Сборник Драбблов

      Аккуратная бежевая коробочка, перевязанная тонкой сиреневой лентой, вновь стояла на столе. Как и множество раз до этого, кабинет был заперт, внутри ничего не поменялось, ничто не говорило о чужом здесь присутствии, и только эта дивно пахнущая коробка сообщала Гарри, что в его отсутствие в его неприступном кабинете кто-то побывал. Мистика! Никакие защитные чары не срабатывали, магический фон ровный, ничего не менялось, но раз за разом, день за днем, неизменно к вечеру, появлялся на столе этот благоухающий дар. Гарри знал, что внутри — содержимое тоже не менялось ни разу. Сладкий, нежный, воздушный эклер. Крем внутри, невесомое тесто и медовая обсыпка — квинтэссенция всего, что он так любил, но так редко позволял себе. То не было времени, то забывал, то возвращался слишком поздно, и все было уже давно закрыто, то еще что-то, но сам он отчего-то редко посещал кондитерские или пекарни, хотя и был сластеной. Тем приятнее была эта тайная забота, словно кто-то дарил ему именно то, чего он сам себя невольно лишал. Вроде бы и пустяк, подумаешь, пирожное, но ведь нужно было разузнать какое именно, а еще выведать, когда точно Гарри нет на месте, проявить изобретательность, чтобы проникнуть в кабинет в самом аврорате, да и вообще... Это было очень мило и трогательно. В суровой жизни военного редко есть возможность испытать такое чувство, чувство нежной заботы с привкусом загадки, волнение от чьей-то сердечной тайны. Ведь такое постоянство и незримая опека явно свидетельствовали о романтических чувствах дарителя.       Первое время Гарри хотел узнать кто же его таинственный кондитер, но после нескольких не увенчавшихся успехом попыток он перестал об этом думать и позволил себе наслаждаться чьим-то дистанционным обожанием. В конце концов, вреда от этого никому не было, а одна приятность. Что может быть лучше после долгой смены, рейда, совещания вернуться в тишь своего кабинета, что стал почти что домом, и обнаружить там любимое лакомство. Сказка!       Эклер таял во рту, крем обволакивал язык, растворялся в слюне и вязко оседал на нёбе. Медовая крошка чуть горчила, делая вкус пикантнее, а воздушное облачко теста уравновешивало эти два вкуса — божественно.       Гарри с наслаждением облизал чуть перепачканные пальцы и откинулся в кресле.       В кабинет деликатно постучали и, не дожидаясь ответа, приоткрыли дверь.       — Можно, сэр?       Гарри стряхнул с себя крошки и громко позвал:       — Да, Малфой, входи.       Когда-то, уже лет пять-шесть назад, когда ему сказали, что курсанта Малфоя не допускают до оперативной работы, но и отказать в службе не могут, а потому назначают его секретарем начальника отдела, его, Гарри, секретарем, тот лишь пожал плечами. Ну Малфой и Малфой — могло быть и хуже!       Теперь же он не мог представить кого-то другого в этой роли. Исполнительный, педантичный, вежливый со всеми, гибкий, хитрый и невероятно работоспособный и выносливый, Малфой стал его правой рукой, опорой во всех делах и лучшим поверенным из всех мыслимых. И, конечно занозой... нет, не в заднице, как вы подумали, а в сердце. Он был просто невыносимо хорош собой, холоден, отчаянно горд и безумно скрытен. Почти жил на работе, не был замечен, не привлекался, про него даже не сплетничали — не о чем! Ходил по аврорату как по танцклассу, пах как весенний сад, говорил как нежная горлица и сводил с ума всех окружающих, но был неприступен как скала. А желающих было хоть метлой мети, уж Гарри-то знал! Сам он лишь раз попытался намекнуть, хмельно и неуклюже подкатить на очередном банкете, но был вежливо отсечен льдинками глаз и охлажден строгим:       — Сэр, вы пьяны, позвольте пройти.       Вот и вся любовь... Больше Гарри не пытался, но вздыхал и порой страшно жалел, что не имеет нужных навыков соблазнения или молодецкой наглости. Да уж что там… У такого, как Малфой, наверняка кто-то да был, уж слишком он был хорош, чтобы оставаться одному. И когда только успевал, вот вопрос. Порой по восемнадцать часов здесь на посту проводил. Никогда раньше самого Гарри не уходит, а утром всегда уже на месте — кофе, письма, новости с пометками, приказы сверху, звонки — все идеально, как всегда. Безупречный!       — Подпишите это. Сегодня последний, — подложил Малфой лист под руку Гарри и, как всегда, замер за его правым плечом. — Устали? — вежливо поинтересовался он, пока Гарри пробегал документ глазами.       — Не больше обычного, — отмахнулся Поттер и вывел резкий росчерк внизу листа. — Иди домой, — отдал он бумагу в руки Драко.       — Я не спешу, — мягко вынул тот документ из пальцев.       — Начало десятого, неужели тебе никуда не нужно? Тебя никто не ждет дома? —приподнял бровь Гарри.       — А вас? — парировал Драко и обошел стол по дуге.       — Ты же знаешь, мой дом здесь, — выдохнул Гарри, потягиваясь.       — И мой, —мягко улыбнулся Малфой и бесшумно вышел.       Что-то легкое скользнуло из его мантии и осталось лежать у самого порога. Гарри бы и не заметил никогда, если б не проводил фигуру Малфоя взглядом, в очередной раз облизнувшись. Едва дверь притворилась, он встал из-за стола и поднял это что-то, выпорхнувшее из кармана Драко. То был обрезок ленты, тонкой, шелковой ленты, узкой и… сиреневой.       Он видел ее множество раз и не мог не узнать!       На секунду в голове зашумело, словно пчелиный рой зажужжали мысли, и каждая колола его сладким жалом, учащая пульс.       — Драко!!! — громко позвал Гарри из-за двери, что тут же распахнулась, едва не ударив его по лицу.       — Да, сэр, — невозмутимые глаза смотрели с удивлением.       — Скажи мне, как давно? — Гарри распрямился во весь рост и сверлил глазами растерянное лицо Малфоя.       — Что давно, сэр? — хлопал тот своими длиннющими ресницами.       — Как давно ты влюблен? — припечатал Гарри, чувствуя, как наконец-то все складывается в картину. Доступ в кабинет, магический фон, системность, аккуратность, знание вкусов и графика.       — Я вас не понимаю, сэр, — резко отчеканил Малфой и попятился.       — Сейчас поймешь, — хищно улыбнулся Гарри и, прижав того к двери, поцеловал наконец-то эти сухие тонкие губы, ворвался в терпкий рот завоевателем, подчинил языком, опоил сластью слюны, закружил немым признанием, оплел безумием немыслимо нежных пальцев. С трудом оторвавшись от податливых, покорившихся губ, Гарри провел ладонью по щеке Драко, и тот робко распустил улыбку-цветок.       — Двенадцать, — чуть сбившись с дыхания, ответил он. — Двенадцать лет, Гарри. Я влюблен двенадцать лет. А ты? — поднял Драко свои невозможные, полные надежды глаза.       Гарри зарылся лицом в шелковые волосы, мазнул губами по виску.       — А я двенадцать жизней буду.