я научусь тебя любить

      Они встретились лоб в лоб в одном из дворов за каким-то клубом на окраине. Петя лениво разбивал ногами тело в грязь, а Игорь наблюдал из сумрака, не торопясь появляться. Сил не было. Это была та тонкая грань, за которой пустота и чернота.       В какой-то момент Хазин подкурил, переждал долю секунды и с новым глотком сил сорвался с места. Вцепился в волосы мальчишки и прописал ему сначала в челюсть, а потом ещё ногой по рёбрам, выбивая сгусток крови с губ прямо в лужу.       — Пусти, блять, — Петя уже не отбивался, упирался, чувствуя чужие руки на своих запястья. — Пусти!       — Петь ... — Игорь боролся с желанием закончить все снова так, как и несколько раз до этого — одним точным хуком и в нокаут. — Петя, оставь его ...       — Да иди ты нахуй! — Хазин собрал остатки сил для этого толчка и крика, вырываясь и отряхивая руки. — Нахуй, блять, понял?!       — Ты меня вынуждаешь ... — вынуждаешь что? Скрутить и кинуть в каталажку? А наутро к Прокопенко с заявой? Сдать? Закрыть? Поставить крест и на себе, и на Пете?       — Это ты меня, блять, вынуждаешь, — Хазин кривился и плясал по лужам, проваливаясь в каждую по щиколотку и за это прописывая по одному удару по валяющемуся под ногами телу. — Это ты меня, блять, таким сделал, слышишь?       — Это неправда ... — правда, и Игорь это знал, но не мог признаться себе.— Неправда ...       — О-о-о .... — Петя давился истерическим смехом. — Ещё какая правда! А чё, колет теперь, да? Моралист, сука, праведник! Ебались и ебались, нюхал и никому, блять, плохо не было, но не-ет ...       — Петь ... — Грому на полумертвое тело было смотреть не так больно, как в лицо Пети, искаженное всем невыплаканным за месяцы.       — Это ты ко мне доебался за порошок, ты! Заставил завязать, — Хазин метко пнул камень и тот рикошетом прилетел в какой-то мусорный контейнер с грохотом. — Заставил завязать и посадил, блять, на хер свой, как на иглу! Так вот это все хуже порошка, Игорь ... Ты и все твои условия, твои правила, сука, моральные принципы!       — Так не должно быть, Петь ... Это неправильно, это ... — Гром терялся в словах.       — Ещё раз ... — Петю подбрасывало от этих слов. — Ещё раз ты, блять, скажешь, что это неправильно...       — Этого всего могло не быть, если бы ... — Игорь закрывал лицо руками, растирая правду каплями дождя и пота по щекам. — Если бы ты ... Мы ...       — Если бы ты не лишил меня, блять, всего, Игорь! Если бы ты не лишил меня моей зависимости, я не подсел бы на другую! На твою, на тебя, блять, не подсел! — Хазин налетал на Грома, впирался своим лбом в его и со сдавленными смешками отскакивал снова. — Ты своей этой дурью меня травил ... Ты мне выбора не оставил! Только избивая этих ублюдков я мог добиться того, что ты будешь со мной настоящим и не будешь обращаться со мной как с секс-куклой, блять! Так я от тебя добивался эмоций, Игорь! Так добивался ...       Чувства. Он проглотил, недосказал, описал ещё один круг по грязной улице и вдруг кинулся к телу на земле, поднимая за волосы и заставляя сесть, пока другая рука шарилась по поясу.       — Ты, блять, виноват во всем этом, слышишь? За каждого, как ты говорил, «мальчика в коме» ... — он ещё раз жестко труханул за волосы мальчишку. — А мне похуй, слышишь? Я же нарик, мне то чё? Я сейчас его тут пришью и чё ты мне сделаешь, а? Чё вы все мне сделаете?!       — Петь, опусти пистолет ... — Игорь свой собственный голос не слышал, картинка поплыла, как в замедленной съёмке. — Петя ...       — А то что? Что ты мне, блять, сделаешь? Пристыдишь, сука? — Петя вертел табельным в руке, наставляя на всех троих поочерёдно. — Одна пуля и все, привет. Потом рапорт черкану, что при сопротивлении органам, сука, правопорядка ... И чё? Кто этого щенка искать вообще будет? Ты?       — Петя ...       — Может, мне, блять, себя пристрелить, чтобы ты меня, наконец-то, нашёл, а? — Хазин дёрнул руку с пистолетом от чужой макушке к своей голове. — Найдёшь меня, Игорь? Если сдохну, м? Поплачешь надо мной? Вспомнишь, как ебал меня, как дал все, а потом, сука, отнял? Как бросил меня, блять, без дозы? Можешь меня в канаву скинуть, хуй там, поплаваю. Потом скажешь, что не видел, ниче не знаешь. Ты же у нас всегда с краю, да, Игорь? Всегда не при делах?       — Ты прав, Петь, — Игорь оборвал его на последнем слове и заставил заткнуться, подходя ближе. — Каждым своим словом прав. Кроме одного.       — И какого? — Петя подвисал в своих мыслях, ровный тон Грома вытрезвлял.       — Я правда лишил тебя всего и если кто-то и заслуживает здесь и сейчас сдохнуть, так это я, — Игорь мягко обвил чужие пальцы на табельном и на контрастах жестко переставил дулом прямо себе в грудь, не дыша. — Так что если чешутся руки, стреляй, Петя. Стреляй. Потом в рапорте черканешь, что перестрелка была, тебе же все простят. Кто что сделает, да? Стреляй, Петь. Не бойся.       — Иг-горь ... — Хазин давился воздухом вместо того, чтобы глотать его, и пальцы медленно разжались на рукояти.       — Прости, Петь, — он не успел уточнить за что, самым верным сейчас решением отправляя Хазина в нокаут с одного удара.       А очнулся и уже ни о чем не вспомнил, даже не подумал. Привязанный по рукам и ногам, обездвиженный, Петя лежал на кровати, распятый и уязвимый, и плевать, что без одежды.       — Развяжи меня, блять ... — сухими губами пока ещё попросил Петя, рассмотрев рядом Грома.       — Нет, Петь, — очень спокойно покачал головой Игорь и медленно подошёл к кровати, чтобы ещё медленнее вскарабкаться сверху и нависнуть над Хазиным. — Прости, но ...       — Игорь, блять, — Петя приходил в себя быстро. — Чё за херня вообще ...       — Ты прав, Петь. Я стащил тебя с одной наркоты, чтобы подсадить на другую. И ... Я не уверен, что мой способ сработает, но я хочу попробовать вылечить тебя, — он с пристальной нежностью рассматривал испуганное лицо, руками медленно подбираясь от локтей вверх к запястья и обратно, поглаживая.       — Только развяжи меня, я тебя ... — Хазин не договорил.       Обоженные изнутри невыцелованными поцелуями, губы Пети млели и немели, соприкасаясь с чужими в требовательном поцелуе, но эта требовательность слишком быстро замещалась липкой и тягучей нежностью. Вслед за губами, ведомый их прикосновениями, Петя тянулся за Игорем, когда тот отпрянул, и скулил, требуя ещё и ещё.       Но Гром был неумолим. Он выцеловывал шею и ключицы, плечи, шарился руками, кажется, везде и одновременно, накрывая своей лаской все избитое тело, как одеялом, таким горячим и липким, липнущим, застывающим на коже и заставляющим хотеть ещё и ещё.       Нарочно медленно, от одного движения к другому, в силу своей «медвежести» в повадках и движениях, от поцелуя к влажному укусу одними только губами, следом языком вокруг ореолов мелких сосков и путаясь в волосках ниже по животу, к бёдрам. Без передышки по каждой из косточек, подчёркивая линию рёбер и ныряя в пупок, пока руки незаметно по своим застежкам на штанах, справляясь непривычно суетливо.       А тогда снова к рукам, к плечам и внутренней стороне, подмышкам, к скулёжу и почти откровенным всхлипам по рёбрам в каждую из волн — размашисто, вылизывая остатки дряни под кожей, высвобождая стон за стоном из груди со спазмом диафрагмы — ещё и ещё.       А вместо загрубевших пальцев и слюны, языком внутрь, разводя ноги руками чуть в стороны, позволяя себе трогать и смотреть, вылизывать и видеть, дразнить и укладкой улыбаться, замечая как Петя изнывает от желания и как одинокая капля смазки сочится с головки его члена. Великолепный, блядски, невозможно великолепный в своей уязвлённости, он сжимает пальцы в кулаки, поджимает те, что на ногах, стонет-стонет-стонет, пока не получает желаемого.       Игорь скрипит зубами, затягивает на своей шее петлю, но не позволяет себе двигаться быстрее. Медленно, до невыносимого медленно раскатываясь внутри и растягивая тугое кольцо мышц от головки и до основания по всей длине, ныряя в Хазина, выжимая из него мокрые всхлипы и так же обратно, раскачивая обоих на волнах похоти и удовольствия, срывающей все пломбы и замки близости. Близости в самом важном и нужном понимании и ощущении этого слова и процесса       Глубже и медленней, глубже и медленней, соскальзывая до самой головоки и обратно до взаимных сдавленных стонов, замирая друг в друге, скрепляясь, соединяясь, расстворяясь, как растворяются границы и рамки, и чередой поцелуев за поцелуями, языком вылизывая чужой рот до приятной тянущей боли у корня, сквозь улыбку и оскал.       Пока рука не цепляет горделивый острый подбородок и не заставляет смотреть в глаза, не изворачиваясь.       — Петь ... — Игорь не прекращает движение ни на секунду, дыша глубоко и тяжело, оттягивая момент для обоих. — Петь ... Я люблю ... Я люблю тебя.       — Игорь ... — Хазин скулит в голос, силится вырваться, но его руки и ноги все ещё привязаны к кровати, а твёрдые пальцы на подбородке не дают отвернуться.       — ... я люблю тебя ... Я никогда не желал тебе зла... Для меня все это никогда не было просто ... Сексом, слышишь? Петь ... — Гром врезается своим лбом в чужой, дёргает за подбородок вверх, коротко целует и снова отстраняется, чтобы видеть лицо. — Посмотри на меня ... Петь, пожалуйста, посмотри ...       И Петя смотрит, не стыдясь ни мокрых красных глаз, ни дрожащих губ. Смотрит, все так же податливо приподнимая бедра на каждое движение внутри и дрожа в предвкушении развязки.       — Я любил тебя все это время ... Я хотел тебя не просто за красивое тело, и мне нахрен не нужен был секс, если бы не ты и то, что я чувствую к тебе ... — Игорь толкается бёдрами до упора, липнет своими мокрыми к узким и коротко вздрагивающим и обеими ладонями жмётся теснее к бледным щекам. — Я люблю тебя, Петь. Я хочу тебя, я хочу с тобой ... Я люблю.       Хазин сдаётся на последнем «люблю» и кончает едва ли не с именем на губах, с признанием, не словами, но языком тела, тянущегося навстречу вопреки всем наручникам. И Игорь быстро считывает эту потребность быть ближе, щёлкает замками, высвобождает запястья и щиколотки и без промедления переворачивается на спину, позволяя Пете оседлать его бёдра и вжаться так тесно, как сейчас требует все его нутро.       — П-прости ... — неслышно шепчет Петя, сжимаясь изнутри из последних сил и цепляясь пальцами за жёсткие волосы. — Прости меня ... Я ... Я научусь ... Я ...       — Знаю, Петь, знаю ... — Гром укрывает руками, укрывает теплее любого одеяла коротко дрожащее тело и жмётся губами к влажному виску, шепча на ухо тихое: — Знаю ...       — Я ... Я хочу научиться любить так же. Я научусь тебя любить.