимая в кулаке ткань, крепче прижимает его голову к своей так, что носы и губы уже болят, но они этого не замечают! Он спускается ниже, к подбородку, облизывает шею поперек, заставив ее растянуть губы в блаженной улыбке, целует ключицы, раскрывает кофту, добирается до груди, покусывая кожу и полностью игнорируя шрам, о котором он вообще не вспоминает. Она позволяет его рукам шарить по телу; границу, она знает, они уже оба перешли. Он позволяет ей под рубашкой гладить мускулы и напрягает их там, где она касается; все самое лучшее, он знает, происходит сейчас, впервые за полтора года. Он снимает ее руки с себя и прижимает к кровати. Она вдруг начала расслабляться, таять на глазах. Почувствовав неладное, он заглянул в ее лицо. – Грейнджер, что… Заснула. Только блаженная, мягкая улыбка застыла на губах. Какая, в принципе, всегда играла на лице в комбинации со стыдливо опущенными на ногти глазами, когда учителя хвалили ее. – Заснула… – повторил свои мысли вслух Драко. Он осторожно отполз назад и сел на кровати. Надев обувь, поднялся, потянулся и, уперев руки в бока, посмотрел на Гермиону. Вот и пришло время уходить. Все практические функции он выполнил. Хотя нет. Он протянул ее руки вдоль тела, чтобы не затекли во время сна. Иначе проснется и даже руки поднять не сможет, так они отяжелеют. Еще и испугается. И пить больше не будет. Это плохо. Настала пора признаться самому себе, что ему нравилось все то, что она творила за эту ночь. Кстати о последствиях выпитого вина… Он порыскал по шкафчикам, нашел стакан, наполнил водой и поставил на прикроватную тумбочку. Осталось только таблетки от головы. Он повертелся и тут в шкафу обнаружил коробочку с надписью «Парацетамол». Он покрутил ее в руках. Наверное, что-то магловское. Он достал инструкцию. В глаза сразу бросилось «Обезболивающее при… головных болях». То, что надо. Он положил коробочку на тумбу. Гермиона во сне перевернулась. Наклонив голову в сторону, он подошел к ней еще раз и накинул на нее одеяло. Довольный своей работой, он повернулся и пошел к выходу, как вдруг услышал: – Спасибо, Кормак… Он почувствовал, как медленно опускаются уголки его губ вниз. Он резко обернулся. Ему вдруг захотелось ударить ее чем-нибудь. Желательно большим. И желательно сильно. И больно. «Ах да, Кормак… Как я мог забыть» – повторял одну и ту же фразу в голове, когда спускался по лестнице. – Дра-ако, – жалобно позвала Гермиона сквозь сон. Но Драко уже давно ушел. Он шел, и ничего не было в его голове. Ни единой мысли, даже бессмысленных слов. Только какие-то мелкие точки, черные, белые и серые, вились роем, словно экран телевизора, когда сигнал, связь теряется, обрывается и исчезает. Точки были не в голове. Он остановился и схватился за стену. Точки мелькали перед глазами, куда бы он ни посмотрел, и чем чаще он бегал глазами по пространству, тем больше их становилось. – Что за черт… – прошептал он и тут же вскрикнул: – Ай! Что-то укололо его ниже лопаток. Он попытался сделать шаг, но ноги мгновенно стали ватными, а потом налились свинцом и подкосились. Он упал на колени на лестничной площадке. Его колотило. Тошнота встала поперек горла. То жар, то холод сменялись, как картинки в рисованных мультфильмах; его прошибло холодным потом. Он поднял руки перед собой – они, белее прежнего, мелко тряслись. Он чувствовал свою ничтожность по сравнению с уходившим наверх потолком. Почему потолок уходит? Он спешит куда-то? От высоты голова закружилась, в глазах почернело, и Драко повалился на плитку. Последнее, что он помнил, это холодный пол, как сильно ему хотелось к Гермионе, которая совершенно наглым образом видела десятый сон, пока он тут страдает, и как его подняли над землей.