Глава десятая
1 декабря 2021 г., 16:33
Примечания:
Эзра переваривает увиденное.
Голые деревья, подтаявший снег — всё это медленно исчезало, оставляя Эзре только одно воспоминание: стук бешено бьющегося сердца Трауна, заглушающий всё остальное. Постепенно и он стих, сменившись его собственным тихим, неглубоким дыханием и ощущением пустоты внутри, как будто его выпотрошили, пока он отвернулся.
— Она не безлюдна, — прошептал Эзра, чувствуя слабость. Траун наблюдал за ним из-за костра, его глаза слабо светились. Голова парня шла кругом, эмоции невозможно было определить, он чувствовал, как Сила давит на него, всепоглощающе громко. — Ты хочешь сказать, что здесь есть люди, — сказал он, пытаясь разобраться в последних воспоминаниях, — что кто-то заставил нас разбиться?
После того, как Эзра замолчал, наступила тишина. Казалось, чисс ждал, что он продолжит, но он не мог — у него кружилась голова, он не мог придумать ничего умного. Перед его мысленным взором снова и снова возникал жуткий образ того, как он покидает мост «Химеры». Страх в глазах, явная паника, детская потеря контроля. Все произошло так быстро, и до сих пор он думал — говорил себе, — что больше ничего не мог сделать, что эта ситуация была неизбежна, что он справился с крушением «Химеры», как мог. Со спокойной сдержанностью джедая.
Но в воспоминаниях Трауна такого спокойствия не было. Он не видел быстрого решения, единственно возможного решения. Он видел, как мальчик-подросток уклонился от удара и оставил всех остальных умирать.
В конце концов адмирал ответил:
— Эта планета действительно безлюдна.
Эзра чувствовал себя крошечным, ноги и руки казались слабыми, неподвижными.
— Но ведь руины…
— По всей планете есть следы цивилизации, — признал собеседник, склонив голову. — Вот и всё, что они представляют из себя, — следы. Никаких признаков недавней жизни.
Эта информация присоединилась к тревожному вихрю сведений, заполнивших его голову. Он крепко скрестил руки на животе, как раненый, пытающийся удержать кишечник, но это не помогло унять тошноту. Что могло так основательно уничтожить жизнь на целой планете? Какая-то чума? Стихийное бедствие? Или это был геноцид?
Внезапно ему в голову пришла мысль, о которой Траун упоминал несколько дней назад, но Эзра выбросил ее из головы. Он прикусил губу, жалея, что не может просто отмахнуться от этого снова и притвориться, что этого никогда не было сказано. Но мысль не уходила, и вскоре он обнаружил, что открыл рот и услышал вопрос, который не хотел задавать:
— Ты сказал, что у Империи есть оружие, верно? Производство которого должны были остановить Сид-Защитники?
Траун пристально посмотрел на него.
— «Звезда Смерти».
Эзре показалось, будто чей-то холодный кулак сжал его живот.
— Массивная боевая станция, примерно сто шестьдесят километров в диаметре или размером с небольшую луну, хотя я сам её не видел. Её существование держится в секрете даже от высокопоставленных военных. Сама станция построена вокруг реактора гиперматерии, способного генерировать достаточно энергии, чтобы уничтожить планету целиком.
Целые планеты — это была та часть, которую Бриджер помнил и которая оставалась в его сознании, как бы он ни старался избавиться от неё. «Целые планеты вроде этой?»
— Цель «Звезды Смерти», — сказал Траун, отводя взгляд от Эзры, — состоит в том, чтобы управлять Империей и её гражданами посредством страха. Я не считаю это эффективным или благоразумным решением. Когда я узнал о её существовании, то подумал, что, если я предложу более рациональное решение, возможно, Император полностью закроет проект. Сид-Защитники были решением: оснащённые щитами и гипердвигателями, они защищали имперских пилотов и позволяли им более эффективно преследовать врага, сокращая потери и увеличивая число побед. С «Защитниками» вместо Звезды Смерти риск для жизни как союзников, так и врагов мог существенно снизиться.
Глаза адмирала скользнули назад, чтобы встретиться взглядом с Эзрой, по его лицу ничего нельзя было прочесть.
- К сожалению, — сказал он, глядя юноше в глаза, — это больше не жизнеспособное решение.
Кейнан. Острая боль пронзила грудь Эзры, заставив его отвести взгляд. Если Траун говорил правду, это означало, что жертва его учителя — жертва, которой он восхищался и стремился подражать, — была не только ненужной, но и крайне вредящей. Мятежников Лотала сотни раз называли неосведомленными и безрассудными — не только имперские офицеры, но даже союзники из Альянса. Если «Звезда Смерти» была реальной, то все эти люди были правы: Кейнан отдал свою жизнь, чтобы уничтожить жалкие истребители, и в процессе этого непреднамеренно породил нечто более ужасное, нечто невообразимо злое.
У Эзры не было выбора, он немедленно выбросил эту мысль из головы, не в силах даже думать об этом, сосредотачиваясь на чем-то другом.
— Возможно ли, что здесь применили нечто подобное… — он беспомощно обвел рукой землю вокруг.
— Нет, — спокойно ответил Траун, — я не думаю, что подобное оружие было применено здесь. Такое оружие, как «Звезда смерти», убивает не только людей, коммандер Бриджер. Не осталось бы никакой планеты — и ясно, что это не было стихийным бедствием или чумой.
Эзра потер лицо, пытаясь понять рассуждения адмирала. Стараясь не обращать внимания на то, что адмирал будто прочёл его мысли.
— А как ты догадался?
— Стихийное бедствие, которое уничтожает разумную жизнь, но оставляет животных невредимыми? Чума, которая уничтожает множество разумных видов, все с совершенно разными иммунными системами? В руинах есть свидетельства по крайней мере трёх крупных популяций разумных видов, один из которых — насекомоподобные.
— Окей, но что это тогда?
— Геноцид, — прямо ответил Траун. Он небрежно зажал руки между колен, глядя в сторону леса. Эзра заметил, как большой палец правой руки чисса пробежал по его левой ладони, по порезу, который он получил вскоре после крушения. Он давно зажил, не оставив после себя шрама, но адмирал всё ещё точно знал, где он был, всё ещё касался его, когда думал. — Вполне вероятно, что разумная жизнь на этой планете была уничтожена изнутри, а оставшиеся в живых позже были вывезены с планеты более развитой цивилизацией.
В его сознании Эзра уловил вспышку эмоций — едва заметный намек на воспоминание. Темные туннели, чиссы-простолюдины, топчущие друг друга в панике, пытаясь сбежать. Эта приглушенная реакция резко выделялась на фоне его собственного разума, где эмоции крутились друг вокруг друга в непрозрачном облаке, не более читаемом или связном, чем пыль, поднятая взрывом на городских улицах.
Он абстрагировался от Трауна: у него не было другого выбора, если он хотел ещё поработать сегодня вечером. Он позволил себе отстраниться от мыслей и воспоминаний, от эмоций — лица Кейнана, его голоса… Его родителей больше нет, а он, несмотря ни на что, всё ещё жив… Он почувствовал, как все это погружается глубже, теряется во тьме.
Одновременно он ощутил, как холодный контакт с разумом Трауна исчез. Вспышка эмоций и хаотические воспоминания сменились чем-то слишком знакомым — далекой, непостижимой цепочкой шифров, каскадом перетекающих друг в друга, как компьютерная паутина. Теперь он потерял нить эмоций.
— Я нашел остатки гравюр в развалинах, — тихо сказал адмирал. — На них изображено вторжение расы, намного более сильной и технологически развитой, чем местные жители. Они также указывают, что между фракциями туземцев была вражда, — чем захватчики, вероятно, воспользовались.
Он встретился глазами с Эзрой, его мысли и лицо были совершенно непроницаемы.
— По-моему, — сказал он, — на эту планету напали гриски.
Бриджер прижался поближе к огню, чувствуя, как внезапно похолодало. Небо над головой темнело, грозовые тучи пожирали каждое бледно-голубое пятнышко. Они задержались над северным лесом, набухая там, дожидаясь своего часа. Эзра с дрожью посмотрел на Трауна, и, когда он вызвал связь между ними, он не смог прочесть и мысли.
— Ты думаешь, они убили всех?
— Я думаю, они убедили жителей этой планеты убить друг друга, — поправил его «товарищ». Его рука сомкнулась вокруг от’ола эндзали. — Скорее всего, они разделили здешние общества на враждующие фракции и ассимилировали победителей, использовав их как рабов. Или как оружие, которое можно использовать против других рас. И, если они были здесь раньше, я думаю, они могут вернуться.
***
В ту ночь налетели бури и не прекращались несколько дней подряд. В первые несколько часов, когда ветер был сильным, но дождь слабым, Траун увел его через лес, прочь от реки. Эзра последовал за ним. Одно из укрытий неуверенно плыло в воздухе перед ним, и ему потребовалась вся концентрация, чтобы удержать его, хотя оно было хорошо построено и предназначено для лёгкой транспортировки как раз на случай таких ситуаций. Кроме того, с укрытием перед ним, ему не нужно было щуриться от ветра и хлещущего дождя, как Трауну. Ему только нужно было поддерживать связь с Силой и продолжать переставлять ноги, игнорируя любые мелкие препятствия на своем пути. Худшего времени для появления свежей листвы было не найти: высокие растения окружали их, влажные листья касались лица при каждом шаге и роняли капли дождя на его одежду. Они перенесли укрытие на возвышенность чуть более чем в километре от реки. Излишество, по мнению Эзры, — но опять же, он был почти уверен из воспоминаний Трауна, что тот никогда не переживал естественное наводнение (как бы он это сделал, живя в пещере?), так что, возможно, небольшой перебор был понятен. После первой удачной переправы они работали порознь: Бриджер сам устанавливал укрытие, а Траун брел следом, загружая оставшиеся припасы в деревянные сани и таща их по лесному настилу. Это заняло у них несколько часов, и к тому времени, когда они более или менее устроились, — загнав столбы каждого укрытия глубоко в мокрую землю, — дождь пошел сильнее. К тому времени, как они добрались до дома, они промокли насквозь и сразу нырнули в разные хижины. Расположение свежесобранного мха и плотно сплетенной соломы на стенах сохраняло внутреннее пространство сухим, и Эзра сидел посреди своего: все его вещи были разбросаны. Он слушал, как дождь тихо стучит по крыше укрытия в темноте. Когда глаза привыкли к темноте, он схватил мокрую рубашку, прилипшую к коже, и стянул её через голову, она была такой мокрой, что он даже не мог использовать её, чтобы вытереть волосы. Наполовину вслепую, он потянулся к самодельному сундуку с сухой одеждой, стоявшему неподалеку, и вытащил оттуда новую рубашку. Он вытянул её перед собой, прищурившись: по ощущению он понял, что что-то не так. Она была сделана из мягкой кожи, как и многие другие вещи Эзры после катастрофы, но, когда он провел руками по рукавам, они показались ему слишком длинными, как будто он держал маленькую палатку вместо рубашки. И действительно, как только его глаза немного привыкли к полумраку, он понял, что это одежда Трауна. Он на мгновение отбросил рубашку в сторону, роясь в сундуке, — но это была не какая-то случайная смесь его одежды, брошенной вместе с одеждой адмирала. Это был просто сундук Трауна, по ошибке помещенный в убежище Эзры. Здесь не было ничего подходящего. Вздохнув, он надел через голову слишком большую рубашку, решив, что это, должно быть, лучше, чем то, что Траун переживает по соседству. Он прополз по полу на четвереньках, пытаясь нащупать самодельную раму кровати. Вместо этого он нашел другую коробку, и она загремела, когда он наткнулся на неё, — раздался резкий звук, похожий на удар металла о металл, который он едва смог расслышать за громом. Заглянув внутрь, он увидел коробку Трауна со спасенными деталями — оборванными проводами и сломанными печатными платами, помятыми комлинками, единственным датападом с расплавленным экраном. Эзра оттолкнул коробку от себя, словно она была наполнена ядовитыми змеями, он упал навзничь на ладони, сердце бешено колотилось по причине, которую он не мог объяснить и не хотел знать. Голопроектор был где-то внутри — тот, на котором были все фотографии Каны Пайронди и её друзей из экипажа «Химеры». Эзра закрыл лицо руками, вытирая остатки дождевой воды с глаз. Ветер раскачивал укрытие, заставляя скрипеть каждый столб. Он вздохнул и придвинулся ближе к ящику, опустившись перед ним на колени в темноте. Голопроектор, казалось, скользнул в его руку по собственной воле, когда он потянулся внутрь, металл обжег его ладонь холодом. В следующее мгновение он с жужжанием включился, хотя Эзра не был уверен, что он нажал кнопку, — по крайней мере, нарочно. Он чувствовал, как Сила стучит в висках, как невидимые руки будто сжимают его голову, а голоса и шепчут, чтобы он заглянул в проектор. Он неохотно прокручивал изображения, едва различая их, но задерживаясь на долгие секунды, даже минуты, на каждом из них. Имперские мундиры слились воедино, лица стало невозможно отличить. Он попятился назад, пока не нашел кровать, оттолкнулся от пола, не отпуская голопроектора, и рухнул на свой тонкий тканный матрас. Образы, висевшие над его головой, мерцали и менялись. Здесь было два фото с Трауном — на одном он стоял у иллюминатора мостика в тускло-оливковом мундире офицера низшего ранга, спиной к камере, но голова его была наклонена влево, глаза скользили вбок, чтобы сфокусироваться на том, кто сделал снимок, — вероятно, Пайронди, поскольку это был её проектор. Скорее всего, она не заметила, как Траун наблюдал за ней в тот момент, подумал Эзра. «Не сделали ли ей потом выговор за то, что она фотографировала на мостике?» На другой фотографии, более свежей, Траун был в белом мундире гранд-адмирала, он прикалывал к лацкану мундира Пайронди новый знак отличия. Их спины были напряжены, подбородок девушки был высоко поднят. Она стояла по стойке «смирно», но на её губах играла легкая улыбка, а в глазах Трауна читалась некоторая теплота, которая наводила на мысль о более тёплых рабочих отношениях между ними, чем большинство тех, которые когда-либо были у самого Эзры. «Прямо как на Призраке», — понял Эзра. Вот, что показывала каждая из этих фотографий: имперских офицеров, которые были друзьями, у которых были сложные отношения и шутки внутри коллектива, которые жаловались на свою работу в одних коротких видеороликах и тренировались изо всех сил в других, стремясь доказать, что они не подведут гранд-адмирала. Люди, которые видели друг в друге семью, которые любили друг друга, которые могли быть верными и добрыми настолько, насколько они могли быть мелочными и жестокими. Он убил их всех. Память Трауна не подвела — Эзра был единственным человеком на мостике, единственным, кто мог остановить катастрофу. Он не мог винить недостаток знаний в своей неудаче. У него был опыт работы с имперскими кораблями, он знал устройство Звездного Разрушителя и мог легко обнаружить пульт управления, вовремя остановить… всё это. Но вместо этого он сбежал, как только у него появился шанс. Навыки выживания, гибкость — как бы Траун это ни называл, это была непоправимая грань личности Бриджера, которая заставила его отпрыгнуть в безопасное место, а не остаться, чтобы помочь. Он видел, как пурргилы оставляли корабль, чувствовал наклон палубы под собой — его швырнуло через мостик в командные ямы, а потом в переборку, и адреналин подскочил при ударе и полностью спутал его мысли. И когда он увидел, как Траун — его враг, — уходит, он бросился за ним, думая, скорее, как охотник, а не как спаситель, как солдат — не как джедай. Надеясь, что он не позволит своей цели сбежать, думая, что он должен спастись с корабля до того, как сам погибнет при крушении и даст гранд-адмиралу сбежать. А о чём в тот момент думал Траун? Только о своих людях. Он сделал всё, что мог, чтобы спастись от пурргилов, но не для того, чтобы убежать в безопасное место, а чтобы помочь, даже попытался предупредить Эзру, что корабль вот-вот разобьется, — веря, возможно наивно, что его враг поможет ему спасти «Химеру» и её команду. И почему он так решил? Над этим вопросом ломал голову Эзра — вопросом, ответ на который он не мог найти. В любом обществе было неразумно ожидать, что солдат спасет своих врагов, а не убьет их, казалось лишь немного менее неразумным, что враг не будет чувствовать после этого свою вину. Но Траун так безоговорочно вверил Эзре «Химеру», что каждый день в его сознании все еще отдавалось слабое чувство шока и предательства — и Эзра действительно чувствовал себя виноватым: настолько, что, казалось, это одновременно пожирало его и замораживало на месте. Откуда взялось такое доверие? Трауну даже на секунду не пришло в голову, что Эзра может покинуть корабль — и он знал это, потому что прочёл в его мыслях. Была ли это какая-то невероятная вера в джедаев? Неужели его прошлый опыт общения с Орденом — или с братом, который тоже был чувствителен к Силе, — каким-то образом вселил в адмирала уверенность, что Эзра сделает все возможное, чтобы спасти жизни врагов? Или Траун поверил в это просто потому, что сам именно так бы и поступил? Это казалось самым простым вариантом, который стоило бы отбросить, — он слышал от Геры, что произошло в Бэттоне, обо всех тех гражданских лицах, убитых по приказу гранд-адмирала, — но мысль задержалась в голове Эзры и отказывалась уходить. Он вспомнил, как Траун бросился к потерявшему сознание врагу после крушения, заботясь о его ранах, даже когда корабль горел. Да, это был в значительной степени эгоистичный шаг — собственные воспоминания имперца об этом событии подтверждали это. Но что он сделал после того, как Эзра сказал ему, что на «Химере» никого не осталось в живых? Он не спал и на следующий день соорудил убежище для них обоих, он промыл рану у Эзры на лбу и остановил заражение, он вернулся на флагман, когда убедился, что Эзра был в безопасности, чтобы попытаться найти выживших, используя рычаг, потому что он знал, что джедай не поможет ему сейчас разгрести обломки. В течение следующих недель он возвращался на «Химеру» каждый день, проводя там четверть дня, — вытаскивая обугленные и изуродованные тела из обломков, собирая одежду для них обоих из почти неповрежденных кают, однажды нашёл голопроектор Пайронди и спрятал его в карман. Разве в тот момент Эзра не стал для него бесполезен? Он не мог помочь ни со спасением, ни с обломками. В тех редких случаях, когда он просыпался, он был истощен и находился в полубессознательном состоянии, неспособный использовать Силу. Стратегически — а разве Траун не всегда мыслит стратегически? — это было бы идеальное время, чтобы уничтожить врага, с которым он сражался так долго. Если, конечно, победа над Эзрой действительно была его целью. Голопроектор автоматически прокрутил оставшиеся снимки, и, дойдя до конца, погас с громким щелчком. Юноша уставился на теплый металлический диск в своих руках, пока сверху хлестал дождь. Прошло много времени, прежде чем он сел и вытянул руку, осторожно положив проектор в коробку с обломками. Кейнан пожертвовал собой, чтобы уничтожить фабрику «Защитников», и в процессе — если Трауну можно было верить — он дал Империи последнее оправдание, в котором она нуждалась, чтобы создать оружие, способное уничтожать миры. Что сделал Эзра, подражая своему учителю? Чего он добился, убив почти пятьдесят тысяч имперских солдат? Если Траун принадлежал к тому типу адмиралов, которые разрабатывают совершенно новый класс истребителей, чтобы защитить своих людей, сократить ненужные потери, предотвратить строительство «Звезды Смерти» — тогда чего добился Эзра, победив его? В чём он преуспел, кроме того, что посадил на мель одного из немногих разумных врагов Альянса, одного из немногих имперских солдат, которых потенциально можно было превратить в союзников? Что ж, кое-что он все-таки сделал, подумал Эзра. Он вспомнил воспоминание, которое видел в сознании Трауна, — образ раненого ребёнка в панике, не мыслящего ясно, выпрыгивающего из корабля, который он мог бы спасти. Похоже, единственное, что он сделал успешно, было именно то, чего он никогда не собирался делать, когда захватывал «Химеру». Он выжил.***
Эзра заснул вскоре после наступления темноты. Он не понимал, как долго дрейфовал в состоянии между бодрствованием и сном, пока он мог почти рассуждать про себя через полусвязные мысли, но на самом деле не мог бы сказать, что не спал. Может быть, он провёл в таком состоянии часы, а может, пару минут. В любом случае, в конце концов что-то изменилось. Дождь барабанил по крыше, вторгаясь в его спящий разум. Ветер завывал, и он тоже это слышал, он помнил, как передвигал укрытия, как хлюпала грязь под его сапогами, он смутно беспокоился о том, что случится завтра, если шторм усилится, смогут ли они найти ещё рыбы. «Интересно», — подумал он… — О, это невероятно, — говорит Вурас. — Честное слово. Он написан так, будто это работа школьного учителя! Он держит в руках плоский компьютер, к нему не прикреплена клавиатура, как к датападам, знакомым Эзре, и нет портов, которые можно увидеть. Чисс изучает что-то, написанное на экране перед ним, — что-то, что Бриджер не может понять, — а затем одобрительно кивает и возвращается к своему младшему брату. — Знаешь, чему меня сегодня учили в школе? Вураун светится от радости, прижимая странный компьютер к груди. Он слишком велик для его рук, паренёк выглядит не старше четырёх-пяти лет, возможно, сам только начинает учиться. — Чему же? — нетерпеливо спрашивает Вураун. Затем, прежде чем Вурас успевает ответить, он поспешно добавляет: — Ты сможешь проверить мои уравнения после того, как мы поработаем в шахтах? Ува’нсе’ча сказал, что я могу пройти испытание на верхних уровнях, но сначала я должен показать ему, что могу сделать эту работу. Старший брат игнорирует вторую часть. — Я научился делать кожу людей пурпурной, — говорит он, наклоняясь вперед и шепча эти слова доверительным тоном. Вураун крепче вцепляется в компьютер. Его глаза широко раскрыты. - Подожди, правда? Паренёк сдерживает натянутую улыбку и кивает. Мерцание его глаз знакомо: оно указывает на загадку или тайну, или, возможно, на обман. — Как? — требует он от Вураса, обдумывая возможности. Когда собеседник бьет его по руке, он отшатывается с возмущенным криком, но недостаточно быстро, чтобы избежать удара. — Смотри, — весело говорит Вурас, указывая на синяк на бицепсе брата. — Теперь ты пурпурный! Сцена исчезает прежде, чем Эзра может разобрать возмущенный ответ маленького мальчика, никакое другое воспоминание не приходит ему на смену. Вместо этого у него возникает ощущение вихря мыслей, каждая из которых накладывается одна на другую. Размышления о реальных проблемах — о воронке для ловли рыб и о том, продержится ли она в течение следующей недели штормов, — уступают место древним, полузабытым спискам дел. …Завтра он должен просмотреть отчеты об инспекции ангарного отсека, он должен наблюдать за координационными учениями с остальной частью Седьмого флота: задача, которая, вероятно, займёт всю неделю, особенно учитывая процесс обзора и время, которое он или Фейро (скорее всего, Фейро, она в этом плане больший профессионалл) должны провести с капитанами кораблей; он должен ответить на приглашение сенатора Бейла Органа на ежегодный бал Альдераанского солнцестояния, который, конечно, будет гораздо более опасным, чем кажется; он должен встретиться и с губернатором Прайс, и с моффом Омакри, и ни один из них не желает встречаться на борту его корабля, и, по словам Фейро, он политически обязан встретиться там, где они пожелают. Даже если для этого придется лететь на шаттле к Лоталу. Но ещё ему надо проглядеть материалы по последней вылазке к пиратам, а без Вэнто, который мог бы это детально изучить… Смутно, но спокойно, он понимает, что эти мысли больше не имеют смысла. Что простое упоминание Вэтно бросает его в размышления об этом. «Я ещё не выбрал себе нового адьютанта», — размышляет гранд-адмирал и осознаёт, что ему он больше не нужен. Но даже без этого его пытливый ум стремится к другим мыслям: к чувству грусти и облегчения, сопровождающего брошенные дела. …Сквозь туман сна он слышит стук дождя по крыше и на мгновение впервые оказывается на Коперо, пытаясь не выдать взрослым офицерам свой благоговейный трепет, когда снаружи вспыхивает молния. «Можно ли использовать такую энергию в качестве оружия?» — также вспыхивает мысль у него. Конечно, если это пришло ему в голову так быстро, к этой идее обращались уже раньше, гораздо более благородные умы — вероятно, столетия назад, — но если это так, он никогда не обращал внимание на это. Он делает себе пометку упомянуть об этом офицеру по вооружению при первой же возможности, предполагая, конечно, что она выслушает нового кадета, да ещё и такого молодого, как он… …И температура достаточно низкая, чтобы проникнуть в его сон, напоминая ему о зимах на Ренторе, о фестивалях, проводимых каждый год, чтобы возвысить силу солнечного тепла. Он помнит, как сидел на плечах старшего кузена — Рала’чарки, погибшего во время нападения, — и протягивал руки, чтобы коснуться мягкого золотого свечения эскалаторного фонаря, свисавшего с потолка пещеры. Его потом ругали — технически то, что он сделал, считалось воровством простолюдинами у высшего класса, которые организовывали такие мероприятия, — но зато в течение шести месяцев после этого фестиваля он мог тереть оставшиеся на рукавах пятна. Соль на его коже катализировала химическую смесь, пока пятно не начинало светиться и одновременно испускать успокаивающее тепло… …Но думать о тепле всегда было неразумно. Его мысли каскадом обрушиваются друг на друга, вызывая в памяти тысячи неприятных встреч, — почти все они об этой стороне галактики. Человеческие руки больно и незаметно сжимают его волосы на вечеринке в честь Недели Вознесения: пьяный сенатор не понимает, где он, что делает, кого пытается запугать. Другие офицеры и политики вокруг него делают вид, что ничего не замечают. Вэнто молча велит ему, с угрюмым выражением на лице, не поднимать шума. Он помнит слишком много людей, собравшихся на правительственном мероприятии, почти все они покраснели от алкоголя, натыкались на него, а затем насмехались, как будто он в чём-то провинился. Короткие и сухие пальцы сомкнулись вокруг его запястья, кожа человека, казалось, горела, а пламенное дыханье обжигало кончики его ушей: — Тебе здесь не место! — говорит сенатор. Это напоминает ему Восса Парка, когда они впервые встретились. Он рассматривал его не как личность, а скорее как экзотическое оружие, благодаря которому мог пойти по головам своих коллег вверх по карьерой лестнице… Илая Вэнто и его устрашающие ужасные истории о чиссах… Коммодора Фейро, которая была столь недовольна тем, что пресловутый офицер-инородец Имперского флота теперь командует на её корабле, что ежедневно ходила на грани между тунеядством и банальным неподчинением. Возможно, она была более недовольна количеством военных трибуналов за его плечами, чем странным цветом его кожи и глаз; он принял это вариант за правду и прожил с ним многие годы, хотя и знал, что она не очень-то доверяет Имперскому военному кодексу. Он ценил её единомыслие — возможно, её дружбу, но разве она стала бы так это называть? Он не слишком часто разговаривает с окружающими — так что он не может уверенно сказать, что Фейро ненавидит его только за то, что он чисс. Схожие мысли накладываются на поведение Вэнто и от этого становится неприятно на душе. На самом деле гораздо проще некоторое время держать своих знакомых на расстоянии вытянутой руки — создать, в некотором смысле, жизнеспособную мотивацию для их неприязни к нему, дать ему разумные сомнения относительно их истинного психического состояния. Он погружается в смутное воспоминание о коридорах «Химеры», переборки вокруг него колышутся, как во сне. Вдалеке он слышит голоса группы мичманов, все они скрылись из виду. — ...выполнять его приказы, — говорит один. — Я имею в виду, в разумных пределах. Вот был бы инородец человеком... Стоящая рядом с ним Фейро застывает, но даже несмотря на то, что поначалу его сбивает с толку злоба в голосе его подчинённого и очевидной предвзятости его заявления, Трауну всё равно требуется мгновение, чтобы понять, что он и есть тот самый инородец, о котором идет речь. Он не позволяет осознанию повлиять на его решимость. С тех пор, как он присоединился к Империи, он слышал слова и похуже, но теперь это кажется более пронзительным, ведь это говорят его подчинённые — на его флагмане. Хуже того, когда они появляются в его поле зрения, он узнает их по их ежегодным оценкам эффективности — это люди, которые получают заслуженную похвалу за их трудолюбие и работу в команде. Рабочий персонал, который здесь собрался, — это собрание острых умов и благородных воинов. Ведь на «Химере» по-другому и быть не может. Если ему придётся выбирать между компетентным офицером или добрым, конечно, его выбор всегда падет на первого. Он проходит мимо перешептывающихся мичманов без единого слова предупреждения, едва заметное подёргивание левой руки приказывает Фейро поступить так же… И одно воспоминание перетекало в другое, смутные мысли о настоящем смешивались с прошлым. Это не было похоже на то, что Эзра испытывал днем, разум Трауна теперь был открыт и выразителен, подобно хорошо отформатированному голофильму, каждая незначительная мысль манила ближе, побуждая его получше вникнуть в происходящее. Чужой разум казался уязвимым и чистым, все эмоции и чувства бурлили внутри него. Юноша с большой неохотой оторвался от наблюдения, возвращаясь в мир бодрствования и оставляя позади захватывающие впечатления от разума Трауна. Звуки окружающего мира вновь вторглись в убежище, теперь он полностью слышал их собственными ушами, а не приглушенными ощущениями, которые он улавливал через сознание Трауна. Эзра осторожно потянулся к нему с помощью Силы — на этот раз намеренно — и получил почти визуальное ощущение адмирала в соседнем укрытии, его плетёный матрас лежал в дальнем углу, ноги Трауна были согнуты, а тело повернуто лицом к стене. Он все еще крепко спал, его разум, очевидно, по собственной воле тянулся к парню и соединялся с ним, подсознательно ища контакта в ночи. Это была странная идея для обдумывания — впрочем, не более странная, чем смущающий негативный оттенок всех мыслей уснувшего, которые, казалось, вот-вот грозили превратиться в кошмары. Отстранившись, Эзра ограничился физическими ощущениями из другой хижины — легким холодом, болью в руках Трауна, неловко прижатых к стенке, пока он спал. Всё выглядело так, будто сам адмирал звал джедая, а затем отталкивал его от себя. Постепенно, Эзра отпустил и этот образ, слишком измученный, чтобы размышлять ещё о чём-либо. «Это подождёт до утра», — решил он. — «Крифф, это подождёт до вечности, мне же всё равно». Он опустил баррикаду между своим сознанием и сознанием Трауна, даже не думая об этом, и снова заснул.
