Привет? Это я должен сказать?

***

      «Наконец-то сегодня пришёл именно ты. Странно писать о тебе в подобном тоне на бумаге дневника. Чувствую себя десятилетней школьницей, что заполняет анкету, хм.       Что ж, я впервые увидел тебя в рабочей одежде, врать не буду, тебе безумно идёт выглаженный халат и строгие круглые очки, эх, придётся отбивать тебя ото всех твоих поклонников. Пусть все потом говорят, что рядом с таким замечательным врачом постоянно ходит бешенный пациент, больной на всю голову, и никого к нему не подпускает. По мне, так отличная концепция!        Еще ты обещал перед лечением и тем, как уговорил меня окончательно, что здесь я буду чувствовать себя комфортно — ты был прав. Но я уверен, без твоей руки здесь не обошлось.       Если говорить о другом, ты меня спросил — от чего же начинаются мои ночные думы, но ответа дать тебе я так и не смог. А я ведь действительно вспомнить не могу. Я что-то вижу в темноте постоянно, чего-то страшусь в ней, укрываюсь, но что именно — не припоминаю.»              — Давай ты вспомнишь с чего началось.       — Началось что?       — Твоя жизнь. Любые нюансы, любые события и моменты, вызывающие эмоции.       — Брось, Чимина, мы ведь это обсуждали уже несколько раз.       — Йа, то было на кухне нашей съемной задрипанной квартиры, это не то.       — С чего это она задрипанная? На нее уходит половина нашей зарплаты.       — Ну хорошо, не хочешь говорить мне, тогда напиши в дневнике. Бумага имеет свойство прояснять, являть строки, меж которыми появляется иной смысл текста.              «Ты смеялся во время нашего диалога. Ну рассказать, так рассказать. Начало всех начал берет с рождения. Оно мало кем запоминается, если честно, хотя отдаленно что-то вырисовывается. Чьи-то руки, которые тянутся поправить мне шапку, чей-то смех из небогатой семьи, как я первый раз упал, сделав такой же первый шаг, а еще чьи-то ладони, что держали по бокам.       Обрывочное детство — это нормально. Так ты постоянно говоришь, зубрилка. Что дальше? А дальше отрочество, мы переехали с семьёй. Да, точно, мы жили с бабушкой в деревне, там же мне купили первого друга моей жизни — пёсика, но… вот незадача, имя совершенно стерлось, крутится на языке, его образ перед глазами, а как зовут — полный ноль, совсем не припомню. Обидно, конечно, но не думаю, что это играет какую-то ключевую роль. Отец с матерью много работали и наконец, мы смогли переехать в другой город, но я счастья не оценил, ведь мы оставляли моего друга в деревне вместе с бабушкой. Да, я тогда такой скандал закатил, по пыльной дороге валялся, пока отец не прикрикнул, и еще несколько ночей подушку мочил на новом месте.       А потом улеглось, ведь каждые выходные бабуля звонила, и я слышал заливистый лай на фоне. Пусан — вот куда мы переехали. Родители хотели растить меня в цивилизации, на хорошем уровне жизни.       Я пошел в начальный класс. Оттуда жизнь приобретает краски, новые люди, новые знакомства — дети, что с нас взять. Дети всегда искренни и чисты. Хочешь дружить — дружишь, не хочешь — прямо говоришь. Все были бескорыстными и какими-то более живыми, чем взрослые. Я тогда еще у родителей вечно спрашивал, почему они так себя вести не могу? Хах, наивный.       А потом я встретил ребенка с пухленькими пальчиками, такими же пухлыми и мягкими губами, с щечками и глазами-щелочками. Это был ты, Чимин. Тебя привели в конце лета в группу, потому что ты проболел все время перед, в красном комбинезончике, кепке джинсовой и желтых ботиночках. Ты был похож на ягоду, что росли у моей бабушки в огороде. Кажется, так я тебя и прозвал с того дня.       Мы вечно смеялись и играли даже вместе, переходили из группы в группу, а потом началась средняя школа и… Самое тяжелое время для тебя. Подростки — жестокие создания, это то самое время, когда науськанные родителями умы начинают подвергаться мерзости взрослого мира. Нет больше искренности или понятий чести, кто-то с тобой дружит, потому что семья богатая, кто-то, потому что ты крутой, потому что ты сильный, умный; а не «потому что», а «просто так» — совсем не осталось, кроме тебя.       Дети тогда разбивались на группы и жили своими скрытыми кастами, и только твой искренний смех радовал мальчишку из бедной фермерской семьи, приехавшего из глубинки. Только ты Чимин и оставался, однако слишком поздно я стал замечать нападки на тебя. Слегка полный, не вписывающийся в рамки стандартности, добрый и искренний, честный и слишком правильный — ты стал мишенью для издёвок, смешков и гнобления.       Пусть ты говорил, что все в порядке — таковым это не было. А я совсем стал неправильным для родителей, потому что уже тогда хотел сохранить того, кто был другом и был дорог мне. Вместо уроков, зависал с какой-то местной бойцовой шайкой, много времени уделял дракам, а не учебе или привычному спорту. Конечно, родителей расстраивал, но дураком не был, зато как же я был воодушевлен, впервые сумев дать отпор зачинщикам и выведя тебя побитого из спортзала. Ты тогда посмотрел на меня неодобрительно — но я этого не заметил, потому что был горд. А ты дал мне затрещину и налепил пластырь на сбитые костяшки руки.       Спустя пару месяцев, вся школа боялась в мою сторону глядеть, кроме тебя, и именно, смотря на тебя, глаза мои всегда были слишком переполнены нежностью. Только ты почему-то просил прекратить запугивания, мол много слухов уж неприятных ходит, да и внимание ему такое было не приятно. Но я не слушал. Позже узнал только почему.       В школе я тебя «спасал», только в свободное время рядом не был, а нападения продолжались, просто ты их последствия скрывал под толстовками и свитшотами. И вот, на заре старшей школы, ты написал мне смс, что больше так не можешь и улетаешь в другую страну. Честно, я был очень зол на тебя, даже слишком, не понимал твоих поступков и за своими-то не очень и следил. Не замечал, как ты медленно чахнешь на моих глазах, и надменно бил себя в грудь, что-то бормоча о защите.       Подростки не только жестоки, но и глупы.              Я ходил грозной тучей, осознав, что отныне моя помощь никому не нужна, все драки и стычки бессмысленны, а из-за моей репутации, я в полную меру познал вкус одиночества, ведь ты написал мне лишь одно письмо, то самое, от руки, черной гелиевой ручкой, что аж половина текста размазалась, где просил дать время.       Это одиночество убивало, но в то же время это то, что помогло понять свою личность, начать вставать на ноги, полагаться только на себя, не завися от других. Это болезненный, но очень ценный опыт, правда. Я вернулся к учёбе, перешел в плавательный клуб, даже попытался наладить общение с семьёй, но этого не получилось. Хрупкая ваза, по которой уже пошла трещина, оказалась расколота еще давным-давно, мы потеряли нить доверия и понимания, к сожалению. До сих пор, я не знаю, что они и как. Порой подобное чувство нормально для бунтарства, но мы не смогли перешагнуть эту ступень, и наши пути просто решили обойти препятствие с разных сторон, не пересекаясь в дальнейшем.       Это тяжело даже сейчас тяжело, но не думаю, что они бы поняли, скорее только хуже сделали своими упреками и нравоучениями, так что, пусть всё будет как есть.       Но на выпуске все же мы вновь почувствовали себя единой семьёй и тогда мы еще были стянуты невидимой изолентой наших осколков. Дальше начался университет, но об этом уже… м, завтра?              Да, а-то по коридору бегает медперсонал, всех укладывает, уже час ночи как-никак.       Запись вторая от 3 числа июня.       P.S сегодняшний морской бриз ощущается слабее вчерашнего, наверное это всё из-за дождя.»