я научусь тебя любить

      Хазин жестил все больше, врываясь в очередной клуб, он сразу выбирал себе жертву и с мастерством охотника ждал, пока та откроет рот. Даже не успеет вякнуть что-то членораздельное, просто откроет рот. И тогда все заново, отработанными и жесткими движениями за шкирку и из толпы в какой-то переулок, чтобы до потеков крови на разбитом лице, чтоб по рукам до локтя текло, а потом одним жёстким рывком на себя — уже руками Игоря и минутами именно того наркотического удовольствия, ради которого и была вся эта прелюдия.       Для Хазина это все было ритуалом. Ритуалом прелюдий к тому, что устроит ему Гром, когда вычислит пропажу и найдёт, когда будет рычать и трясти, вжимать в кирпичную мокрую и холодную стену до ссадин на коленях и подбородке, сжимать шею и пальцами на кадык, не лишая возможности дышать навсегда, но на каждый из особенно глубоких толчков внутри — электрическим разрядом до самой макушки и дрожью в кончиках пальцев секундой после. Дозой в кровь, спермой внутри. Они перестали пользоваться резинками, Игорь практически не растягивал его прежде, чем толкнуться внутрь, а дорогущим смазкам на смену пришла вязкая слюна, которой пиздец как мало.       Петя закидывался обезболами и закупался пластырями для разбитых костяшек. Игорь, как бы ни хотел, уже тоже не смог слезть с этой игры, пока однажды не случилось то, что рано или поздно должно было.       Петя мусолил свою очередную жертву до искр из глаз и слюны, капающей с подбородка. Закономерности и привычки, он сознательно выколачивал из почти вырубленного тела душу, зная, что совсем скоро то же самое повторят и с ним. И исполнение не желания, приговора воплотилось в жизнь совсем скоро, и каким бы ярким ни был заход со всеми укусами на шее и звонкими шлепками, все закончилось в один момент, когда Игорь слишком сильно сжал пальцы и Хазин отключился, медленно сползая по стене на землю.       Первой оплеухой шока, следом ещё одной вины и стыда, и под дых особенно больно — страхом. Игорь приводил Петю в чувство дрожащими руками и ненавидел себя за слабость перед ним же. Перед избалованным жизнью счастливцем, настоящим любимцем суки-удачи, Хазин был воплощением тупых подростковых мечт, кумиром, чем-то недосягаемым и невозможным. Но, как оказалось, смертным и уязвимым.       — Это больше не повторится, — все, что сказал Игорь, когда Хазин пришёл в себя уже дома.       — Да ладно, бывает ... — Петя медленно водил головой из стороны в сторону и морщился от боли. — Отелло блять, ну в следующий раз полегче будь, если ...       — Следующего раза не будет, — Гром чеканил каждое слово, силясь не смотреть на перепачканного синяками, как синькой, Петю.       — Ты чё ... — Хазин не понимал, жамкал шею и жмурился. — Ты чё, в смысле не будет?       — Не будет, — Игорь хрип каждым звуком все больше, прочистил горло и сделал шаг к двери.       — Ты охренел, что ли ... — у Пети пока не было сил, чтобы орать, но это пока. — Игорь, блять ...       — Я все сказал, Петь, — он таки обернулся и поймал взгляд. — Этого больше не будет. Никогда. Понял меня?       — Не понял, блять... — Хазин оживал на глазах и садился на кровати. — С какого хера вообще ты это решил?       — С того, что это все слишком далеко зашло, Петь, — Игоря начинало поколачивать от осознания того, как долго он не видел всего этого дерьма прямо у себя под носом. — Тот мальчишка, которого ты избил ночью, впал в кому, я тебя чуть не задушил, блин ... Это не нормально, слышишь? Так не должно быть!       — А как, блять, должно быть?! Ты, сука, моралист, нахуй, — Петя стекал по кровати прямо босыми ногами на пол. — Очнулся, блять, вы посмотрите. Тебя ниче не смущало все это время, не смущало драть меня, как последнюю шкуру в тех переулках, нет? Или это не ты был, а? А тут, блять, осознанность по лицу ебнула! Мальчика я избил ... Да этот мальчик, блять, грамммовщик, сука! Он знаешь скольким мальчикам толкает за ночь, а потом те подыхают от его дряни этой!       — Так нельзя... — Игорь опускал голову все ниже, но от звона голоса в голове не спрячешься. — Нельзя ...       — А ты сам давно ради инфы прессовал, а? Или ты с ними светские беседы ведёшь? — Петя кричал, не жалея ни избитое тело, ни хриплые связки. — Ты такой же, понял? И нехуй тут из себя святую простоту строить, ага? Чёт тебя нихера не заботила мораль, когда ты меня начал в жопу ебать, ещё до всего этого, когда в участке ещё, на ночной, помнишь? Че, как там мораль, моралист, блять, сука. Хуйло ты, а не моралист, понял?!       — Это было ... — Гром знал, что эти мысли должны были остаться и сдохнуть вместе с ним, но не успел их поймать. Или не захотел успевать. — Это было ... Не то. Не то, что сейчас.       — А что? Что это, блять, по-твоему было? — Петя не заметил, как у него носом пошла кровь, просто смахнул неглядя, выругался и вытер руку о футболку. — О-ой, только не начинай вот эту вот свою шарманку, ага? Ну, чё это по-твоему было? Любовь? Блять, не смеши меня. Любовь через жопу, ну охуеть просто. Мы трахались, потому что нам это нравилось, Игорь, а не потому, что мы нравились друг другу. Член чует, где ему будет классно, ага? А я со своей жопой как-то сам разберусь, чё это за хуйня вообще была. Но было, блять, круто, пока ты не влез со своей этой ... Со всем этим. Моралист, сука. Уёбывай, а то смотри, хуй встанет и все, предательство в рядах моралистов.       Потом Петя взял отпуск за свой счёт, чтобы не светить синяками и ссадинами, а Гром таки выбил себе право больше никогда не ездить на облавы с его бригадой. Он об этом ещё не знал, а когда узнал ...       А когда узнал, даже не орал. Плюнул в лицо чем-то вроде - ссыкло ну и хуй с тобой - что звучало почти как благословение и ушёл в закат накрывать какой-то очередной притон. И Игорю даже показалось, что Хазин как-то изменился, и если бы он знал, что заблуждается, пешком бы за спецбусом побежал.       Но в ту ночь без происшествий, ещё две следующие тоже, а вот дальше — пиздец.       Петя взялся за старое с новым уровнем упоения, почти духовным и моральным речарджем, блять, очищенный и обновлённый, он срывался на своих жертвах так, как никогда раньше, и все это превращалось в его личное представление для одного зрителя. Зритель, к слову, нарисовался уже через неделю мороза и отстраненки от нарконтроля, когда однажды узнал, что один задержанный поехал сразу в неотложку.       Но Гром держался. Каждый спектакль обрывал жестко и настойчиво, даже если ради этого приходилось отдирать Хазина от жертвы и клеить вытрезвляющие пощёчины на щёки. Петя кусался, рывками кидался на губы, но не получал ничего, кроме отказа, что бесило его ещё больше.       — Нет, Петь, никогда больше, — повторял Игорь и видел, как ломка сжирает Петю изнутри, выкручивает ему руки и теперь его ставит на колени, заставляя скулить от бессилия.       Но упрямый ублюдок пер к своей цели как ракета земля-земля, расталкивая на своём пути и уничтожая всех неугодных. Провоцируя до скрипа песка на зубах, до сбитых Громом костяшек пальцев о стену, потому что невозможно, блять, все это вывозить. Петя, его, блять, Петя, которого он пытался подмять под себя и уберечь от всего, теперь был угрозой номер один, суперзлодеем, первородным злом, которое мог обезвредить только Игорь. Мог, но не хотел. Или хотел, но не мог.       Когда вся эта содомия достигла своего пика, Петю было не узнать, ровно так же, как и Игоря. Оба как наркоманы в ломке, они ходили вокруг друг друга кругами, раненные и искусанные, но все еще слишком живучие, чтобы сдаться друг другу. Гром почти перестал спать, его грудь была вся в ссадинах от ногтей-зубов и кулаков Хазина, сам Петя почти перестал чувствовать костяшки пальцев и суставы запястий, а его губы облезали корочкой невыцелованных поцелуев.