Не верю!

Жить в твоей голове и любить тебя неоправданно, отчаянно

Словно Монтег, он жжёт спичку за спичкой, бросая каждую в карточный Питер. Льёт керосин, кося глаза на шлем с надписью 451. Всё вспыхивает: маленькие деревянные домики на окраине, трава, увядшая от разъедающего сирокко, высотки, даже обитые стеклом, — всё горит. Ветер разносит червонную чуму. Бумажки вылетают из каждой щели, разнося зловоние, пахнущее мертвечиной, засаленными купюрами и уже поджаренными пальчиками местных бомжей, отчаянно тянувших было руки к денежному зареву. За окном — жар, температура и кашель. Очевидно, всё излечимо. Только какой ценой? И когда настанет последний день? И когда про него напишут картину? И стоит ли оно того вообще? В стране, где счастлив тот, кто абсолютно честно крадёт миллионы? В стране, которой дым отечества уж и не так приятен? Тысячи вопросов и ни одного ответа. «Мир полон безумия и в твоих ли силах избавиться от него?», — мучительна ноша человека, который пытается быть спасителем. Иисусу было 33, когда его распяли. Сергею на десять меньше, и осознание мучительной смерти раньше библейского минимума душит, наматывает на кулак рыжину колосков сальных, потных волос и медленно и протяжно прибивает ладони к кресту. По полу растекается бутылка виски. Стоит только поднести спичку ещё и в офис, как загорится весь мир. «Если откроете мою черепную коробку и вглядитесь в извилины моего мозга, вы найдёте там отпечатки его пальцев.», — думает он. Его бьет страшная истерика… Его, 23-летнего дяденьку. Как такое возможно? Да вот так, бери, да наслаждайся.

Жить в твоей голове и убить тебя.

Господи, если ты существуешь. Расскажи мне. Прошу. На коленях. Отчаянно. Послушай меня. Я молю тебя так искренне. Умоляю! В моей голове звон колокола. Даже я это чувствую, почему не слышишь ты? Молю, забери обратно бумажку. Забери! Забери! Забери! За что ты так? Ты ужасен! Уродлив! Злопамятен! Я ненавижу тебя. Ты не существуешь. Демон! Всё фальшь. В моей голове. Прошу! Всё сделаю. Только отдай! Это моё! Забери всё, только верни мне, только верни, я умоляю, верни… Пусть это не смерть. Но если он… Если он с тобой, то… Пусть он будет с тобой. Ему хорошо? Он счастлив? Где он? Верни его! Верни! Синеватая рука щупает липкий пол запаха спирта. Щипает острыми пальцами осколки и, наконец, находит.

Ты, конечно, сразу в рай, но я не думаю, что тоже.

Губы изгибаются в мост, утопающий в буре спирта, дыма, зрелищ, бумажек. Нос морщится как от запаха настоящего дерьма. Серёжа жалеет себя. Он такой одинокий, такой беспомощный. Осознаёт, что язык искусно ведёт по верхней губе уже просто по привычке — болит от соли всё, что под носом. Зарделась болячка и герпес расцветает огромными бляшками в ротовой полости, на губах, над ними. Серёжа жалеет, что забыл, зачем на самом деле нужен язык. Чтобы говорить спокойно или ругаться, словно сапожник, вычурно и со вкусом, спокойно разговаривать, шептать уж совсем мягкие мягкости? Так и было раньше. Сейчас же язык покидал рот в одном случае. Случае возбужденной нестерпимости. Как же давно это было и как беспомощно знать, что нем. Что впитывать — счастье. А говорить — свобода, которой не существует. В воздухе витает запах металла. В офисе дурманяще бьет в виски густое, плотное… что-то. В ванной комнате совершенно раздетый, идеальными мышцами сверкая, позирует он. Его мускулы переливаются, словно подмазаны дорогим профессиональным загаром. В общем, красавчик. Жаль только, что мёртвый. Жаль, что вода перемешана с густой, плотной, той, что пахнет металлом. Жаль, что у двери, приоткрытой слегка, валяется старенький советский маленький ножик. Жаль, что он плотно, словно сливочное масло, обмазан тем, что так ужасно разбавляет воду. Жаль, что к Серёже проложена дорожка густых следов. Жаль, что они не Сережины. И, о Боже, как жаль, что размер Сережиной ноги так точно совпал с размером наследившего. В пору было бы позвать уборщицу, да только она ещё больше запачкает кабинет. В пору было бы убраться ещё и в клетке. В одной очень маленькой клетке. Где одиноко кряхтит мёртвый соловей, когда в его труп тыкают палкой. И нужно уже выкинуть этого соловья и закопать к чертовой матери. Да вот только у Сереги нет родителей. И клетку бы выкинуть. Только не продаётся такая больше. Так же, как и не купишь ни за какие деньги новое сердце или хотя бы ещё одну жизнь, за которую можно вновь родиться, подержать за ручку родную мамочку, покушать бабушкиных сырников, повзрослеть и однажды влюбиться… А потом полюбить. А потом жить. Жаль, что не купишь. Жаль, что телефон больше не зазвонит, и из трубки не послышится: «Я помню прозрачность воды моря…» Да просто потому что вода не прозрачная. Она солёная, как в море, но алая и густая. А ещё в квартире воняет металлом. А ещё, это кровь. Плещущая из сонной артерии на шее. Его кровь. Сука, пусть сдохнет ещё раз после смерти. Заслужил. Нечего было лезть ко мне в детдоме. Это месть. Надо было тогда ещё… Впрочем… Совать поганые руки под футболку и трогать член вонючими пальцами… Ужасно! Хорошо, что они сейчас плавают около тебя в ванной. Сволочь. Гнида! Хуй. *** Это случилось тогда. Серёжа съехал из общаги, потому что поступил и начал учиться. Олег, словно сторожевая собака, вечно сверлил своими верными, карими, как кружка 0,5 американо, глазами рыжего гения. А Сергей вырос и теперь у него оставался лишь один незакрытый гештальт. Его нужно было закрывать срочно, сейчас же. Но оба не знали о его существовании и очень-очень зря. Оба не психотерапевты, оба плевать хотели на всех этих псих-врачей. Просто жили вместе. Олег устроился работать на частника, охранял по ночам офис на краю Петербурга, и начальник прилично платил ему. Кто он такой и почему 30 тысяч платит не поступившему никуда студенту, Олег не знал. Нужны были деньги, и он готов был хоть в эскорт, хоть продаться какому-нибудь бородатому шейху, хоть получить в какой-нибудь Сирии пару пуль, а вообще-то хотелось работать и быть нужным с технической точки зрения. Хотелось двигаться дальше, хотелось перестать просить дополнительных смен и просто жить хорошо, а не существовать, да ещё и плохо. Оставалось пока одно: приходить в потную маленькую комнатушку с желтыми стенами и подвальным замечательным веянием внутри и смотреть подолгу, не отрываясь в маленькие хитрые, но безоружные глазки и чувствовать ответ постоянно: в этой детской настороженной доверчивости было нечто до того обезоруживающее, покоряющее, что не улыбнуться было бы страшным грехом, караемым чем-то пострашнее обычной смерти. Улыбка была классическим жестом. Простым и несложным. Только настоящим. Чуть горькая из-за безнадёжности желания поцеловать… Кокетливая, любопытная, немножко вымученная, заворожённая и заворачивающая. Оба знали, что им позволено всё. Серёжа в любой момент отключался от компьютера и со своим «Ничего они без меня не могут, пока думают, выпущу уже сто раз обнову» летел к сонному после смены Волчонку и заводился на многочисленные бесполезные вопросы: «сегодня пятнадцатое?», «зачем с длинным рукавом надел?», «роллы или пицца?», «кредит одобрили?» Волк молчал, смотря в пустоту, и мило расплывался всем лицом в улыбке. На осунувшейся заросшей морде рисовались чуть заметные морщинки у глаз и бровей. Серёжа смотрел в глаза Олега и прекращал осыпать юношу вопросами. Большие пальцы притягивались массировать впадинки, появившиеся так рано, а большие руки напротив медленно обвивали талию, ладони скользили лодочками под серую футболку, а тело под ней вздрагивало, словно по венам пустили ток вместо крови. — Я побрею тебя, Волчок, так нельзя ходить — испугаются. — А ты чо не испугался ещё? — Дело не в том, что они испугаются, а, наверное, в том, что ничерта не понимают в красоте. — Наверное, — передразнивает Олег, — А брить тогда зачем? -Ну, — сжимает губы Серёжа, — нравится тебя брить. Нравится тебя любить, нравится вообще-то всё в тебе, хочет сказать Серёжа. Но губы неторопливо слагают чужое имя, и это веяние, как нездешний шёпот, лишь касается уха Волкова, заставляя понять, о чём блестят Сережины глаза. Волков сейчас просто задыхался от вязкой, как смола, крови и погибал в страшных судорогах желания обнять Разумовского так, чтобы обоим в груди стало тепло.

Жить в твоей голове и любить тебя неоправданно, отчаянно.

И беленькие ручки тихонько тянутся к двум сплетенным на спине. Они молча, как обычно, идут в ванную. *** Это случилось тогда. В тот день всё изменилось, и, признаться, каждое обычное мгновение в прошлом сейчас для Сергея казалось драгоценным. «Не ценил, не берёг, а сейчас что? Идиот, блять… А что сказать, блять, ну хуй», — лицо расползалось в театральную гримасу Пьеро. Да, это правда случилось тогда. Не успевший закрыться гештальт уже больше никогда не успеет. И виной тому он. *** В душной маленькой коробочке плотная женщина со вспотевшей грудью и едва виднеющимися на лице капельками громко стонала, развалившись и расплывшись на дубовом темном налаченом столе. Она в состоянии аффекта накручивала кудрявую редкую прядь. — Хорошо, очень хорошо, — стонала она низким тенором. — Молчи и просто сделай то, что должна! — Да, босс. — Меня стошнит сейчас, назови нормально, — вколачивая женщину в стол, рычал смазливый мужчина лет 25.