Слишком острый

Выдвигаться обычно приходилось где-то к одиннадцати, и прибытие получалось к двум ночи. За нудные часы ожидания возможности встать на ровную землю, можно задремать. Обычно Ё так и делал, просыпался за пару минут до конца пути и сонный, зябкий ждал такси. Этой ночью каждая мышца в теле была напряжена до предела, гудела, отдаваясь головной болью. Виной тому был секрет у ног, у всех на виду, глупая обманка, которую мог бы выдать случайный шорох. У сидения два толстых чемодана с ручкой, повёрнутые вентиляционными дырками к борту, прочь от глаз пассажира напротив. Ё пытался убедить себя, что там какая-то кладь, личные вещи, чтобы притворство выходило правдоподобнее, но положить их в трюм не разрешил. — Ну ничего, парни, найдутся! — крякнул Добро, не оборачиваясь от руля. — Думаете, много где в порту могут гаденыши спрятаться? А вот хрен! Это ж вас отозвали, когда в лодке моей шерсть нашли, вот теперь будут выяснять — далеко сбежали, близко… Они ж эти — дикари! Нет, ну трёх эксгибиционистов на улице точно заметят, тем более каких! Зато, вот, Ёр, бабушке своей время полностью посвятишь. Ёшка пусто уставился в пол, в малиновые босые ноги. Чувствовал, как Краткий сверлит его макушку. Конечно тот не успокоится, все же сиреневый хорошо так подпортил дела его семье, ещё и переступил закон своей выходкой. В горле пересохло. Колени затекли от поставленных на них локтей, фаланги пальцев чуть не выворачивались от сцепленного замка. — В прошлый раз тебе не нужно было столько сумок. Ё поднял голову и заметил, как взгляд Краткого скользил по клади. Уголки сиреневых губ нервно дёрнулись, и он выпрямился. — Не рассчитал потребности. Я же тут всего два месяца. — Жаль, на твоё появление это событие и выпало, — притворно сочувственно выдавил красный, закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку сидений. Та была не высока, но вывалиться просто так не получилось бы. — Мгм, похоже, в жизни обджектов случилось что-то радикальное, раз они решили сбежать именно сейчас, — Ё помолчал. — И псевдопсихологическая помощь им не помогла. Воцарилась тишина. Они столкнулись взглядом, молча выискивая в неподвижной позе друг друга намёк. Ё с целью скинуть ответственность, Краткий — разоблачить. — Ой, ну Иж, Ёрин, что вы как кошка с собакой! — ворвался Добро на повышенных тонах. — Ясное дело, никто из нас не мог и подумать, что им это в голову взбредёт. Обджекты же по природе недалёкие такие, напрасно, что права имеют. Ничего, поймут, вернутся в свой мирок примитивный, и никто в этом не виноват! Ну недоглядели, с кем не бывает! — Я уж точно отношения к этому не имею, — фыркнул Краткий. — Мне смысла нет. — Между прочим, мне тоже только ко злу, — пробормотал Ё. — Ну вот и порешали! — весело подытожил Добро, в то же мгновение клацнув чем-то, и гул мотора возрос, перебивая любой шум. Ё отвернулся, качнувшись при толчке и удержав чемоданы на месте. Кто-то тихо замычал, что уже не различалось за рёвом двигателя. Ёшка тяжело вздохнул, наблюдая за таявшим на горизонте островке. *** Кнайф не услышал свиста портовых кораблей, шума машин, треска голосов; мирно покачивался при подъёме по ступеням, крепче обнимая тёплое тельце на коленях. Укол усыпил его глубоко и надолго, подарив успокоение, впервые за последний месяц с лишним. Как в детстве, когда он забирался с Курасаном в густые дебри, мостясь в тесных сплетениях растений и похихикивая от представлений того, как все недоумевают, куда же они делись. Иногда тепло и тишина разморяли настолько, что они засыпали вот так, крепко и до утра, а потом бегали от оплеух и нудно выполняли поручения в наказание, радуясь, если снова оказались вместе. Курасан причитал и ругался, если Кнайф нечаянно на него ложился, хотя сам мог в наглую уснуть на клинке, еле оставляя возможность дышать. Сейчас же держать его на коленях было удобнее. Острый не проснулся, когда чемодан вдруг положили на бок и достали их двоих, уложив на что-то мягкое и упругое. Головы коснулась жёсткая мамина шерсть. Внезапно стало морозно, несмотря на заботливо накинутое сверху большое покрывало. Кнайф поёжился, нащупывая то, что раньше обнимал. Вместе с комком одеяла в руки попалась прежняя мягкая корка, он потянулся ближе, переплетаясь в ответных объятьях. Спокойствие вернулось. — Эй, отцепись от меня! Кто-то пихнул в плечо, потом схватился за клинок, грубо отпинываясь ногами. Кнайф недовольно промычал, сгинаясь от неприятных ударов. Снова раздался возглас, и острый разлепил веки, щурясь от света. Курасан выскользнул из рук, проехавшись по полу, и вскочил. — Не прикасайся ко мне, придурок! Кнайф сморщился, переворачиваясь, и протёр глаза, пытаясь прийти в себя. Воздух показался спёртым и грязным, с каким-то пресным, незнакомым ароматом пыли. Ни он, ни температура не напоминали пещеру, а уж тем более поляну. Взгляд прояснился, и тогда получилось разглядеть серую стену со стопкой каких-то палок. Ну как серую, по идее она была голубой с белым продольным узором, но выглядела совсем блеклой. Острый долго смотрел в неё, пытаясь понять, что это значит. Потом перекатился на спину и уставился в белый надтреснутый потолок. С одинаково голубыми стенами его объединяли прямые углы, слегка сглаженные такой же ровной отделкой. Ещё пару секунд тупого замешательства, Кнайф пытался идентифицировать то, что видел. Резкий подъём на руки обрушил ещё больше ровных, прямых вертикальных и горизонтальных поверхностей, очерченных фигур и непривычную линейность. Ничего зелёного, каменного, над головой не встретило бесконечно голубое небо, но, увидев его узкую полоску в окне за приоткрытой шторой слева от себя, Кнайф немного успокоился. Где он?! Спросонья голова закружилась, он попытался вылезти из-под белоснежного одеяла, но запнулся о неожиданный спуск и упал на спину. Оказывается, до этого он лежал на какой-то широкой прямоугольной подушке, немного возвышавшейся над полом, который оказался твёрдым и холодным. Кнайф пошарил по гладкой поверхности, попробовав поцарапать. Та слегка промялась под когтями. Курасан с мамой вновь начали ругаться, но тише, опасаясь непривычного помещения. Их настороженные голоса блуждали вокруг, сопровождаясь стуком по стенам, припаданием к полу и скрипом наваленным по углам хламом. Кнайф наконец поднялся и какое-то время просто стоял у «подстилки», в смятении оглядываясь по сторонам. Нерешительно подошёл к окну, встав на цыпочки, попытался взобраться на спиралевидную конструкцию под ним, отдававшую холодом, толкнулся и впечатался ладонью в стекло, отбрасывая штору. Место за окном выглядело странно: серое, такое же ровное и громоздкое, как комната, только твёрже и неуютнее. У высоких коробок с окошками и подвешенными пристройками, напоминавшими ту псевдомногоэтажку у болота, расположились короткие клочки зелени с вялыми незнакомыми цветами. На нескольких таких островках располагались решётчатые сооружения, поросшие то ли плющом, то ли виноградом. За ними стояли маленькие машины, чем-то напоминавшие маршрутки, как у Замазыча, только меньше, круглее и разноцветные, такие же тусклые, как и все вокруг. Кнайф застыл, с удивлением изучая пейзаж за стеклом. Хотя пейзаж это напоминало мало, разве что минималистичный, серый и непривычный. Пальцы ног соскочили меж прорех спирали, потянув острого вниз; тот снова упал, ухватившись за белый выступ под окном, но когти соскочили, и он шмякнулся на пол. За плоские линейные поверхности цепляться не очень удобно. Голоса несколько затихли, сойдя на шёпот. Кнайф придал этому значение только когда сам услышал шорох за стеной и обернулся. Брялок и Курасан припали к стене, забыв о опасениях и гневе, хотя по-прежнему Брялок шипела, если хлебный издавал хоть один заглушающий звук. Кнайф шатко подошёл к ним, непроизвольно сощурился, уловив какой-то бубнёж. Пришлось упереться в стену — само лезвие мало гнулось, — и голос стал разборчивее. — Ты с ума сошёл?! Типа, они сейчас тут? — незнакомец говорил нерешительно и как-то сдавленно, хотя ощущалось, что он негодует. Стеснение корёжило, вызывая неприязнь; представился кто-то хилый и неизменно похожий на отца. — Да, в той комнате, не кричи, — Ё различался куда хуже, в отличие от незнакомца, сдержанный и немного раздражённый. Они находились далеко не за стенкой, но не были отгорожены. — А что мне делать? Боже, да ты псих! Ё что-то сказал, но послышалось только «Куда». — Да не знаю я. Я вообще не думал, что ты на это решишься. Хоть понимаешь, какие у нас проблемы? — Проблемы у меня, и, если ты не хочешь с этим связываться, просто оставь меня, — тон повысился. — Я… Попытаюсь справиться и один. — Да куда я тебя оставляю?! Хоть думай, о чём говоришь, Ёш. Ну и впутал ты нас… Хоть понимаешь, какой срок грозит за кражу разумного имения? — голос стал ещё хрупче, но, в отличие от Ё, безошибочно угадывался мужским. «Разумное имение»? Это незнакомец про них? Что за бред, кому это дети могли принадлежать? Разве что суши-богу или… Кнайф вдруг вспомнил о посылках, но не успел это осмыслить. — Яо, блин, я не заставляю тебя в это лезть. — Просто… Молчи. Голоса умолкли. Шаги, они приближались, что-то за ними скрипнуло. Кнайф затаился, в страхе оглядываясь на дверь, но до неё не дошли, остановились у торца комнаты. Он не пошевелился, испуганно прикрыв рот. — Они здесь? Затихли, — от стены слышалось лучше. — Что-то пропустил, когда они проснулись… Зато, уверен, то, что ты назвал их разумным имением, им не очень понравилось. Яо, как назвал его Ёшка, что-то недовольно пробормотал, не став перечить. Брялок не выдержала, подбежала к двери и принялась биться о неё со всей силы. Кнайф вздрогнул, Курасан же зажал уши, прижавшись спиной к стене. — Эй! Выпустите нас отсюда! Ублюдки! — удары сопровождались злобными выкриками между особо сильными попытками. — Мам… — тихо мявкнул Кнайф, тут же заткнувшись от очередного рыка. Яо что-то изумлённо прошептал. — А что объяснять?! Предатель! Что ты собираешься с нами сделать?! — услышала только Брялок. Она отскочила от двери, тяжело дыша. На толчки дверь не поддавалась, тогда мама вновь напрыгнула на неё, принявшись царапать, сцепив в клыках ручку. Когти вгрызались в древесину, оставляя массивные царапины. — Я вам детей не отдам… Этих гадёнышей, чёрт возьми, — зубы скребли хрупкий материал, ломая её, от чего ручка почти сразу ощутимо прогнулась с треском. Курасан, до этого оторопевший от громких криков, сполз по стене, ошалело уставившись на Брялок. Кнайф на цыпочках скользнул к двери, подняв руки с желанием как-то успокоить маму, от резких движений испуганно замирая. — Да они всех соседей разбудят! — Яо взволнованно хрипнул. — Может, и не всех. У меня шумоизоляция. Хей, Брялочек, спокойнее! — Ё подскочил к двери, вдруг сделавшись нежнее. — Помнишь, я говорил, что закончу испытания? Постой, просто послушай меня. Все те, кто на острове, в порядке, о вас я тоже позабочусь, это необходимо! Брялок не слушала, как-то вскарабкавшись на ручку, и уже остервенело царапала замочную скважину. Полоса глубоких царапин тянулась, особо выедая материал, похожий на дерево только в целых местах, внизу и вокруг замка. — Яори, неси ключи! Ёшка говорил ещё, но его слова не долетали до мохнатой, всё внимание сконцентрировалось на двери, когти выгрызали спрессованную стружку, та песком сыпалась на пол. Кнайф стоял в полуметре, опустив руки и не решаясь подойти. «Пыль» оседала белым пеплом на ногах. В какой-то момент послышался грубый скрежет и скрип, Брялок дёрнулась, клацнув ручкой, и соскользнула на пол, глухо стукнувшись боком. — Мам? Кнайф отшатнулся, потирая локоть. Брялок хрипло дышала, вытянув ноги. Он опустился, осторожно запустив руки ей в шерсть, длинную, спутанную. Пальцы коснулись шершавой кожи там, где жёсткий материал предмета переплетался с жизнью. Мама выпустила язык, глотая воздух, как большой волк, напоминающий маленького медведя, лежала и никак не реагировала, что-то пробормотала, переворачиваясь на спину. За дверью послышалась возня, звон, замочная скважина неохотно скрипнула, поддавшись только после пары толчков. — Кнайф, отойди… — шепнула Брялок, хмурясь. Он послушно поднялся и отскочил, когда в комнату влетел Ёшка, бросившись к лежащей. За ним из-за угла выглянула черная фигура с поникшим взглядом, тело которого сужалось перед головой, как буква «Я». Не сразу приметились какие-то тряпки на обоих: Ё в коротких серых (шортах?), а тёмный в будто цельной тряпке без рукавов, с узким горлом и широкими (штанами?). Яори переводил тусклые, блеклые глаза с одного обджекта на другого, беззвучно шевеля губами. Кнайф попятился и пришёл в себя, одарив его злобными прищуром, прижался к окну. Сердце колотилось в горле от ужаса, колени дрожали, но он старался не выдавать слабины. Симболар пугал, мысли путались, пытаясь понять, каким он будет. Мучитель, как К? Но он же друг Ёшки, разве у того могут быть такие плохие друзья? Ё их украл. Держал детей в пещере почти неделю. Вдруг он такой же, и просто хотел втереться в доверие?! Он хуже, чем К! Когда-то давно Кнайф это понял, но сиреневому удалось его одурачить! Грудь быстро вздымалась от поверхностных вздохов, Кнайфа затрясло. Сохранять настрой не выходило, он чуть не вскрикнул, вжимаясь в стену, когда чёрный двинулся в комнату. Яори поспешно отвёл вялый взгляд, заметив реакцию ребёнка, и стал осматривать следы на двери, качнул головой. — Я Живете позвоню, пускай Титора возьмёт, в строительный зайдут и к нам… Он исчез в проходе. Ё безуспешно пытался успокоить кряхтящую и сипящую Брялок, норовившую расцарапать голый торс, отчего пришлось схватить её лодыжки. В отличие от Кнайфа, держать её было сложнее. — Отцепись!.. Пусти… Пусти! — хрипела мохнатая, извиваясь. — Успокойся, ты ничего не повредила? Курасан так и не сдвинулся с места, только снова зажал уши, растерянно уставившись на происходящее. Сумбурно метался глазами от одного взрослого к другому, поджав губы и дёргая, как собираясь что-то сказать. — Пусти маму! — неожиданный вскрик. Хлебный молнией метнулся к букве, вскочив тому на спину, и принялся отчаянно колотить, пытаясь кусаться. Ё заёрзал, пришлось сменить хватку на ногах мохнатой, чтобы дотянуться до мелкого, и без усилий снял его, некрепко держа локтем. — Курик, подожди. Брялок недовольно покосилась на вырывающегося Курасана, затем на Ё, сделала ещё пару толчков и затихла у его коленей, с утробным рычанием выдохнула. — Хорошо… Но ты прямо сейчас всё объяснишь. Сиреневый кивнул, отпуская её ноги и позволяя встать, что сразу у мохнатой не получилось. Курасан тоже прекратил вырываться, перенимая злобный взгляд мамы. Ё сел, обведя взглядом присутствующих. Кнайф вздрогнул, но переборол себя и подошёл, как бы симб его не пугал. Не хотелось показаться перед семьёй совсем уж трусом. Ёшка хлопнул себе по колену, растирая висок, и начал. — Прямо сейчас шоу остановлено, и я с Кратким больше не имеем возможности появляться на острове до момента, пока вас не найдут. Ну, или в течении полугода. Он вцепился в колено, задумчиво смотря в пол. Полгода… Кнайф сглотнул, обернувшись на окружавшие его стены. Ровное и безжизненное… Перспектива провести в этом месте ещё хоть день вызвала отторжение. Ну нет, Ё нельзя доверять более. Он был хорошим, но может обмануть ещё раз. Как далеко они от дома? Захотелось вернуться туда как можно скорее, но К… Его нет там сейчас, но… Кнайфа снова затрясло. — Шоу не должно продолжаться. — Ё наконец разжался. — Выкрасть кого-то из вас было единственным вариантом потянуть время. Брялок недоверчиво вскинула бровь. — И почему именно мы? Думаешь, без меня эти идиоты протянут хоть день? — рычание. — Как раз по этой причине, — смешок. — Возможно, будь это кто-то, помимо вас, срок на поиски был бы меньше. Ты — лидер, Курасан тоже, и… Его должны были исключить. Хлебный ахнул и растерянно нахмурился. — Ты врёшь, это не может быть так! — злой блеск, он приготовил кулаки. — Курасан. — Ё повернулся, полный сочувствия. — У меня есть доступ к голосованиям на протяжении всего времени. Тебя исключили. Мне незачем врать. — Но за что, я… — он запнулся. Взгляд метался по присутствующим. — Что я сделал… Курасан попятился, испуганно уставившись в пол, сжался, кажется, понимая, в чём дело, мимолётно посмотрел на Кнайфа с видом, будто в ужасе закричит прямо сейчас. Стало не по себе. Острый отвернулся, пытаясь переварить услышанное. Без Курасана… Будь он нормальным, то точно радовался спокойствию, но то не сочетаемое ни с чем приемлемым чувство отзывалось жутью на мысль, что хлебного не могло быть рядом. Дыхание стало тяжелее, Кнайф оступился, еле удержав равновесие. Его колотил озноб, жар, пока терпимый, острый мог стоять, но коготки смерти впивались в кожу, не давая нормально мыслить. — Думаю, ты уже понял, — издали донёсся голос Ё. — Но почему Кнайф?! — терпение Брялок истекало. — Я… — Кнайф поднял голову, встретив взволнованный взгляд отвечавшего Ёшки. — Я бы не смог его оставить. — Гх-х, почему мы должны находиться здесь?! Почему ты говоришь так, будто в испытаниях замешан кто-то, кроме Краткого?! Почему мы просто не могли дождаться их конца, а?! — Брялок готовилась наброситься на того, и Кнайф снова уткнулся в пол, чтобы не видеть. Послышалась возня, её снова держали. — Потому что Краткий даже не главный. Мы не единственные, понимаешь? Это не закончится, никогда не закончится, пока вы в их лапах, пока это легально. Если вы сбежите, то подставите и себя, и меня. Ё повысил голос, заглушая рычание. Перемена оказалась резкой, ударила по ушам, заставив съёжиться, закрыть лицо руками. Кнайф тихо пискнул, отходя, шаги попадали в громкие удары сердца, пронизывая тошнотой и головокружением. Холодно, жарко, холодно, температура стала неразличимой за пеленой ужаса. Причина ускользала, становясь песчинкой на фоне мрака в голове. — Кнайф!.. Он вскрикнул, когда что-то огромное село напротив, не заметив, как упал к стене, отпихиваясь стопами всё плотнее, испуганно замотал головой. Кнайф умрёт, умрёт, он умирает… Скорый обморок сжимал горло, разгоняя поток до невозможности, острого разорвёт от напряжения, он лопнет и умрёт. Пик ужаса развеялся, становясь постоянным, риском задохнуться, который удалось переварить, частично вернуться в реальность, чтобы осмотреться. Ё уже не было рядом, он стоял в дверях, поняв, что его присутствие только навредит. — Мы поговорим в другом месте, прости… — раскаяние. Дверь закрылась. Кнайф свернулся, обнимая ноги, сухо всхлипывал в полной уверенности, что умирает. Впрочем, не впервые. Так гадко, так жутко, хотелось домой, в настоящий дом, не туда, где провёл последние несколько месяцев. Что-то важное, что и было его домом, покинуло поляну, кажется, даже раньше, чем К вырвал его остатки. — Почему ты постоянно ноешь? — сочувствие или отвращение — Кнайф не различил, как и сам вопрос. Курасан сел напротив. — Вс… Вс-сё в п-порядке, я сейчас… Сейчас всё… — язык заплетался, срываясь отчаянными вдохами. — Я в норме, я в норме, я в норме, я… Хлебный грубо потряс его за плечо, заставив разжаться. Кнайф протяжно заскулил, пытаясь увернуться от руки, но Курасан схватил его запястья, отдирая от лица. — На меня смотри! Острый послушался, закусив щеку, но от прикосновений потекли слёзы. Пробрало неприязнью к себе. Хлебный сжал зубы, взволнованно на него уставившись. Голова качнулась, смотреть было невыносимо. — Эй, я сказал на меня, прямо! Костлявые пальцы без когтей вцепились в край клинка, поворачивая его обратно. Кнайф сдался, смутно смотря вперед и толком не осознавая, кто перед ним. Кольнула обида, непонимание, растекающейся уже с новыми слезами. Губы дрожали, истерично растянутые, он шмыгнул носом. Курасан досадно шикнул, кусая губы, гадкой жалости стало больше. — Что ты видишь? Кнайф ничего не видел. Точнее видел, но не мог понять, что. Повторный вопрос заставил сфокусироваться на тусклых пятнах. Расплывчато очертилась фигура хлебного, загораживающая обзор. — Я в-вижу тебя… — голос дрожал, сдавленный от слёз. — И как меня зовут? — удовлетворённо протянул Курасан. — Ку… Кур-рик… Курасан, — исправился Кнайф, отворачиваясь от стыда, но его снова дёрнули. Курасан отстранился, всё так же держа. — Ага, и что за моей спиной? — За спиной… — острый поднял взгляд за рожки. — Стена… Синяя. Коробки ещё… — И? — И… — он снова хотел отвернуться, неприятно сощурился от очередного рывка. — Прекрати… Кнайф всхлипнул, уткнувшись в ладони. Плачь уже был не такой, страх смерти пропал, сменившись тоской и обидой. Действия Курасана только больше раздражали. Пальцы отпустили. — Эй, ну… Блин, подожди. Хлебный очутился вплотную, нерешительно замер, но всё же некрепко обнял с досадным вздохом. Острый захныкал, пытаясь отпихнуться. Курасан не должен был этого делать, Кнайф грязный, неправильный, глупый и мешающий. Из-за него все сейчас так переполошились. Он отвернулся всем телом, чувствуя, как хлебный всё прочнее держал, а запястья проходились по подбородку, собирая слезинки. — Н-не трогай, я… — Должно помочь, — буркнул тот. — Чашечке помогало. Без понятия, откуда это у вас. Кнайф перестал вырываться, тихо хныча. От своей убогости стало тошно, почему Курасан игнорировал её? Чашечка лучше острого, он не заслужил отношения, как к ней. Ей будет также плохо без Курасана, как и ему. Кто её успокоит? — Почему… — Потому что мне не нравится, когда ты так громко ноешь. Кнайф обернулся, сглотнув сопли. — Но я ведь тихо… — Всё равно раздражающе. — Курасан отвернулся, скривив рот. Острый замолк, вытирая остатки слёз. Он сидел, уронив ноги, и опирался на стену. Хлебный хотел отпустить, но Кнайф повёл рукой, и тот не стал. Надо было закончить объятия как можно раньше, но заставить себя это сделать не получилось. Острый виноват. Он хотел бы уткнуться в Курасана, но побоялся. Молчание. Дверь скрипнула, замок затрещал, упрямо не поддающийся после поломки. Хлебный мгновенно отпрыгнул от Кнайфа, как от прокаженного, тот лишь досадно вздохнул. — Кнайф, Курасан? — Ё распахнул дверь, за ним показалась мрачная Брялок. — Вы как тут? — Плохо, — Курасан раздражённо скрестил руки на груди. — Я даже не знаю, сколько времени мы провели не дома. Ещё и этот орёт днями напролёт. Кнайф ничего не ответил, обнимая колени. Паршиво, он бы провалился сквозь землю, лишь бы не мешать никому, но максимум, какой он мог — сидеть молча. Ё собрался зайти, но из коридора послышался оклик. — Они с минуты на минуту. — Да ну, так быстро? — опешил Ёшка, застыв в проходе. — Фавзи подбросила. Он хмыкнул и вновь обратил внимание на детей, сел на колени перед Кнайфом, на что тот съёжился. — Кнайфи, всё хорошо, ты в безопасности, — неуверенно начал сиреневый. — Здесь нет никого, кто желает тебе плохого. Острый не слушал. Помимо недоверия и пугающей обстановки мучила неловкость перед Курасаном. Тот будет смеяться! — Могу погладить? Ладонь нависла над клинком, Кнайф шарахнулся от неё, теснясь к стене, и отрицательно покачал головой. Ё не настаивал. Раздалось недовольное фырканье, Курасан с осуждением сложил руки, отчего сиреневый хихикнул и почесал его за рогом. Хлебный не сразу почуял подвох, поддавшись на касание, только после встрепенулся, сердито сбросил его с себя и попятился в угол, косясь на Кнайфа. Тот в смятении отвернулся, стесняясь встретиться взглядом. Тишина, давящая тишина и непонимание, он переводился с предмета на предмет, пытаясь найти хоть что-то знакомое. Коробки, какие-то плитки и балки, свёрток сетки, у стены деревянная конструкция из ящиков, дверок, на одном из которых зеркало. Кнайф где-то видел такую иллюстрацию или очень похожую. Кажется, «шкаф»? Материал многих предметов не походил на дерево или камень. Что-то гладкое и немного поблёскивающее, как керамика, но нет. Курасан рассматривал вещи вблизи, маяча на пути, оттого Кнайф невольно сфокусировался на нём, следя за перемещением. Тот не спешил уходить из комнаты, с интересом выглядывал за порог, но не более, снова возвращаясь к хождению кругами. Что-то не давало покоя. Тишина. Она была странной — слишком тихой. То есть, другой: ни тебе шелеста трав, щебета птиц, шума ветра, земли, воды, всё какое-то запечатанное, изолированное и такое же блеклое, как цвета. Скрипы, шлёпанье босых стоп Курасана по гладкому полу, откуда-то раздавалось непонятное тиканье. Тик, тик, тик… И шум закрытого пространства, дыхание щелей и углов, всего, что может пропустить воздух, иногда вздыхал и Ёшка. Тик, тик… Пришлось немного подождать, прежде чем послышался шум двигателя с улицы и незнакомое птичье урканье, хотя оба звука быстро оборвались, снова погрузив в глушь. Тик, тик, тик, тик… За открытой дверью донеслась возня, громкий стук, протяжный писклявый гудок, от которого Кнайф сморщился, и Ё резко подорвался на шум. Брялок переступила порог, настороженно скользнув к стене и отпихивая Курасана подальше от двери. Какие-то щелчки, Ёшка радостно воскликнул, появились ещё два голоса. — О-ох заждался ж ты! Ну, показывай, что там у тебя по дверям и зверям, а, Юр. — звонкий девичий голос, стелющийся густым древесным соком. — Так давно не виделись! Я на острове думал, с ума без вас сойду, ещё же рейс задержали. Гнусавый смешок незнакомого голоса, который до этого только поприветствовал Ё совместным долгим «О-о!», и неразборчивое бормотание. Его сбивчивое звучание вызывало беспокойство. Кнайф слышал что-то подобное… Интерес перебил страх, и острый оттолкнулся от стены, на ватных ногах подбираясь к источнику. — Да-да, рассказывай новости, ну! Я жду. — что-то цокнуло по полу и зашерудило. — Тоня, куда лезешь, прям под каблук! Протяжное бархатное мяуканье, Кнайф удивлённо прислушался. Неужели что-то знакомое? Хотя коты с острова точно мяукали погрубее. Приближающиеся шаги заставили напрячься. Брялок ощетинилась и, прижав уши, попятилась от двери, но никто не вошёл. Дети затаились, и в проходе наполовину появился Ёшка. Он опустился на колено, подзывая рукой. — Ребята, идите сюда. Я должен познакомить вас с одними симбами. Они не навредят вам, а если и навредят, то пожалеют об этом, — сиреневый усмехнулся, смущённо хихикая. Казалось, таким он становился только с обджектами; тогда, за стенкой, он каждый раз слышался другим, и Кнайфу это не нравилось. Он так и держался справа от двери, не отпуская опоры. Первой подошла Брялок, вся, одичало съёжившись, ступила за порог, за ней шатнулся Курасан, но замер, с вызовом ожидая Кнайфа, тогда пришлось идти, чтобы не опозориться. Сердце бешено стучало, застревая в горле, ноги подкашивались от пугающих картинок, которые рисовались в голове. Непременно кроваво-алые, с вытянутыми зрачками, хищными и омерзительными взглядами, скалятся и высматривают новую жертву. Черти, клыкастые и зубастые, ещё хуже К, но точно похожие на него. Кнайф раньше задавался вопросом — почему Ё и монстр общались и были близки. Казалось, им нечего делать вместе, К слишком плох для такого, как Ёшка, но они были заодно. Значит, другие знакомые сиреневого такие же гнусные! Он исключение, он и его Яори. Но кто сказал, что они тоже не монстры?! За порогом его встретило нечто, никак не вяжущееся с фантазиями. Болотный и серый симболары суетились на пороге. Первый складывал бордовую обувь, схожую с обрезанными под корень сапогами, второй в шлёпках смутно оглядывался. Болотный сплюснутый и широкий, формой похожий на букву Ж, хотя нижние лучи, более узкие, скрывались под одеждой; в длинном белом переднике с цветочной кружевной каёмкой и голубой накидкой под ним, под которой шла более тёмная юбка, слегка распираемая более узкими нижними лучами буквы, на срединном конце головы повязан цветастый платок. Тёмно-серый вытянутый, как буква «Т», и менее наляпистый — в чёрных шортах и мятой жёлтой майке с пятном на боку. Шерсть растрёпанная, тощий и нескладный, он почёсывал макушку, мутно изучая детей, потом глупо улыбнулся. Что-то в его взгляде напрягло, отдалённо знакомое, Кнайф не мог понять, что и почему оно так пугало. Он попятился за спины старших. — Знакомьтесь, это Живетя и Титор, а это Брялок, Курасан и Кнайф. — Чё они у тебя такие голые? — гнусавый смешок, серый повернулся к Ё. — А, это… Одеть пока не успели. — Тот смущённо пожал плечами. — Это же ещё мерки снимать, по магазинам бегать. У меня детской одежды нет, тем более на обджектов. Болотный поднялся, или поднялась, учитывая, что женский голос серому не принадлежал, удивлённо посмотрев на детей. От её глубокого взгляда не появлялось то же дежавю, но теперь на Кнайфа смотрели все симбы. Не только на него, но на него тоже! Ком в горле разбух, давя на язык, распирая виски. Смотрят, смотрят, смотрят! Они опасные, острый на их территории, взаперти, здесь негде прятаться. Он скосился за них, лихорадочно ища путь на волю. Ё уже проворачивал ключ в замке, так что двери не вариант. Болотная подскочила, всплеснув руками. — Батюшки, какие детки хорошие! И это ты ещё шутил, что я воровка! Брялок оступилась, ощетинившись и закрывая собой младших. — Вообще-то не шутил. — Ё помрачнел от энтузиазма подруги. — Ну Ёра, так дела не делаются, ты их хоть кормил? — Они только проснулись!.. Болотная очутилась у него. Только сейчас Кнайф понял, что стоявший до этого тенью у двери Яори, которого он сразу не заметил, куда-то пропал. Серый, наверняка Титор, воспользовавшись отвлечением, подошёл к детям с кривой ухмылкой и прищуром. Острый поморщился, почуяв неестественный кисловатый запах, и пригнулся. Захотелось поскорее убежать, лишь бы Титор оказался подальше. Тот взъерошил стоящую на голове шерсть, снова хихикая. Глаза, большие и непонятные. Расширенные, глубокие, и мысль о том, чтобы тонуть в них, вызывала панику. Кнайф видел такое, разное, но не мог вспомнить. Что-то переплеталось в единое неприятное воспоминание. Эмоции и внешний вид почти параллельны. Серый протянул руку погладить Брялок по голове, на что незамедлительно последовал рывок и шипение. Кнайф заметил, что Курасана рядом не было, его шлёпанье по полу слышалось позади. — Титор. Осуждающий голос Яори в глуби комнаты стал неожиданным. Увидеть за поворотом коридора его не получалось. Титор вздрогнул и обернулся, одёрнув руку, уже под пристальным вниманием Живети и Ёшки. Болотная нахмурилась. — Не пугай их, — начал Ё, но она его оттолкнула. — Он вам что-то сделал? Живетя метнула взгляд в детей. Кнайф сильнее съёжился, не желая ничего говорить. Вдруг аукнется. — Ну же, — она вопрошающе и всё так же серьёзно склонилась в бок. — Вот ты вот… — щелчок пальцами. — Кнайф! Что тебя так напугало? Брялок и Курасан обернулись. Ещё больше взглядов… Испытующих, пронзительных, ещё немного, и его затрясёт. Но нужно держаться. — У него взгляд странный… — пробубнил Кнайф, сжимая кулаки и затравленно смотря в пол. — И запах, и… — Вот как… — Живетя протяжно кивнула, медленно и угрожающе поворачиваясь к Титору. — Ты же говорил, что не брал сегодня? — Ну, — тот широко распахнул глаза, сведя губы, — я и ни грамма, правда! Он то ли пищал, то ли не вдыхал. — Титор. — Она сжала кулаки. — Да что ты начинаешь, зрачки могут и несколько дней… Хлёсткая пощёчина, серый согнулся, хватаясь за челюсть, жилистые ноги подкосились не в силах держать. — Что я говорила тебе, а?! Урод, да ты и дня без них протянуть не можешь! — Ебанутая?! Да чё я сделал! Снова удар, уже в грудь. Кнайф согнулся, вспоминая домашние ссоры, драки, наказания, перекошенную от гнева Брялок и жжение от «розги» с наконечником. Снова крики, лишний шум, но этот не казался обыденным, а пугал. Незнакомцы, неловкость от созерцания перетекала в неизвестность. О чём они? Почему? За что? Ё, до этого стоявший где-то с Яори, подскочил к детям, охапкой заталкивая обратно в комнату, подальше от шума. — Идиот, да ты хоть помнишь, как в ногах у меня ползал?! Кнайф сразу же забился в угол под стопку накренённых к стене обрезков досок и иных продолговатых пластин, накрыл голову руками, пытаясь успокоить поступающий срыв. Второй приступ ему ни к чему, и так стыдно перед всеми за неудобство. Если бы он не ответил, всё было бы спокойно… Что-то пролетело, затем подал голос Яори, но неразборчиво. Ё засуетился, собираясь вернуться в коридор, но Брялок легонько куснула его за палец, заставив обернуться. — Эй, что между ними случилось? Про что они? — Вам не обязательно знать, — замялся сиреневый, взъерошив ей макушку, и поспешно покинул комнату. Дверь захлопнулась. — Заткнитесь оба! Вы хоть видели, до чего мне детей довели?! Титор, ты… Боже. Позже поговорим, и точно не в моём доме! Я вас не за ссорами позвал, мне помощь нужна. — Прости, да, — рыкнула Живетя. — В отличие от некоторых, я слово держу. Протяжные возмущения гнусавого. По полу застучали крупные предметы в хрусте пакета, шаги приблизились к двери. Скрип, Кнайф вбился под навал, что-то в нём угрожающе пошатнулось. Втискиваться дальше некуда, пришлось наблюдать, как те двое незнакомцев заходят в комнату, обступая дверь. На полу какая-то жестяная банка, кисти, лоскуты чего-то жёсткого, кусок той недодревесины с крошками внутри. Появился и Яори, они все что-то обговаривали, пока Ё снова уводил детей из комнаты. Очередь дошла до Кнайфа, тот бы остался, но стыдно, что Ёшка будет его уговаривать, как какого-то… Жалкого и трусливого. Поплёлся за ним, пробежав мимо двери и стараясь ни на кого не смотреть. Кнайф облегчённо выдохнул, когда шарканье инструментов и голоса остались позади, где незнакомцы латали, затирали и красили, а перед ним… — А-а! Брялок отскочила, он по инерции метнулся в бок, зацепившись за что-то пушистое. Оно заорало, цепляясь когтями в ногу, вонзив крошечные клыки и нанося град ударов задними лапами. Кнайф свалился, дёрнув ногой, отчего существо слетело и шмякнулось с повторным визгом, сразу же вставая на все четыре лапы и выгибаясь дугой. Ошалевшая кошка припадала к земле, вертела головой, пытаясь уследить за всеми тремя, и отступала. Она выглядела странно по сравнению с теми, которых видел Кнайф. Шерсть чёрно-бело-коричневая, ещё и длинная, пушистая. А, может, это не кошка? Какое-то другое чужеземное животное. Кнайф отполз под аханье Ёшки. — Ой, Тонечка! Он опустился на колени и протянул руки к перепуганному животному. То охотно юркнуло в его объятия, снова обернувшись на ребят. Острый нахмурился. Давать имена животным? Ему это показалось глупым. — Бедная моя, перепугалась так. — Ё поднял её к лицу, запустив пальцы в шерсть. — Это Тоня, кошка моя. Тонечка зарычала, после поглаживания по голове ткнулась в сиреневую шерсть, продолжая клокотать. — Кошка? — Брялок недоверчиво сморщилась. — Брось, вообще не похожа! Ё поднял бровь, а Тоне, видимо, надоели ласки, и та попыталась выскользнуть. Лоб смешно натянулся под ладонью, делая морду раскосой. — С чего это? Самая настоящая стопроцентная кошка. — Он поставил Тоню на пол. — Чушь, кошки серые и полосатые, а ещё у них шерсть покороче. — Это дикие такие, а она домашняя, — хихикнул Ё. — На помойке, конечно, нашёл, но всё равно одомашненная. Брялок скривилась, с пренебрежением покосившись на мелькнувшую мимо кошку. — Выглядит, как игрушка какая-то… — Ай, не трогай меня! Все обернулись. Курасан отскочил от Тони, потирая хлебный бок со следами от клыков. Кошка пригнулась, резко пробежалась и вцепилась в тощую ногу. Курасан вскрикнул и свалился, пытаясь отбиться, Тоня намертво прилипла к боку, рыча от любой попытки. — Уберите её! — хныканье. Кнайф бы посмеялся с того, как глупо хлебный проигрывал какой-то ненастоящей кошке, но навеянное напряжение не давало расслабиться даже на секунду. Показалось, что Тоня действительно могла съесть Курасана, и тогда бы у Кнайфа осталась только Брялок. Хотя он понимал, что это полная чушь, не мог выбросить из головы. Ё дал Тонечке по морде и забрал, острый облегчённо выдохнул. Приговаривал что-то, но Кнайф не слушал, прикованный к сердито забившемуся под массивную спираль хлебному. Царапины на боку, небольшие дырочки; на них проступали густые тёмные капли с красноватым оттенком. Острый помнил их вкус, чуял запах и исходящие ленты крови. Курасан ранен, что плохо и больно, но Кнайф думал о том, как бы приятно было пустить больше бордовой жидкости. Причинить боль, которую чувствовал сам, поквитаться, разрывая на кусочки и заставляя страдать, выместить всё то, что накопилось, очиститься от груза. Курасан не сможет ему противостоять, если приложить достаточно усилий. Он слаб по сравнению с Кнайфом, так же, как Кнайф по сравнению с… Паршивые мысли. Поток удивления и ошарашивающих событий остановился, дав волю эмоциям, которые никуда не деть, лишь копить, пока было не до них. Гости не уходили, о чём-то переговариваясь на кухне, но на этот раз закрыли дверь, лишая возможности хорошо расслышать, а Кнайф и не собирался. Он вжимался в шершавую ткань дивана в углу у смежной стены. Застилала пелена слёз, крупными редкими каплями скатываясь по клинку. Хорошо, что Курасан ушёл подальше от кошки, а вслед за ним и Брялок, раньше, чем случился приступ. Острый вяло утирал щёки, уже не зная, от чего плачет. Горькая пустота выжимала остатки своей гадостью. Зато он больше ничего не вспоминал. Дверь кухни скрипнула, несколько пар ног прошаркали, продолжая говорить. Кнайф вдавился в угол, заткнув уши и мелко потрясываясь. Он закусил губу, нахмурился, лишь бы перестать ныть. За последние месяцы немного, но он научился останавливаться. Голоса столпились у двери, звякая ремнями сумок, застёжками обуви и стуча каблуками. Его никто не видел. Входная дверь открылась, раздавая эхо, и шаги высыпали за неё. Кнайф бы выглянул из-за угла, но сковывала необоснованная боязнь. Ручка скрипнула, оповещая о закрытии двери, но кто-то всё ещё оставался внутри. Он направился к дивану. — Кнайфи, — мягко прозвучал Ёшка. — Как ты? Молчание, острый собирался с силами, чтобы нерешительно выползти из защитного угла, но вставать на ноги не пришлось: сиреневый уже сидел на корточках, Кнайфу оставалось сесть на колени перед ним. Шорты сменились на такие же, но темнее и из какой-то жёсткой ткани на ремне, и рубашку. — Плохо, — буркнул он, опуская взгляд в пол. — Мне… Мне очень плохо, но я наконец-то могу… — острый шмыгнул, утираясь запястьем. — Поплакать. Ёшка и так часто заставал его врасплох, как никто другой знал об этой слабости. Разве что меньше, чем тот, кто сделал его таким. Скрываться нет смысла. Ё молчал, наблюдая, как Кнайфа трясло от сдерживаемых эмоций, нерешительно протянул костяшки пальцев, на что мелкий отстранился, рвано замотав головой. — Всё в порядке, Кнайф… Я постараюсь доказать вам троим, что мне можно доверять. Но, понимаешь, я не смогу вернуть вас домой ближайшие месяцы, это опасно для меня и для вас. Сиреневый поднялся, переминаясь на месте. Кнайф вызывал жалость. Маленький, ноющий, он хотя бы поднялся, стараясь смотреть в глаза. Добродушная улыбка Ёши вновь всплыла на лице, словно он хотел успокоить острого. — Ты можешь рассказать мне всё, что хочешь. Обязательно поговорим, когда я вернусь. Кнайфу стало трудно дышать от нарастающего кома. Он вяло кивнул, стоя неподвижно, и скрылся в темноте кухни; как только Ё закрыл за собой дверь, заполз под стол. Весьма заманчивой идеей было выговориться кому-то. Ё не станет сердиться, по крайней мере не подаст виду. Кнайф попытался ровно дышать, в те минуты боясь издать хоть один шорох. Сердце колотилось в висках, успокоиться помогали только тишина и приглушённый занавесью свет. Ё выкрал их троих! Отобрал у них дом и близких, даже не планируя возвращать в ближайшее время. Может, там было несладко, больно и тяжело, но это дом. Родной… Знакомый… Теперь уже в уголках защипало от горести, стало противно, горло стянуло судорогой. Кнайф сжал кулаки и закусил внутреннюю часть губы, пытаясь держаться, но рыдать хотелось ещё больше. Он уже не понимал, от чего именно истерит, крупные капли катились по щекам, затекая в рот, скапливаясь на подбородке и падая на рукоять, добавляли зябкости. Почему нельзя просто не ныть! Почему нельзя как все — держаться? Как Чашечка… Лампчка… Мама. Скрывать, как Курасан. Почему от любого дурацкого случая так сильно переполняют эмоции. Идиот… Почему он такой нытик?! Кнайф уткнулся в колени и беззвучно зарыдал, глотая соль. Услышат его или нет — плевать. Он и так посмешище, очередными слезами хуже не сделает. Хуже уже некуда. *** Конец лета, а Ё уже мечтал о том, чтобы надевать куртки. Хотя бы лёгкие. Помнил те редкие летом прохладные дни и мечтал о весне, когда и дышалось легче и думалось хорошо. Шорты, майка — жаль, что он не мог облачиться в несколько слоёв юбок и передником с накидками, как это делала Живетя, но даже сейчас на неё косились и обходили стороной, перебрасывая сумки на другое плечо. Дело в одежде или характерной внешности — широко посаженные раскосые глаза, опущенные пухлые губы и слегка выгнутая переносица — неизвестно. Наркоман, цыганка, гот и «тот самый с телевизора» — прекрасная компания выйти в люди, не привлекая никакого внимания. Впрочем, в постоянном гуле машин и лабиринте быстрых фигур прохожих на них времени не было. — Что там у тебя по списку? Яори через плечо заглянул в экран смартфона Ёши. Тот пролистнул список папок, выуживая аккуратно оформленную заметку со списком товаров среди сотен таких же заметок с датами и итогами — прошлые заметки для выверенных походов в магазин. — Продукты, закупиться средствами гигиены, бытовой химией. — И кошачий корм, не забудь. — Он в продуктах. — Что-то меня кумарит. — Титор потёр шею. От Живети последовал незамедлительный тычок локтем под дых и ещё несколько сильнее после очередного бурчания «Да за что?». — Юр, посвящать его в это было плохой идеей, — шепнула она Ёшке. — Да хватит, — серый всплеснул руками, нехотя закатывая голову, морщась, будто от этого у него разболелись суставы, — ну с чего ты ведёшь себя так, будто мы пять лет не знакомы. Ёш-ш, объясни ей. Он с улыбочкой потянулся и хлопнул того в бок. Стоявший между Яори мгновенно опустил его руку, бросив немое осуждение. Ё растерянно обернулся, вздохнул, поджав губы. Небрежный вид Титора причинял дискомфорт, место от грязной зачесалось, и сиреневый безрезультатно попытался смахнуть чувство. У Титора на майке пятно, отвратительное, тошнотворное пятно, мятый и неприятный вид. Тесно, громко. Хочется принять часовой душ, чтобы смыть с себя беспокойство, Ё ритмично постукивал пальцами по запястью, следя за тем, чтобы подушечки правильно подскакивали и ложились с одним интервалом. Плитки, хаотичные разноцветные кирпичики под подошвой, вечно пересекаемые линии. Красный цвет опасности, на него наступать нельзя, огинай, чтобы ничего не случилось. Плитки, плитки, ноги, а что, если он нечаянно наступит на ботинок прохожему, отдавит все пальцы так, что придётся ампутировать. Нужно идти осторожнее и не наступать на красный, на окурки, у них рыжий фильтр, почти красный, мелкого мусора много, и не слушать, что говорят, не смотреть на Титора, у него вызывающий вид, навевает тревогу, как и красные плитки, и окурки, и это неопрятное пятно, слишком много всего, ещё Титор причитает под нос, у него хреновое состояние, с ним что-то может случиться, конечно, он под риском, и если не наступить на эту жёлтую плиточку, он умрёт. Дыхание замерло. Ё с ужасом посмотрел на жёлтое пятно в полуторах метров слева от себя, неумолимо приближающееся. Он сейчас отойдёт и наступит, и всё будет хорошо, нужно наступить. Ёшка отделился от группы, собираясь крупными шагами достать до точки, чтобы незаметно вернуться, но тут ботинки. Чужие ботинки возникли, возникли прямо перед носом, задавив цель, и если он двинется ближе, то непременно отдавит их обладателю пальцы, и он обогнул пешехода, сделав вид, что ничего не было. Плитка позади. Он не наступил. Сиреневого пробрало дрожью, горло заклинило без возможности глотнуть. Нужно вернуться, но он уже не помнит плитку, только хаотичный ряд! Плитки нет, она пропала так же, как скоро пропадёт Титор, потому что Ё его убил. Он всхлипнул со сдавленным скулом, впиваясь в телефон, норовящий выскользнуть. — Ёша, что случилось? Яори обеспокоенно положил руку ему на пояс, что немного привело в чувства. Ёшка дрогнул, мыкнув в ответ на неуверенный вопрос, и повернул огромные испуганные глаза на друга. — Плитка жёлтая… Я не наступил, — сипло выдавил он, опустив голову. — М-мне надо, но… — взгляд заметался по дороге. — Потерял… Яори закусил губу, следя за лихорадочными движениями, и усилил хватку. — Так, дыши глубже. Ты помнишь ряд? — затараторил он на автомате, сиреневый беспрекословно последовал инструкции, кивнул, тяжело сощурившись. — Сейчас ты наступишь на плитку в таком же положении и ничего не сбудется. Видишь, они все одинаковые. Ё снова закивал, цепляясь за друга и таща за собой к плитке. Наступил, но ничего не произошло. Как и до этого. Всё по-прежнему, Титор жив. Наверное, это сработало, но страх не отпускал. Сделано не до конца. Яори погладил по спине. — Лучше? Ёшка угукнул, толкая Яори к остальным и судорожно зарылся в барсетку. Почему в этот раз было так страшно? Почему тревога всё ещё не отпускает. Он не заметил, как начал пересчитывать перегородки отделений, остервенело пытаясь выгладить стенки сумки, но всё-таки достал органайзер с таблетками и полулитровую бутылку воды. В день можно разок, когда приступ достаточно сильный, в отсеке должно было остаться три таблетки — две белых и круглых адаптола, которые сейчас ему были нужны, и продолговатая пилюля флуоксетина, но почему-то их там было две. Четыре таблетки в отсеке. Ё растерялся, решив, что открыл не тот отсек, но нет, все таблетки там, будто он не принимал их утром… Он не завтракал. Он забыл про распорядок и не принял одновременно с этим препарат. В горле застрял крик, Ёшка готов был задохнуться, смотря на нетронутый отсек в органайзере. И снова обеспокоенный вопрос от Яори. — Я не принял лекарство в восемь. — Но ведь его можно в любое время суток… — Я не принял их тогда, когда всегда принимал, тогда, когда должен! Ё панически повысил голос, чем привлёк внимание Живети, Титора и, кажется, несколько прохожих недобро на него покосились, трясущегося и напуганного. Яори обречённо вздохнул. Такое случалось не впервые. Сиреневый с нетерпением ждал действия залпом выпитых трёх таблеток — в отсеке осталась только одна флуоксетина, — пока заправлял покупками, для которых как раз позвал приятелей с собой, чтобы дотащить пакеты со всем, что понадобится после двух месяцев отсутствия. Ё ликовал, когда транквилизатор наконец подействовал, и постоянные тревоги отпустили. Да, по рецепту нужно принимать всего одну таблетку за раз, но он не пил их на ежедневной основе, а прописанный когда-то гидазепам давно закончился, как по программе, так и чуть позже в домашней аптечке. Не пропадать же добру. Телефон в барсетке разразился звонком, заставив рядом идущего Яори содрогнуться. Ё недоумённо окинул дисплей и нахмурился, принимая вызов. — Чеп, что надо? Если там какой-то срочный перенос, мы не придём. — Он зажал телефон плечом, перекладывая пакеты в одну руку. — Дел по горло, я предупреждал. — да нет, просто напротив меня за стойкой сидит очщень важная фигура и пьёт чщетвертый бокал мартини за полчщаса, — донёсся нарочито смягчённый акцентом голос с лёгкой шепелявостью, лениво тянущийся, будто ни разговор, ни посетитель не могли пошатнуть спокойствие говорящего. На фоне слышалась глухая флейта с гуцинью, тягучие и сонные под стать голосу. — На втором она накричщала на моего сменщика, а третьем требовала тупоголового звездоглазого. Вот, даже не знаю, чщто с этим гостем делать. Глаза округлились, брови поползли ещё ниже; Ё выхватил телефон, поднеся к лицу, и зашипел. — Как давно у тебя Аз?! — Аз? Что она там забыла?! — шёпотом вскрикнула Живетя, проталкиваясь к трубке, на что Ё закрыл динамик. — Небось снова тебе за Киру предъявлять будет. — Да нет, обычно ей минутного звонка хватало, если только Кира не натворила что-то крупное… что вряд ли, она хороший работник. — Эй! — приглушённо. — В общем, заберите её. Мне не интересно какие у вас дела, просто заберите. Наливать ей больше, — зевок, — не будут, а я вообще должен был спать. — Ну, внеплановая пьянка? — Титор захихикал, тут же получив от Живети по затылку. Ёшка обречённо вздохнул. — Я поеду один. Детей у порога не было, так что Ё лишь оставил сумки — тащить пакеты глупая затея, — и отправился в бар. Приглушённый свет и тихая музыка делали место до невозможности скучным, при свете дня блеклые стены с имитацией прорех кирпичной кладки и постеры без подсветки ничем не цепляли, мешаясь в кашу, чему способствовал задымивший пол помещения кальян. Если приглядеться, становилось ясно, что паутина трещин на кирпичах не трещины вовсе, а рисунок ветвей с точками красных, жёлтых, розовых лепестков в переплетении змеевидный драконов, в постерах же между рокерами и поп-артом проскакивали неоновые изображения гусеничных китайских доспехов и чудаковатых сморщенных лиц. — У меня хреновый день, ты понимаешь?! Ёшку привлекла слегка подбитая пьяная речь с другого конца помещения, прячущаяся за угловым декором стойки. Аз фырчала, злобно сжимая кулаки и потрясываясь. Было видно, что головы алкоголь коснулся самую малость, но этого уже хватило для краснеющих под рыжей шерстью щёк. Пухлые бёдра, треугольником сводящиеся к макушке, очерчивала плотно сидящая кожаная мини-юбка, сдавливая бока и делая фигуру вытянутее вдобавок к по-мальчишески длинным ногам. Глубокие шнурованные вырезы оголяли срез бёдер, Аз изредка покачивала ими, недовольно сложив руки на груди и изредка бурча. Ё вздрогнул от очередного цоканья низкой туфли, переведя взгляд на спокойно сидящего за стойкой Чепика, не обращающего внимания на гостей. Травяного цвета симболар, отдалённо напоминающий «Ч», если не обращать внимания на острые иероглифические завитки ушек и тела, скосил узкие глаза к судочку в руке с противного вида содержимым из ростков, риса и ещё чего-то длинного с кусочками овощей, сдобренного тёмным соусом, поддевал палочками и неспеша отправлял в рот. Подхваченное чудом не валилась на тусклую рубашку со съехавшим галстуком-бабочкой. У стены теснился неизвестный в чёрно-белой рабочей форме. Чепик первым заметил жданного гостя, зашедшего Аз за спину, отчего узкие веки на мгновение приняли обычную форму. — Ну наконец-то, — пробормотал Чеп, не отрываясь от трапезы. — Теперь это твоя забота. Рыжая недоумённо обернулась; брови поползли к переносице, рот скривился в раздражении, когда двое пересеклись. В притупленном взгляде оставались злость и осознанность, она резко схватила Ё за руку, потащив к помещению для персонала за углом импровизированной сцены, огиная барабаны и микрофон. — Эй, но ведь!.. — нерешительно возразил сменщик. — Ты наш’у звезду забыл чшто ли? А, у тебя же только первый рабочий месяц, — хмыкнул Чеп, заглатывая очередную горсть. — Им можно. Пролетев через облако кальянного дыма, Аз затолкнула Ё в узкий коридор и громыхнула дверью вопреки стопору, за шиворот протащила дальше, к гримёрке без камер, по пути включая свет. Для пьяной женщины в ней было много мощи. Они оказались в небольшой комнатке с диваном и парой простеньких трюмо впритык друг к другу, на напольной вешалке висела чья-то куртка, по столам разбросаны косметички, а на спинке дивана разлёгся полосатый чёрно-белый ремень. В приглушённом свете лампы обои становились почти оранжевыми. — Зачем ты это сделал?! Ё поморщился, грубо отпихивая Аз, но та только пнула его кулаком в плечо. — О чём ты? — Не притворяйся, будто это мог провернуть кто-то другой. Ты хоть понимаешь, что это значит для моей репутации?! Рэ… Репутации моей компании, идиотина! — она тряхнула головой, пытаясь взбодриться. — Я только вернулся с работы, думаешь, я в курсе новостей?! Объясни, в чём дело. — С рабо-оты. Врать так и не научился. В твоей работе и дело: украсть трёх обджектов, трёх! На кону предвыборной кампании. — Да с чего ты взяла, что это я, истеричка?! — она его проигнорировала. — Программу смогли выдвинуть без рисков только из-за стабильного политического положения. Блять, только репрессии перетерпели… — Аз схватилась за виски, болезненно мыча. — Тут есть где-нибудь вода? Меня от нервов жуть как мутит. — Вот именно, у тебя уже нервоз, авторитетно заявляю, — буркнул Ё. — Любишь диагнозы ставить, недо-психолог. Он в два размашистых шага добрался до трюмо, по привычке зажёг приклеенную к раме зеркала светодиодную ленту, выдвигая меньший ящик. Зашуршали разноцветные невидимки на дне ящика, обёртка от конфеты, булькнула стеклянная бутылка. — Вот. — Я вообще-то воду попросила, мне выпивки достаточно. — Аз недоумённо отстранила протянутый напиток. — Это она и есть, Живетя стекляшки выбрасывать не любит. Понюхай. Ё всучил бутыль, переведя внимание на беспорядок на столе. Пальцы сами потянулись перебрать выпотрошенную косметичку и сложить всё ровно, по кармашкам, да так, чтобы правильно легло, иначе паззл начинался вновь. Аз поводила горлышко перед плоской переносицей, нахмурившись, запрокинула. — Передай ей, что водка всё равно чувствуется. И вообще… Серьёзно. Если информация о пропаже просочится в массы, спокойствие рухнет. Да уже. Сначала происшествие в порту, теперь это. Мы не сможем продвинуть программу даже на начальных этапах, если обджекты снова станут угрозой. Да, можно хоть смертную казнь пропихнуть в обёртке общественных улучшений, но нужно знать меру, и ты это прекрасно понимаешь, рваный, и сам хочешь изменений! Снова болезненный тычок, но уже в макушку, над которой и парили «оборвыши». Сиреневый закатил глаза, поджав губы. Аз догадливая, пропустит мимо ушей любую попытку солгать, но лучше уж отмалчиваться сейчас. — Я всё ещё не могу понять, при чем здесь я, — он скрипнул зубами, всплеснув руки. — Как я мог это провернуть, по твоему?! Может, те обджекты с порта и замешаны в этом. Я так же ничего не понимаю, как и ты. Аз застыла, неверяще уставившись; веко дёрнулось, и она вцепилась в его плечи, яростно тормоша. Лицо перекосило от праведного гнева. — Очнись, дурик, что за бред ты несёшь?! На допросе будешь такую же околесицу молоть?! Это безрассудно и тупо, я могу помочь тебе, пока не поздно. Просто верни их, и мы всё обгрунтуем, я сделаю всё возможное! Тебя посадят, бестолочь, тебя и каждого, кто подвернётся под руку. Пожалуйста, послушай меня хоть раз! Я не хочу проблем! Она тараторила с бешеным взглядом, почти дрожащая от напряжения, лишь бы достучаться. Её слова отрезвляли, заставляли задуматься о том, а действительно ли Ё справиться. «Ещё можно повернуть назад, у тебя есть ещё один шанс одуматься». Одуматься и оставить всё как прежде, избавиться от обджектов, как от поспешно подобранного котёнка, которого родители не разрешили оставить дома, и теперь придётся нести его обратно, как бы громко он не плакал и мяукал. Курасан отворачивался и ёжился, если чувствовал подбирающуюся смуту, Брялок пригибала уши и смиренно опускала голову, не издавая ни звука, Кнайф сжимался, стараясь исчезнуть, свернуться как можно плотнее. Не только они, некоторых уже не вернуть. Если испытания продолжаться, он не сможет смотреть им в глаза и ждать конца. Ё стиснул зубы. — Аз, хватит. Ещё раз повторяю: я здесь ни при чём, — он сглотнул, стараясь оставаться спокойным. Хватка стала слабее, пальцы разомкнулись и Аз тут же замолчала. Смятение, непонимание, возмущение, гнев сменился за несколько мгновений, пока она отходила. Кулаки сжались. — Сдались тебе эти чёртовы дикари! Что ты в них нашёл?! В этих странных магах, — вопли, Аз яростно затёрла глаз и тут же осеклась. — Чёрт, макияж… Она бросилась к трюмо, мешая идеально собранную Ёшкой косметичку, выхватила подводку, судорожно исправляя потёкшие стрелки. Сиреневый мрачно наблюдал за ней, как дёргались неуёмные руки, тем не менее идеально выводя линии, дёргались плечи и колени, елозила тесная ткань… — И найди себе уже кого-то. Мы друзья, и ты достал уже, — буркнула Аз, в спешке поправляя помятую в ярости юбку. — Как Яори твой… Хлопок двери и удаляющийся стук, её фигура исчезла незаметно, словно она так и не отходила от стола, просто растворилась, выскользнув туманом за дверь. Ёшка тупо смотрел на дверь, вздохнул, поправляя чёлку. Аз права, во всём права, всегда права. И никому не скажет о своей правоте в отношении Ё. По крайней мере, напрямую. Уж сильно любит эдакую «майевтику». — Ну что, свидание закончшено? На пороге двери у сцены сиреневого встретил Чепик. Нижний завиток тела выглядывал из тонко-полосатых брюк под подтяжкой. Так и не дождавшись ответа, кроме невнятного бормотания, он пожал плечами и скрылся в двери у барной стойки — досыпать первую смену, как почётная сова, устроившая бизнес под себя вплоть до режима сна. *** — Мы сбежим от него? Курасан робко припал к окну, разглядывая улицу, как и мама в полуметре от него. Неугомонные пятки тёрлись о ткань и переминали пальцами. Кнайф сидел на полу у шитой лежанки и слушал разговор в пол уха, больше заинтересованный здешней живностью, лежавшей сейчас перед ним. По правде, после утра у него отпало желание выглядывать в окно — серость и замкнутость пейзажа вызывали колющее бурление в желудке. Кошка теребила хвостом, напряжённо принюхиваясь к неизвестному существу. Оба были поглощены изучением друг друга, пока только зрительным и обонятельным, не решаясь нарушить личные границы при знакомстве. Тоня щурилась, дёргала носом, ушами, тянула морду и перебирала лапами, издавая глухие предупредительные трели, а Кнайф сидел на корточках, обняв колени, и ждал. — Нет, — отрезала Брялок. — И почему же? Наконец, кошка мявкнула и отвернулась, подняла крестец, вздёрнув хвост. Тогда острый протянул расправленную руку навстречу к морде, позволяя обнюхать, на что Тоня прижала уши, ведя носом у ладони. Он терпеливо ждал, разглядывая макушку цвета варёной сгущёнки со светлым ушком обычной. — По словам Ё, в этом городе нас быть не должно. Кнайф встрепенулся, только теперь заинтересовавшись разговором. Город? Они в городе?! Можно было и догадаться, но подробности россказней Пшики, которые он слушал в пол уха, начали всплывать только сейчас. Конечно, машины, бетонные коробки-симбовейники — как муравейники, но симбовейники и обджтейники, как она говорила, посмеиваясь, — лабиринты из улиц и нигде сочной полянки не найдёшь, кроме парков. Кнайфа казалось это жутким, жутче, чем безжизненная долина арматур. Кошка, спугнутая рывком, отстранилась, недовольно стукнув хвостом, подвигала ушами и легла, лениво щурясь. — И с чего мы должны ему верить, а? — раздражённый укор в сторону мамы. — Да потому что тут симбы! Везде симбы. Хочешь к кому-то из них? Давай, пускай уже они нас куда-то засунут. Какие-то там эксперименты, испытания, как Краткий с Ёшкой. Вспышка гнева пробила мурашками, Кнайф опасливо повернулся к окну, отполз спиной на руках, переклонился, вставая. За плотной занавесью просвечивали силуэты. Мама прижала уши, совсем как Тоня. — Да и… Не знаю, можно ли ему верить, но он рассказал достаточно, — они расправились, и Брялок неуверенно отвернулась. — Там нет лесов, хорошей дичи и плодоносных растений, только холод и бетон. Мы здесь никто, а если были бы кем-то, к обджектам в городах относятся плохо. Кнайф подкрался к окну, мягко сдвинув край шторы, стараясь не мешать говорившим, и поднялся на цыпочки. Окно было ему по самое основание клинка, оттого пришлось извернуться, опираясь на ледяную прямоугольную спираль под ним. — Симболары опасны даже для других симболаров. А мы — обджекты, нам от них и того меньше добра стоит ждать. За окном вышагивал цветастый силуэт симба в каких-то одеяниях, остановился у одной из машин и сел за руль. Кнайф наблюдал, как он выезжал из-под здания, скрываясь за поворотом. — У Ёшки хотя бы есть кров и еда. А самостоятельно домой мы не доберёмся. Брялок окончательно сникла, речь дрогнула, и мохнатая склонилась на бок, подтянув колени. Взгляд безучастно уткнулся в белую раму. В груди кольнуло от неестественного чувства. С Брялок что-то не так, её поведение, непривычное и от того жуткое, сбивало с толку. О чём она успела узнать? Что такого скрывается там, на воле, что она не возражает больше оставаться в клетке. Кнайф вновь повернулся к улице, всматриваясь в скудные тона замкнутого двора. Охватила недавно отпустившая его тревога. С их жизнью что-то не так. Что-то угрожало истинам, в которые верил острый всю жизнь, и он это чувствовал. Мир, где они находились, никак не вязался с домом, они не могли сосуществовать в том виде, в каком сосуществовали в глазах Кнайфа раньше. И это пугало. Кнайф сложил локти на подоконник, усиленно ища ответы там, где их быть не могло. Он хотел домой, там было плохо, но там был дом, братья и сёстры. Как же он надеялся, что у его сестёр всё будет хорошо без него.