Не верю!

Всё в тумане. Крики в комнате, причём крики Лидии Ивановны — человека молчаливого, топот в коридорах, охи и ахи завидевших бедного мальчишку… Разбавившая красную мигалку синяя- скорой помощи, громкая сирена, очень громкая и крайне тревожная, бегающие врачи, носилки, шприцы, пикающие то и дело приборы, вдохи и выдохи воспитательниц. Поднятый в 9 утра и совершенно ничего не понимающий директор детдома, телефонные звонки, звонки, звонки… Спортивные сумки, брошенные на входе, частый топот от бега по лестницам и юношеский рёв, шмыкнье носом, острый детский мат и, наконец, два толстых дяди в белых халатах, оттаскивающих только что отправленного наспех на такси ошарашенными «родителями» мальчишку в общую комнату. Потерявшая сознание рыжая голова, накрытая наспех голубым одеялом для замёрзших пациентов скорой помощи (да, в России есть и такое), и лужи, лужи крови, теперь уже алой, ярой, настоящей — уже совсем светло за окнами. На выходе из детдома, на лестнице, в комнате — кучи валяющихся ваток, бинтов и пластырей, кровавых, наполненных яро. И ругающаяся уборщица, поднимающая их и затирающая ещё не успевшие засохнуть красные пятнышки с ковров и старых советских полов. И нож, одиноко лежащий на выходе из комнаты, который уже был никому не нужен, хотя, кажется, потом пропал. А может и нет. Улика была уничтожена. Карета скорой помощи, скрип тормозов и звук заводящегося мотора, отъезд. Детдом в непонятой, странной, нелепой даже тишине. На полу Лидия Ивановна с окровавленными руками, на пороге — курящий одиноко сторож, директор весь в звонках и бумагах, запершийся в кабинете и что-то долго объясняющий в трубку, и воспитательница, пересчитывающая молча детей. В свободной комнате бушующий и ломающий запертую дверь Волков. В своей комнате получивший фингал под оба глаза по злой иронии Банкин с больной шеей и ноющим теперь от адской боли пахом, а ещё, конечно, окровавленной рукой. В больнице сегодня знатно работали все утро и день врачи, два раза в операционной менялись анестезиологи и хирурги, которые выходили из кабинета на улицу покурить, — случай поправимый, требовалось лишь много драгоценного времени и аккуратность действий-; стажёры — новички старательно держали рвотные позывы глубоко под горлом, убеждая себя, что это ещё самый простой случай; ждал в кабинете одиноко молодой психолог Рубинштейн, набирающий популярность среди молодёжи. Шли дни, и больной начал клематься, водить тихонько глазом по палате и немножко видеть окружающий мир. В больницу то и дело трезвонил мальчишка, узнавал, как себя чувствует прооперированый, выпытывал дату, в которую можно приехать и навестить юношу. -Сергей, с добрым утром. С вами разговаривает врач Вениамин Рубинштейн, вы хорошо меня слышите? -Я слышу -Хорошо, — взволнованный голос смягчается, руки врача погружаются в карманы халата, — ваше здоровье в полной безопасности, — серьезно заявляет он, — понимаете меня? -Да. -Вам не о чем волноваться, мы сделаем всё для вашего здоровья. В разговор врывается до боли знакомый голос. — А вы можете сразу к делу? Человеку тяжело, вы не догоняете? — прошипел тихо он. Голос до боли знаком, да, но до большей боли мрачен. -Кто вы? — педантично вступает задумчиво Рубинштейн, закладывая рука в руку -Бляяять, — шёпот срывается с посторонних губ. Долгое молчание — одиночное: -Человек. -Кто вы? — вторично применяет нововведённую им самим мантру. -Серёжа. Разумовский. -Кто вы? — не унимается он. -Детдомовец. -Кто вы? -Больной. -Кто вы? У Олега округляются глаза. Он встаёт резко и начинает наступать на сумасшедшего психолога. -Я устал. -Кто вы? Олег движется в наступлении, доктор оборачивается. -Я больной, уставший человек. И я очень… Доктор, не дожидаясь ответа задаёт очередное «Кто вы?» и после пригвождает палец к своим губам Олег мотает головой и замахивается кулаком. Доктор жмёт на волшебную кнопку в кармане, и резко открывается дверь палаты. Барахтающегося, но молчаливого Волкова под руки уносят, Рубинштейн извиняется и покидает палату. -Я человек, которому категорически не хватает мозгов, чтобы держать язык за зубами и сил, чтобы держаться подальше от всех. Я не нужен собственной матери и мои части тела увезут на соседнюю с ней могилу, даже не сшивая. Меня избивают всегда, а я даже не против. Физическая боль не имеет смысла, это приятно и расслабляет мозг. Как дешевое порно, купленное в ларьке около шаурмичной. Я нужен только Банкину, которому периодически хочется почесать об кого-нибудь кулаки, и чаще всего этот кто-то — я. Это доставляет приятные воспоминания, особенно когда задумываешься о нужности тебя миру. Так под действием мощного наркоза — морфия отвечал мозг больного. Он отдавал отчёт самому себе, и это привносило в его жизнь пару неприятностей. Пару, потому что до сих пор сознание было затуманено наркотиком; неприятностей — потому что завтра это будет серьёзной проблемой. Комнату наполнило молчание. Рыжий человек, лишенный левой телесно-розоватой половины лица (она была багрово-синей от лба до щеки), всхлипнул, загоняя слёзы и сопли обратно в глотку, глотнул, замолчал, аккуратно и медленно накрыл ладонями опухший глаз, дернул руку пару раз от боли, потом всё-таки уложил на глаз, и протяжное жалобное мычание, возрастающее по тону, протянулось по палате. За стенками слышалось буйство и ругань, что-то типа «Я вызову полицию, если ты не прекратишь беситься», «Господи, обратно его, не церемонясь» и прочее. Слышались глухие удары об стены и какой-то тугой отклик, рык в ответ на них. В палате продолжалось жалобное мычание. Секунд пятнадцать, потом настала тишина. За стенкой и в палате. Больному, видимо, через катетер ввели морфин, беснующемуся детдомовцу закапали снотворного. И странное хлопанье глаз у медбратьев и сестёр окружило непутёвую компанию. Всё было странно… Странно, странно, странно. Через неделю обработанный Разумовский вернулся в детдом. Там вовсю происходило переселение, о котором Серёжа узнал по приезде. Его отселяли от греха подальше в отдельную комнату, где одиноко стояла кровать у стенки. Там были кафельные белые полы, табличка «комната номер 5» была наспех приделана на другую — «прививочная» В комнате воняло спиртом и резиновыми перчатками, но ремонт, очевидно, сделан был. Серёжа сразу предположил, что здесь была местная администрация и отчётливо представил количество изнасилованных морально частей тела их директора, а также пошутил в голове про то, сколько примерно времени Константину Игоревичу будет больно сидеть. Его быстро загнали в комнату, Лидия Ивановна угрюмо ахнула и принесла ему большую белую коробку. Лидия Ивановна присела на кровать, куда чуть позже дошёл и Серёжа, вдохнул глубоко, набирая в резиновые легкие воздуха, и сел. -Серёж, я пока тебя вечером закрывать буду. -Зачем? -Тихо. И сам знаешь зачем. Гады эти цепляются до сих пор. Даже… Даже если, — осеклась было она -Даже если что, — буркнул недовольно Сережа и отвернулся, закинув ноги на кровать. -Даже если, — наклонила она голову ближе к мальчику -Ну да, — закатил глаза Серёжа, — Волков виноват. Лидия Ивановна, Волков здесь ни при чём. И не смейте даже говорить ничего, — Серёжа яростно тыкал пальцем в кровать и размахивал руками. -Разумовский, спокойно. Я просто пришла сказать, что в ящике, — она открыла поставила коробку на кровать и открыла, — тут, слева, внимательно смотри, шприцы, инъекция ещё левее, её вот так берёшь, — взяла она одну баночку, — вот так вот, — набрала шприц, — в шприц. Потом под уклоном вводишь и дожимаешь лекарство, — воткнула она шприц в воображаемое колено. Тут с ума сошёл Серёжа. Он никогда бы не сделал укол.Еле-еле в больнице его уговаривали, если он был в сознании, но чтоб Лидия Ивановна. Лучше смерть, — усмехнулся он. Это больно. За дверью послышался глухой «ах». Серёжа высунул голову, но никого не обнаружил. -Так, не отвлекайся, это важно, — медсестра за подбородок оттянула Разумовского, — если что, зовёшь меня, если меня нет, — нахмурилась она, — такого быть не может. Только в экстренных ситуациях, если без не сможешь. Это наркотик, не забудь. Серёжа сжал губы в трубочку и на выдохе простонал: « Ну ЛидияВанна» Лидия Ванна не обращала внимания. -Так, тут вот, — проехалась пальцами по содержимому, — бинты. Тут эластичные, тут обычные, ещё тампоны, их мочить перекисью, — она указала на большой тюбик в середине коробки, — она здесь. Пластыри вон. Йод и зеленка подписаны, их только вокруг ран, только вокруг, — риторически повторила, — нашатырь, ножницы и пинцет ещё, стаканчики для воды или для, — замедлилась она, пока искала нужное, — для спирта, он сбоку, — тыкнула пальцем, — тут метамизол, тут грелка. -Грелку то зачем? Я что, маленький? -При переутомлении в тепло обычно надо. Можно в воду горячую, можно просто погреть руки, ноги. Пригодится ещё. -Ладно, — Серёжа встал с кровати и снова выглянул хмуро в открытую дверь. Никого. Там было страшно тихо, но показывать это медсестре было бы стыдно, и юноша прислонился к стене, во все глаза глядя на Лидию Ивановну Та вставала и собиралась уже уходить, как вдруг протараторила: -Таких, как Волков, поискать ещё. Дружба у вас железная. Не вини его. Серёжа опешил. Лицо ныло, хотелось заморозить его надолго и откинуться на пару недель, пока не стихнет режущая боль. Но что сказала эта дама, что так трепетно всовывала ему всю жизнь таблетки? Про Волкова. Горе-человека, горе-спасителя. Но что-то загоралось при упоминании лишь его фамилии. Серёжа давно вывел одну простую истину: «человек любит и уважает другого, покуда не может судить о нём, и тоска — следствие недостаточности знания» О какой тоске может идти речь, если сейчас все Сережины мысли были только о боли. Об адской тяжести глаза, чудом спасённого, о внешнем виде. Хотя в зеркало Серёжа пытался не смотреть. Пока выходило, но, предательски яркое, оно висело перед кроватью, в месте, где можно было полноценно встать и рассмотреть прыщи, лишь только свесивши с неё голову, и чёрные точки, — раньше зеркало служило для медицинский целей, полагал Серый -, сейчас манило и притягивало с огромной силой. Хотелось хорошенько дать себе ещё одного леща и перестать, перестать обманывать себя. И перестать, перестать ждать ещё какой-либо помощи от кого-нибудь. Не подпускать Волкова. Перестать, перестать подпускать Волкова. Перестать — перестать. Пока он думал, захлопнулась за медсестрой дверь, и стало темно. И безмолвно. Серёжа сжался, нахохлился. А потом театрально двинул бровями: «Я взрослый. Не страшно. Разберусь сам». Он «разбирался» долго, где-то секунд 5, потом как-то перехотелось зазнаваться. Перед кем?! Он осуждал каждую мысль, приходившую в голову, стремительно и жестко. На своё же слово давал десять в отместку. И тут наступил момент истины. Голос внутри подсказал как-то тихо: «А Банкин, Банкина то ты не жалеешь?» -Что? — крикнул вслух Серёжа. Что-то предательски громко скрипнуло где-то в поле его слуха. -Банкин, дааа, — растянул голос, — эту мысль ты же точно не собираешься оспаривать, — Сергей вскочил, словно ошпаренный, с кровати. Мысли путались, глаз тянуло к полу, но златовласый замотал головой, словно пытался выкинуть из головы что-то инородное. Потемнело в глазах. Серёжа нащупал стену и поплёл ноги подальше от кровати. Он думал о том, что тот нож всадила в Банкина его рука, что это был он, он самый. Мысли вдруг резко прояснились, и в сознании поплыла картинка. Ноги подкосились, Сергей съехал по чему-то твёрдому на пол. И кажется, это была кровать. Злость наполняла жилы, а рука обросла острыми когтями. Чёрными, склизким, с ядом. Скальпелем вытащила лапа нож, так заботливо просунутый Олегом, и прицелилась. -Не надо, — надрывался голос. -Я не хочу, — взвыло сердце… -Проткни ему руку, — диагностировал мозг. — Убей. Мягкий хруст кожи и резкое движение по диагонали. Хлёст тканей и почмокивание открытой раны. Серёжа не наблюдал. Серёжа резал. И наслаждался Боли? Нет. Сожаления? Нет. Веры? Нет. Наслаждения? О да. Было очень приятно. Слышать, как он орет. Как он страдает. Как ему больно. Какой он слабый. Какой сильный Сергей. Какой взрослый. Сергей поднимается рывком от кровати и встаёт на ноги. Руки нервно трясутся, особенно державшая тогда нож. Глаза бегают, забывая о боли. Главная боль внутри. Перед ним в полный рост вырастает чудовище. Без прыщей и чёрных точек — с кровавыми впадинами вместо обоих глаз, россыпью вставленными в шею чёрными вороньими перьями, иголками вонзающимися в тело и ало-багровыми руками, с которых стекает чёрная, липкая, гадкая нефтяная смесь. Этот человек пошло подносит к губам руку и проводит по ней языком, а после вылизывает всю руку. Рука направляется к белоснежному израненному лицу, на котором прямо в болячках застряли и загноили кожу осколки, и проводит невесомо от макушки до колен пальцами. Дым окутывает тело, раны начинают шипеть и взрываться, перья с режущим звуком ввинчиваются в шею, оставляя на ней один сплошной кровяной подтёк. Как в самых страшных кошмарах маленький ещё тогда Сергей пытается закричать, но из горла выпускается только безголосое шипение. Лишённый голоса. Перед Серёжей прямо сейчас стоит он сам. Вот он видит, наконец, своё лицо, опухшее и уродливое. Вот нос весь красный и огромный, а вот слева совсем не видит глаз, скрытый за синим покрывалом сплошного синяка. И порез. Прямо у виска. И до самого глаза. Глаза, который закрыт. Урод. Уродец. Убийца. Сумасшедший. Равный им. Хуже. Хуже их всех. Недостойный. Подонок. Ублюдок. Позорный гад. Рыжий детдомовец. Пидорас. Легкодоступный. Глупец. Да ни одна девка не будет трахаться с тобой, Разумовский. Паршивый. Бесполезный и никому не нужный. Даже себе. Никому. А если ещё раз пиздануть по бошке? А если ещё раз пиздануть? А если? Ещё раз. Он не хотел смотреть на себя. Он вообще больше ничего не хотел. О нет, он лучше умрет, чем будет жить на одной планете с собой и людьми, что вечно забирают у него самое ценное. Душу. Сергей зашевелил нижней губой. Он протянул палец к зеркалу, а отражение ответило ему тем же. Это он. Сергей Дмитриевич Разумовский. Человек без костей. Он с силой прижал ладонь к отражению, отчаянно взглянул прямо в свой одиноко блещущий голубым глаз, потом зажмурился, тихо взвыл. Было темно и холодно. Затем он откинул подбородок повыше и со всей силы вонзил его в стекло. Он зажмурился от прекрасного чувства боли, оторвал подбородок от зеркала, полюбовался кровью на нём. Покрытие резонансно вибрировало. Он откинул подальше нос и ударил им по зеркальному отражению. Снова закинул и повторил удар. По зеркалу поползла змеёй трещина. По зеркалу потекла кровь. -Теперь я самый красивый, — засмеялся он. И вновь повторил удар. И опять. И опять. Волкова рядом не было. Разумовский взревывал, словно сирена. Бесновался, выпучивал здоровый глаз, чтобы попал и он. А если ещё раз пиздануть? И ещё раз. Он начал захлёбываться кровью. Мышцы глаза потянули за нервные окончания. Нос был сломан, хлестала солёная и вкусная жижа. Он ударился вновь. А если? И ещё раз. И ещё. Дверь с огромной частотой пульсировала. -Это Лидия. Я успею закончить. Разумовский размахнулся с прилившей от страза силой и всадил себе ударом приличных размеров осколок прямо в лоб -Этого мало. Не верю. Ты сможешь умереть. — Серёжа серьезно подготовился и замахнулся так далеко, что предстоящий удар должен был с огромной вероятностью протолкнуть осколок далеко за черепную коробку, задев хоть немного мозги. За пучок золотых при свете уличных фонарей волос схватилась мертвой хваткой мощная рука. Она рывком дёрнула, что есть силы, Серёжу за загривок и приняла на себя мигом размокшее напряжённое тело. Волков был рядом. Он осел на колени и медленно и трепетно опустил голову дружка на свои колени. Он увидел перевёрнутого рыжего. Увидел и ужаснулся. Он отпрянул от ужаса: Мало того синее на одну четверть лицо, теперь ещё и косой нос и… Это все, что удалось увидеть. Лицо было полностью в крови. Кровь стекала со рта, носа, из-под бровей и из левого уха. -Олег! Олеженька. Я так люблю тебя, — в бреду простонал Разумовский. Олег ничего не хотел слышать. Он ринулся к аптечке. -Просто закрой рот и молчи, — Олег стащил с кровати подушку, подложил быстро под голову Серёжи и вскочил на ноги. Комнату пронзал жалобный стон. Осколок был вытащен изо лба, и теперь был в Серёжиной руке. -Куда она её положила? , — носился он по тёмной комнате, задирая покрывало кровати, шаря руками по полу. -Откуда, — из последних сил возмутился Серёжа. -Оттуда. Где аптечка? Разумовский, где эта сраная коробка? -Ты всё слышал. -И? -Прямо передо мной, — ответил Сергей и закашлялся. Олег со скоростью пули рванул к Разумовскому. -Что? , — всё, что получилось выдавить. -Всё нормально. — Отдай, — в приказном тоне сказал Олег. Серёжа бросил кусок зеркала на пол. Олег поднялся с пола и дотянулся до аптечки. Открыл её, нащупал перекись и стаканчик Налил перекись и вылил полбанки прямо туда. Серёжа затих и молча сквозь красную пелену наблюдал за Олегом. -Я сейчас, ты только, — у него тряслись руки и он явно был перепуган, — вот, возьми в руку, — и протянул стакан с перекисью Разумовскому. Олег нащупал тампоны и аккуратно засунул в них пинцет, подхватив один. Потом поднял Серёжу род плечи и прислонил к стене. Серый жалобно взныл. Олег отобрал у него стакан и забрался прямо на сидящего, подогнув под себя ноги. -Не больно? — риторически спросил он, когда сел. Не дождавшись ответа, Олег в одной руке с пинцетом, в другой с перекисью начал действовать. Он макал тампон в перекись и подносил совсем близко к ранам, предупреждая за секунду: «Чуть-чуть потерпи», «Сейчас больно будет», «Выдохни, Серый, раз, два, три» Серёжа не подавал ни звука. Это настораживало Олега. -Сереж, говори со мной, — дрожащими руками Волков обрабатывал раны. -Серёж. «Серёж» молчал. Олег решил, что они поговорят потом. Жидкость в стаканчике окрасилась в бордовый, и Олег вылил её в окно. -Душно? — спросил он, подходя обратно к больному. Серёжа помотал головой, потом сглотнул и вдруг сморщился от головной боли. Олег поднял вверх брови и понёсся к аптечке. -Где этот шприц ебучий. Серый? Где шприц?! Серый обмяк у стены. Олег судорожно разворошил содержимое аптечки и вытащил наполненный голубоватой жидкостью шприц. Подбежал к Серому. Первое, что пришло в голову, — отвесить пощечину, чтобы тот не отключился, однако мысль эту он сразу отогнал, потому как на лице не было и живого места. Он аккуратно за подбородок приподнял его голову одной рукой, второй пару раз пощелкал перед глазами: -Серый, Серенький. Очнись, пожалуйста. Серёжа устало открыл глаза и заглянул в волчьи. -М? -Я буду делать укол, это очень срочно. -Не надо. Больно. Олег вздохнул. -Надо, не надо… Надо. Серёжа потупился и прижал коленки к себе. -Серёж, — Олег положил на руки рыжего свои. -Я очень хочу, чтобы тебе не было больно. Но ты сам себя сейчас насилуешь. — Олег взглянул в бездонные глаза. Серёжа закрыл их и зажмурился. -Я знаю, куда и как колоть. Я видел. Всё будет хорошо. Просто доверься. Серёжа кивнул и осторожно высунул ладони из-под Волковых. Он разогнул колено и взглянул ещё раз на уходящий силуэт Олега. -Я буду дёргаться, учти. Олег кивнул, присел к нему, опустив шприц пониже, чтобы не увидел Серёжа. -Смотри только на меня. Ни разу вниз. -Постараюсь. -И руки убери. -Куда? -Куда-нибудь. Можешь на плечи. -Ладно. Серёжа обхватил шею Олега и взглянул ему в глаза. Они внушали доверия. Олег взглянул в ответ и ещё раз спросил: «Можно?» На что получает кивок. Олег разрывает зрительный контакт и готовит шприц. -Давай до пяти. -Угу. -Не угу, а раз -Раз. Олег проверяет наполненность шприца. -Два, — считают вместе, Олег подносит шприц к коленке. -Три, Серёжа вздрагивает и два раза называет имя Олега -Четыре, — Олег кидает взгляд, — «тсс, ещё одна» -Пять, — Олег дожимает лекарство и вынимает шприц. Олег приложил к ранке ватку и поменял свою руку на Сережину. -Всё. Сейчас будет хорошо. Серёжа так трепетно сжал ватку, что сердце у Волкова ёкнуло. Он выкинул в мусорку шприц и вернулся обратно. Он улыбнул на одну сторону. Ему вдруг на секунду показалось, что Серёжа маленький и беззащитный, а потом он сразу убедился, что не показалось. Олегу хотелось защищать, быть рядом, даже когда всё хорошо, даже когда оба счастливы. В голове вновь пронеслось два слова: «Оба. Счастливы». С этого момента Волков твёрдо решил: « Ни минуты больше без него. Ни одной» И потянулся руками к шее. Серёжа выпучил глаза. Такого он точно не ждал никогда от Олега. Волков одернул руки и сто раз наругал себя за секундное помутновение рассудка. -Нет, нет, нет, — запричитал вдруг Серый. -Ты правда? -Да, — честно признался Олег. — Абсолютно точно. -Я, вообще-то, тоже, — поёжился Серёжа -Как давно? -Всегда. Как только ты приехал. -О, — неопределённо протянул Волк. -Ну, тогда наверное можно? — пожал плечами Серёжа. -Наверное можно, — и впился губами в губы напротив. Металлический привкус крови не давал расслабиться. Олег отчетливо знал, какая на вкус кровь, но эта была так больна на вкус - Волков знал, какой ценой она обошлась Серому. Разумовский не торопился, просто подставлял губы под натиск волка. Теперь он задумался: «правда ли я никому не нужен? Нет. Ложь. Олегу точно нужен. И этого вполне достаточно. Даже очень» Он улыбнулся прямо в губы Олега, пока тот осмотрительно и очень щепетильно старался целовать родного человека. Это всё было так странно и так глупо. Но Олег молча глотал чужую кровь и принимал в себя то, что даровано было болью. Олег остро чувствовал, что Серёжа нуждается в нем и очень сильно. И что сказать об этом у него пока просто не хватает смелости и сил. А Олегу и не нужны слова. Просто быть рядом. Он осторожно целует краешек левой губы и отстраняется. Серёжа сияет. Горит. Глупый, побитый, весь в крови. Он шуточно наклоняет голову то вправо, то влево и не отрывает глаз от Олеговых. Олег хватает его руки и совершенно серьезно заявляет: -Не можешь ты без меня. Я так и знал. Серёжа обиженно надувает губу. -И я не могу. Вообще никак. — опускает взгляд Олег. Потом вдруг вспоминает про таблетку и ныряет к аптечке. — На. Сейчас же. Отказы не принимаю., — усаживается на него сверху. Серёжа открывает рот и кивает. -Айшш, больно коленку, — шипит он. Олег вздрагивает и спускается ниже. -Спать буду здесь. На полу около. -Что скажет… -Похуй. Мне 17. Сплю, с кем хочу. -С кем, — слишком умный Серый не понял четыре простых слова. -А я думал ты умный… С тобой. Понял. Сознание уплывает, картина затемняется. Серёжа откидывается прямо вперёд на Олега и вырубается. Теперь это воспоминание заставляет его подумать: а всё ли было так плохо? Хотя пример, безусловно, ужасный. Зато внушающий хоть малую, но надежду на то, что жизнь включала в себя не только побои и ужасы издевательств, но и чистую прекрасную любовь. Офис, четыре утра. За окном вальяжной высотки, которая в знойный день отблескивает сумасшедше стеклом, охватывающим её по кругу, спиной ко всему миру сидит Сергей Разумовский. Капли дождя с треском разбиваются о его лопатки, ворот белоснежной, вздёрнутой слегка вверх к шее рубашки, выпирающие кости спины. Закинутая на левый глаз чёлка вновь напоминает ему, кто он такой на самом деле. Всё ещё не оклемавшийся от детской травмы ребёнок. Всё ещё не умеющий жить в одном мире с людьми. Серёжа отрывает от губ бутылку виски и запускает её в автомат напротив. Жидкость расплёскивается, стекло ломается и с треском рассыпается по всему офису. Серёжа думает, стоит ли жить дальше.