я научусь тебя любить

      Когда Игорь впервые выцеловывал горькие и пропитанные никотином губы, Петя извивался и умолял его не останавливаться, но руки мучили больше, чем ублажали, застывая теплом на одежде, но не на коже.       — Обещай мне, Петь, — единственное, что требовал Гром, заставляя смотреть себе в глаза и не отворачиваться, уязвлённым, но не сломленным. — Обещай мне бросить эту дрянь.       — Обещаю-обещаю-обещаю ... — без всякого соображения вертел языком Хазин и жался теснее, выжимая из себя стон за стоном, пока чужие большие руки так и не двинулись с места, только пальцы сжали тонкую ткань водолазки.       — Петь, пожалуйста ... — Игорь сдавал позиции, продавал душу дьяволу, собственноручно распиливал свою жизнь, но цеплялся за эти слова как за что-то, что однажды спасёт не обоих, только одного. — Больше никогда, Петь, пожалуйста ...       И Петя клялся до боли в горле, облапывая себя чужими руками, сковывая те пальцами по запястьям, шептал что-то на ухо, вылизывая раковину до импульсов не в штанах, в голове, внутри, в мозгу, отчего волосы шевелились и мурашки выталкивали остатки стыда и совести.       Тогда Игорь не поверил. Очень бы хотел, но Хазин ставил его на колени одним взглядом и даже если телом он продолжал упрямо стоять на своих двух, внутри себя Гром всецело принадлежал Пете, был им пропитан. Поэтому обещание и забылось наутро, растворялось в кипятке, потому что чая нет, но Хазин все равно не стал пить. Тогда сказал, что было классно, ему понравилось и он должен Грому отсос за такую ночь, и не заставил себя ждать, уже днём завлекая в один из архивов.       Петя называл это вслух взаимопомощью, Игорь в своей голове — близостью, Хазин предлагал потрахаться, Гром — спрашивал, не хочет ли Петя прийти сегодня. И из таких мелочей пазлами собралась картинка, в которой обоим было по-своему хорошо, быть может, не до конца так, как представлялось и хотелось, но хорошо.       Петя избавлялся от рефлексов, съеденный наркотой нос больше не дёргался неосторожными резкими вздохами, теперь он предпочитал брать за щеку и тесниться в какой-то подсобке клуба, где они только что накрыли с десяток нариков. И все было слишком хорошо, чтобы поверить в затишье перед бурей, но эта злоебучая ирония жизни таки накрыла их однажды.       Они редко разговаривали, Петя топил за своё видение всего, что между ними происходило, назло шипел сквозь стиснутые зубы о том, как ему нравится чувствовать Игоря внутри, -вот так, да, глубже, ещё-ещё-ещё-, а секундой позже наотмашь шлифовать по лицу хриплым и насмешливым - не смотри, блять, так на меня - ему все эта нежнятина прижимала яйца и ломала кайф.       Игорь проебался однажды, когда попросил смотреть на себя в процессе, дескать, ему это сейчас нужно, пожалуйста, а Петя охуел и сделал так, чтобы охуел Гром, уже заряжая по лицу не словом, но рукой, отталкивая от себя.       — Мы просто ебемся, понял? Засунь поглубже свою эту ... — всегда красноречивый Хазин тогда плевался ядом, но сформулироваться не смог, а так и не упавший стояк давил на мозги только сильнее, разыгрывая на нервах оду неудовлетворенности. — Какого хера ты все портишь, а? Чё тебе не нравится?! Мы просто ебемся, усёк, дядь? Я не пидор. Это ... Да чё тебя не устраивает вообще-то, а?       Игоря не устраивало все ровно так же, как устраивало. Страх потерять все из-за какой-то глупости щемил внутри все желания, заставляя снова и снова опускаться перед Хазиным на колени и влипать во все это по самые гланды.       И если бы он знал, что это была точка невозврата, спрыгнул бы, соскочил, послал нахер, но не успел.       После той ночи Петя огрызался на каждый неосторожный взгляд, а любое промедление движения рук, которое можно было ошибочно принять за нежность, каралось ором в три уровня мата, ударами в грудь и подсказкой, куда Игорь, блять, сейчас пойдёт, если не прекратит всю эту хуйню.       Хуйня в понимании Хазина — это все то, что может напоминать ему что-то большее, чем просто секс. И пока Игорь сгрызал губы в кровь, силясь поддаваться петькиным капризам, Петя продолжал все больше клиниться в своей паранойе, выискивая и высматривая что-то там, где и нечего было высматривать.       Отношения-взаимоотношения херились в геометрической прогрессии и каждый секс заканчивался дозой оскорблений, язвительных комментариев и взглядов. У обоих на этой почве уже развился токсикоз и поблевать после ебли — за милую душу, пожалуйста.       Взаимопомощь перерастала в паразитизм. Друг на друге, друг в друге и многим глубже.       А потом Петя сорвался. И лучше бы он нюхал.       Они накрывали очередной клуб, все как обычно, уровень токсичности Хазина держался на отметке «не убьёт, но покалечит» и сверху неоновой вывеской «не подходи ко мне, мразь», что имело отношение абсолютно ко всем, кто в тот момент находился разом. И дурацкое стечение обстоятельств, опрометчивая глупость и отчаяние, мыльные пузыри травки и грибные человечки, все под серебристо-белым порошком — все как-то слишком вовремя, и вместе, и конец.       Ему было лет двадцать, диагноз — наркозависимость, похуизм и осложнение в виде - да ты знаешь, кто мой отец, мразь - и он просто невовремя вспомнил о том, что умеет говорить и плеваться.       Все произошло слишком быстро, может, потому что никто не ожидал, что Хазин начнёт выбивать из нарика дурь прямо посреди выключенного танцпола, а даже если и ожидал, то кто полезет отнимать генеральского сына из столицы от какого-то безымянного и очередного.       Петя кричал, плевался, лупил ногами и замахивался снова и снова, в красках рассказывал, под каким деревом он закопает, обещал, что никто никогда не найдёт, и скреплял своё обещание очередным плевком, полируя кулаком.       Когда Гром заметил, что происходит, Хазин уже размазывал чужую кровь по лицу, а тело под ногами больше не разговаривало, тихо скулило - и слава богу - как заметил кто-то рядом из толпы.       — Пусти меня, блять! — избивающий, но избитый сам собой Петя не успевал переставлять ноги, утаскиваемый сильными руками по лабиринтам клуба. — Пусти, с-сука ...       — Ты какого ... блин, творишь? Ты не неприкасаемый, Петя, очнись! — Игорь пытался дозваться до здравого смысла, но в почерневших глазах была пустота и сквозняк опускал ресницы, пока окровавленные руки из враждебно цепляющихся за плечи опустились почти ласково-требовательными ниже к поясу джинс.       — Похуй, — облегченно выдохнул Петя и пьяно усмехнулся, позволяя Грому смотреть на себя так, как ему всегда хочется смотреть, когда он вдалбливается в его тело. — Чего, Игореш? Смотришь ...       — Так ... — Игорь себя в морской узел изнутри завязывал, только бы не поддаться. — Так, блин, нельзя, понял?       — А как можно? — Хазин выпендривался как сука, ухмылялся — ещё хуже, а то, как незаметно он преобразился из машины для убийств в первоклассную блядь — просто нокаут самому Гудини. Мастер перевоплощений, блять.       — Петь ... — пальцы, треплющие плечи ещё секунду назад, сминали те уже совсем по-другому и дыхание хрипело в груди.       — Че, Игорь? — Хазин вёл подбородком вверх, открывал шею и сглатывал особенно медленно, зная, как скользит кадык под бледной кожей. — Нельзя так, да? Ты у нас голосом правосудия заговорил, м? Так вот ебал я такое правосудие, понял? И тебя выебу ... Ты думаешь, это ты меня трахаешь? Типа, я под тобой? Так вот читай по губам, дядь, это я тебя трахаю, слышишь? Каждый, сука, раз, когда ты присовываешь мне, это не ты меня трахаешь, а я тебя. Каждый. Сука. Ебучий. Раз.       Это стало последней каплей. Каплей, которой несколькими минутами позже смазка щекотала головку возбужденного члена, а капля испарины — лоб. Капля слюны с кровью по подбородку, своей или чужой, уже не имеет значения.       Игорь не знал, что в нем столько жесткости. Не знал, что он может так крепко сжимать пальцы не только для того, чтобы выбить инфу из кого-то, но и сминая светлые волосы на чужой макушке, застывая после следами на шее и плечах, бёдрах. Выколачивая всю дурь отрывистыми и частыми толчками до скулёжа откуда-то снизу, где Петя извивался и облизывал сухие от стонов губы.       Гром не знал себя такого. Не знал, что внутри него есть кто-то, способный не просто получить удовольствие в процессе, раскачивая качель ощущений от боли к боли, но и после, рассматривая припухшие губы и покрасневшие мокрые глаза, перепачканную спермой и смазкой одежду, с браслетами и ошейником из синяков на запястьях и шее.       А Петя молчал. Молча поднимался на дрожащих ногах, вытирал лицо и руки об одежду и, напоследок толкая плечом в плечо, уходил, не хлопая дверью. Потом ещё избавлял Грома от всех приказов, напрочь игнорируя его, и уезжал на своей машине, оставляя после себя только саднящее чувство непонимания и вины.       Игорь бы затравил себя до извинений, ещё ночь-две без сна, но с мелькающими перед глазами картинками, и он просто бы не выдержал, но история повторилась с точности до новых синяков на старых, ещё заметных на коже.       На этот раз у Грома в голове не успела мелькнуть мысль о подозрительном совпадении и стечении обстоятельств, как так, он снова оказался рядом в самый нужный момент и оттащил Хазина от тела, чтобы через несколько минут оттаскивать за волосы от своего паха снова и снова, пока головка врезалась в корень языка и глотку с чавканьем и отрывистыми вздохами.       А дальше хуже наркоты — привычкой многим жёстче белого порошка на носу.