Сапфир в огне

Короля можно казнить, но нельзя мимоходом съездить ему по уху. В. Плехов

Если Атобе втайне надеялся, что вылазка на тренировку с Эчизеном поможет ему навести порядок в мыслях – то он здорово просчитался. Просто одна неотвязная идея сменилась другой и не известно ещё, какая из них хуже. Кейго заметил странный взгляд Рёмы тогда, в душевой клуба – откровенный, изучающий и всё ниже ватерлинии. С какой, спрашивается, радости ему ТАК пялиться на бёдра блондина? Это интриговало. Атобе решил проявить королевское великодушие, граничащее с величайшей милостью – но ведь речь идёт об Эчизене – и сделать шаг навстречу. Или два. Даже скорее два. И был проигнорирован. Намёки на грани открытого текста разбились о стену вежливого прохладного недоумения теннисиста. «Он что – мальчик нецелованный или просто издевается?!» – растерялся Атобе. В свои двадцать он ещё никогда не оказывался в таком дурацком положении. Даже не будучи наследником огромной финансовой империи – Кейго обращал на себя внимание. Спортсмен, красавец и не дурак – от предложений отбоя нет. Его задача – рассмотреть варианты и выбрать из них оптимальный. А не сидеть самому и вздыхать, просматривая запись последнего официального матча теннисиста и думать – на какой козе к нему подъехать. А Кабаджи наблюдал за Атобе, ведущим себя словно влюблённая четырнадцатилетняя сопливка, и подумывал, что впору подсыпать галоперидол в утреннюю трапезу. Странно, но Эчизен подумал о том же, когда, отправляясь на очередную тренировку – едва не убился на пороге комнаты, споткнувшись о корзину орхидей: «Врачи по нему плачут. С галоперидолом!» – Атобе, я помню, что ты выписал мастера оранжировки из Киото – эта творческая личность отравляет всем жизнь в особняке уже неделю, – начал Рёма, заглянув в столовую, – но не кажется ли тебе, что его веникам не место на пороге? – А что тебе, собственно говоря, не нравится? – надменно спросил Кейго, до глубины души уязвлённый: мало того, что Недоразумение-в-кепочке не оценил его подарка, так ещё и подумал на оранжировщика… «Сегодня же отошлю горе-флориста домой! Ладно бы Эчизен просто решил, что цветочный эльф к нему клинья подбивает, но если он ответит взаимностью… Нет уж!» – Да пусть бы хоть на тумбочку поставил, я же едва не затоптал красоту, – теннисист пожал плечами и сказал явно не то, что собирался, вовремя заметив вошедшего в зал мастера с крупной вазой наперевес. Но если Рёма решил – тема закрыта – то уже на следующее утро раскаялся в своём оптимизме. Первое, что он увидел, открыв дверь, была тумбочка. Красивая. С инкрустацией перламутром. На пороге, аккурат по центру дверного проёма. На тумбочке гордо расположилась небольшая коробочка с платиновой булавкой для галстука и запонками – всё с чистейшей воды изумрудами. «Атобе внезапно сошёл с ума или просто издевается?» – растерялся Эчизен, не зная как реагировать на подобное. «У богатых свои причуды» – подумал он и пожал плечами. Пинать тумбочку ногами не пришлось – спортивная худоба вкупе с природной субтильностью позволили вписаться в небольшой зазор между косяком и навязчивой мебелью. Теннисист отправился на тренировку, так и оставив коробку на тумбочке, а когда вернулся – безобразия под дверью уже не было. «Вот так-то лучше» – подумал Рёма. «Как бы не так!» – подумал Кейго, который приказал занести тумбочку в комнату брюнета и сделать вид, что так и было. В версии «Атобе издевается» Эчизен уверился в среду. В два часа ночи теннисиста грубо вырвал из сна изрядный шум. Кошачью свадьбу под окнами он бы понял и простил, прицельно выплеснув содержимое вазы с очередной концептуальной икебаной. Он бы понял и истерику мастера оранжировки на тему загубленного шедевра – Рёма к этому уже привык и воспринимал как реалити-шоу – даже забавно. Местами. Но Чайковский! Но фортепьяно!!! Рёма распахнул ставни, демонстративно примеряясь для броска – очередной щемяще-нежный музыкальный пассаж пробудил в нём неодолимое желание… бросить воздыхателю цветы вместе с горшком: «Рояль. В кустах. И Атобе. Не пожалел ни клумбы, ни нервов. Два часа ночи! Вот гад!!!». Весь такой вдохновенный, погружённый в музыку, Кейго устремил сияющий взор на юношу в окне… потом заметил вазу в его руке… И решил вернуться к концепции тумбочек под дверь. Кстати, Ошитари, с которым блондин поделился хроникой текущих событий по телефону – так и сказал: – Атобе, ты маешься фигнёй. – Да, но эта фигня позволяет мне отвлечься от главного, к восприятию которого я пока не готов. И в самом деле: мне что-ли одного Эчизена для соответствующих выводов не хватило?! – Поступай, как знаешь, – отозвался гений и больше ничего не добавил. Действительно, не готов Кейго к серьёзному разговору. И к серьёзным поступкам. Хорошо хоть неуместные и несвойственные ему рефлексии из-за чувства вины прошли, как и не было. Утром Рёма завёл разговор о переезде и даже намекнул, мол, не пора ли Атобе вернуться в Японию. Кейго с царским пренебрежением отмахнулся от обеих идей. Вообще-то давно пора. Но не раньше, чем разрешится странная ситуация между ними. Не раньше, чем алхимия невнятных эмоций и отголосков чувств придёт к закономерному финалу. Какому? У них не было готового ответа на этот вопрос. Поэтому поводу Атобе решил снова сыграть матч с Эчизеном. На корте всё заметно упрощается. Есть ты и твой противник. Твоя воля и его. Здесь эмоции невозможно погрузить в быт, спрятать за ширмами материальности – всё на виду. Потому что мира за пределом зелёного прямоугольника не существует вовсе. Твоя сила и его. Никогда не знаешь, где проявится слабина и к чему это приведёт. Слабина… Слабость. Его и твоя. В общем, одетый с иголочки Атобе постучался и вошёл к Эчизену как раз, когда тому пора было выходить на тренировку. Корт зарезервирован на определённое время и опаздывать не стоит. Теннисист был занят проверкой снаряжения. Какой-то уж слишком тщательной. Параноидальной. – Всё в порядке? – спросил Атобе с такой интонацией, которой хватило бы на два десятка вопросов. Рёма понял его правильно: – Мне звонил менеджер Кэвина Смита, договорился о неформальном матче. А любимец всея Америки – противник сложный. Кейго как пыльным мешком из-за угла огрело. Эчизен сейчас был похож на маленький ядерный реактор – чудовищная энергия, с трудом сдерживаемая, словно бы распирала его изнутри. И радость. И азарт. Предвкушение… И всё для кого?! «Двухметровый красавец-блондин с голубыми глазами. Американская мечта, мать его!» – подумал Атобе, чувствуя себя звездой на грани превращения в сверхновую. В смысле, он готов был взорваться: негативные эмоции заполнили его целиком, скрипя на зубах и тупой болью отдаваясь в виски. – Хмм-м. Поеду что-ли посмотрю на поединок столетия. Буду за тебя болеть, – заявил Кейго, когда справился с нахлынувшими эмоциями. Рёме предлагалось оценить масштаб одолжения и умереть от чувства признательности прямо на месте. Но теннисист не проникся, а в очередной раз индифферентно пожал плечами и отправился на тренировку, не обращая внимания на балласт.