Глава двацатая
10 февраля 2022 г., 05:36
Примечания:
Эзра помогает Трауну. В этот раз - с его разрешения.
— Ваше обучение с исаламири — не повод пренебрегать оттачиванием навыков в других областях, — твердо сказал Траун, и в его голосе прозвучала решительная нотка, означавшая, что спор окончен. — Ваши навыки чтения мыслей станут жизненно важным оружием, когда придет время. Если вы не способны читать мысли, то какая разница, способны ли вы использовать Силу?
Нахмурившись, Эзра отказался отвечать. Он уже шёл прочь, унося детёныша-ящера и его стойку дальше вдоль берега. Примерно в пятнадцати метрах от Трауна он остановился и прислонил стойку к дереву, а затем не спеша вернулся.
— Ещё какие-нибудь просьбы? — кисло сказал он.
Адмирал посмотрел на него, невпечатленно приподняв бровь.
— Нет. Это всё.
Юноша резко махнул рукой в сторону собеседника.
— Тогда давай перейдём к делу.
Он был сильно измотан за последние пять часов, проведенных в тесном общении с исаламири, и делал всё возможное, чтобы ослабить связь естественным путём, — и сделать это так быстро, как только можно. Он пытался поднять легкие предметы над землёй с помощью Силы, одновременно разговаривая с животным, но пока ему не везло — даже когда он просто пытался поднять листья.
— Не здесь, — сказал Траун как раз в тот момент, когда Эзра начал спускаться к берегу. Чисс махнул рукой на север, в сторону леса. — Сегодня мне нужна ваша помощь. Это касается обломков.
Бриджер медленно выпрямился, стараясь не выдать своих мыслей. Он слышал неуверенность в голосе товарища — и уже в десятый раз разделил его тревогу. Но он только кивнул, тихо и подавленно, и повернулся, чтобы последовать за ним через деревья.
— Тебе нужна моя помощь? — осторожно спросил он.
— Есть участки «Химеры», к которым я сам не могу получить доступ, — объяснил Траун. Он поджал губы и затем продолжил, будто через силу: — Из этого следует, что мы можем пройти через обломки только вместе.
Эзра понимал это, пожалуй, слишком хорошо. Он молча последовал за адмиралом, в животе у него всё бурлило, щёки пылали.
— Ты хочешь, чтобы я попрактиковался, пока мы идем? — спросил он.
Траун кивнул, даже не взглянув в его сторону. Вздохнув, Эзра потянулся к Силе, позволив ей охладить кровь и успокоить рассудок, прежде чем установить контакт. Это всегда было трудно сделать во время ходьбы, особенно если идти по неровному лесному настилу, и прошла долгая тяжёлая минута, прежде чем он смог получить доступ к чужому разуму, одновременно перешагивая через упавшие бревна и искривленные корни.
Он поманил разум чисса к себе и в то же время запустил свое собственное сознание вперед, преследуя его мысли. Связь была гладкой, быстрой, естественной — совсем не похожей на ту, которую он пытался установить с исаламири.
И через несколько мгновений Эзра снова оказался в знакомом и неприятном царстве воспоминаний.
***
— Еще один мёртвый угнот на вашей территории? — говорит Траун. Его тон ясно дает понять, что это не то, что губернатор Прайс может отрицать, что, как он знает, стало бы её первым стратегическим шагом. Его тон в сочетании с жестким выражением лица сообщает ей — если она достаточно наблюдательна, чтобы заметить это, а он знает, что это так, — что он не одобряет произошедшее, что он не примет оправданий. — Нет никакой законной причины, по которой еще один угнот должен был умереть на территории фабрики СИД-Защитников. И всё же, как ни странно, властная леди лишь одаривает его высокомерной улыбкой, словно не замечает ни его тона, ни выражения лица. Гранд-адмирал ждёт от неё объяснений, но она молчит. — В докладе сказано, что этот угнот был нанят Империей для ремонта нагревательных катушек, — говорит он, раз Прайс продолжает молчать. — Изучение заводских файлов показывает, что никаких последовательных записей не велось, имена сотрудников хранятся в файле. Отработанных часов нет. Так ли это? Улыбка остается. Аринда слегка опускает голову, наклоняя плечи ближе к нему. Этот жест, возможно, должен быть дружеским или заговорщическим, но едва заметная морщинка появляется в уголке ее губ, сбегая к переносице, и это выдает презрение, которое она испытывает. — Гранд-адмирал, вы должны понять, — мягко говорит она. — Это люди из захолустья. Некоторые из них едва могут подписаться своими именами, не говоря уже о заполнении табеля учета рабочего времени. Многие из них даже не потрудились изучить календарь Лотала, не говоря уже о нашем. Наши руководители делают всё, что в их силах. — Если бы это было правдой, то они бы вели учет часов, отработанных каждым сотрудником, — парирует гранд-адмирал. Губернатор Прайс отклоняется назад и изображает непринуждённый смех. — Я бы не назвала вас бюрократом, — говорит она. — Можно подумать, кто-то с четырьмя военными трибуналами за плечами… — Судя по всему, этот угнот заснул на работе, — прерывает её гранд-адмирал резким голосом. Лицо женщины вспыхивает. Она смотрит ему прямо в глаза и отказывается отвести взгляд, пытаясь запугать его или, возможно, упрекнуть за его тон. — Не стоит изнурять сотрудников, в этом нет необходимости, это подрывает качество их работы и в конечном итоге приводит к травмам и смерти. Он чувствует, как бурлит его разум, чувствует, как неразумные слова скапливаются у него на языке. В его памяти всплывает лицо Ар’алани, следом — лицо Трасса, и оба сурово советуют ему держать рот на замке. Это происходит за долю секунды — как раз достаточно времени, чтобы заметить, но потом он все равно заговаривает: — Насколько я понимаю, жизни разумных вы не цените, — говорит он, с горечью вспоминая Бэтонн, — И всё же вы должны ценить этих рабочих как ресурсы Империи, если не больше. Вы растрачиваете имперские ресурсы, губернатор Прайс, и вы растрачиваете жизни. Её глаза холодны. Её лицевые мышцы расслаблены, как будто она, возможно, скрывает от него веселье. — Угнот жив, — говорит она мягко, пренебрежительно. Она пожимает плечом, её губы кривятся в легкой улыбке. Она бросает ему вызов, ее взгляд скользит вниз к его шее, а затем к рукам. Траун не упускает из виду, с каким вниманием она смотрит потом на свои руки — на свои белокожие человеческие руки — он не спорит с ней об относительной ценности человеческих и других жизней. Вместо этого он открывает отчет на своем датападе, сохраняя невозмутимое выражение лица. Он нажимает на кнопку голодисплея и отходит назад, когда между ними возникает документ. Глаза Аринды расширяются, потом сужаются, когда она понимает, что это. — Вы сообщите о смерти Верховному командованию? — спрашивает она, наполовину издеваясь, наполовину смеясь. — Я обязан это сделать согласно имперскому уставу. Он наблюдает, как она читает отчет внимательнее. Краска сходит от её лица, а затем вспыхивает двумя яркими пятнами ярости над щеками. Когда она заканчивает читать, Траун выключает дисплей, не давая ей возможности вернуться к более сложным аспектам отчета для более подробного рассмотрения. Очевидно, что она этого хочет. Это в ее характере — разорвать каждое предложение отчета на части, перечитать и переврать его таким образом, чтобы она могла сформулировать надёжную защиту. — Высшее командование не было удовлетворено исходом битвы при Бэтонне. Но местные жители не считались имперскими ресурсами. С другой стороны, угнотские рабочие… Она прерывает его резким смехом, ловко протягивает руку и хватает его за запястье, выключая комлинк. Траун сидит неподвижно, наблюдая, как она систематически просматривает его устройства, отключая всё, что может иметь связь с голонетом, и всё, выпущенное Имперским флотом или ИСБ. — Вы действительно думаете, что Империи есть дело до горстки угнотов? — спрашивает она, закончив. — Вы действительно верите в то, что они заботятся о вас? Если вы, гранд-адмирал, донесете на меня — а я призываю вас это сделать, — то только выстрелите себе же в ногу. На каждой имперской базе есть рабочие-инородцы. На каждой имперской базе они гибнут. Привлекая внимание к чему-то столь тривиальному, как это, вы тем самым только ещё больше навешиваете на себя ярлык аутсайдера. Она встречает его взгляд, но с отстраненным выражением, которое показывает, что она изучает его глаза, а не смотрит в них. Так некоторые люди смотрят на особо интересную особь рядом с другим разумным существом. Затылок Трауна неприятно покалывает, но он старается не показывать на лице ни малейших признаков беспокойства или удивления. — Вы слышали о зонах биозащиты Империи? — спрашивает женщина. — Или, может быть, о временных тюрьмах? Он неохотно наклоняет голову. — Там нет ни одного пленника-человека, — говорит ему Прайс. Затем, доверительно наклонившись вперед, она улыбается: — И из всех заключенных там, держу пари, только десять процентов представляют реальную биологическую угрозу. Вы знаете, что сделали остальные, чтобы заслужить подобную участь? Гранд-адмирал с презрением смотрит ей в глаза. — Появились на свет, — говорит он, сохраняя свой голос чётким и нейтральным. — Или, возможно, разозлили кого-то достаточно высокопоставленного. «Или, говоря простыми словами, они не люди, а инородцы». — Вот именно, — удовлетворённо подмечает Аринда. Откинувшись на спинку стула, полная ликования, она говорит: — Позаботьтесь о том, чтобы не закончить свою жизнь схожим образом.***
Они добрались до «Химеры», и тут связь Эзры с Трауном оборвалась. Он плёлся вперёд на онемевших ногах, щёки его отяжелели, не в состоянии принять какое-либо выражение, хорошее или плохое. Он послушно последовал за чиссом к разрушенному левому борту звездного разрушителя. — Откройте, — приказал Траун. Затем, словно спохватившись, добавил: — Если сможете. Эзра мог. Дюрасталь прогнулась под его волей, и то, что когда-то было волнистой, расплавленной и непроницаемой стеной, стало дверью. Чисс не стал останавливаться, чтобы полюбоваться, а шагнул внутрь, как только отверстие стало достаточно большим, чтобы он смог в него пролезть. Эзре ничего не оставалось, как последовать за ним. Он поколебался, думая о том, что может увидеть внутри. И пошёл следом.***
— От тебя пахнет несчастьем, — говорит Рух. Траун поворачивается к нему, на его губах играет слабая улыбка. — Когда вы начали чувствовать запах эмоций? — спрашивает он. Охотник не отвечает. «Возможно, он считает этот вопрос глупым, — с добродушной досадой замечает гранд-адмирал. — Возможно, все ногри могут чувствовать эмоции, и это не приобретаемый навык». Рух делает шаг вперед, и чисс, не задавая вопросов, протягивает ему руку, зная, что случится дальше. Он стоит неподвижно, пока его телохранитель — единственный другой инородец на борту «Химеры», — прижимается носом к запястью хозяина. — Что тебя беспокоит? — спрашивает Рух. Его голос, скрипучий и низкий, напоминает офицеру те шипящие, змеиные звуки, которые он слышал в речи других чиссов. Речь Руха категорически отличается — сравнивать нечего, на самом деле, — но всё равно напоминает ему о доме. В конце концов, не бывает людей, которые говорят как ногри, и точно так же не бывает ногри, которые говорят совсем как чиссы. — Я нахожу вероятным, что гриски проникли в имперское пространство, — говорит он собеседнику. — Я еще не сказал Карин, но подозреваю, что она догадалась об этом задолго до того, как у меня появились схожие предположения. Он чувствует, как ноздри ногри раздуваются близ его кожи. Под теплым прикосновением губ Руха бьется пульс. — Но что беспокоит тебя? — спрашивает Рух. Траун думает о губернаторе Прайс, о её действиях в Бэтонне и её плохо завуалированной угрозе. На самом деле, не такой уж и завуалированной. Он убирает руку и задумчиво смотрит на Руха. — Пойдем со мной. Они покидают кабинет на мостике и входят в коридор, заполненный офицерами и техниками. Случайный штурмовик поворачивает шлем, чтобы посмотреть на проходящего мимо Руха. Они удаляются от мостика, углубляются в проходы «Химеры» — и ногри ни разу не спрашивает, куда они идут. «Верный, — думает чисс. — Верный, возможно, по ошибке, верный, возможно, без должной причины». Они сворачивают за угол. Дальше по коридору острый слух гранд-адмирала улавливает голос лейтенанта — лейтенанта Вейлена, обученного на офицера вооружения, в настоящее время служащего под началом старшего лейтенанта Пайронди, который спрашивает: — Как ты думаешь, что это вообще такое? Траун молчит. Рядом с ним слушает и Рух. — Это ногри, — говорит лейтенант Клдж, его губы образуют неправильную форму вокруг буквы «о». — Ну, по крайней мере, я так слышал. Чисс останавливается. Он смотрит на телохранителя, а тот смотрит на него. Его шишковатый лоб слегка нахмурен. — Ну, что бы это ни было, — говорит Вейлен, — меня это пугает. — Это друг адмирала, — отмечает Клдж. Он делает особый акцент на «адмирале». Синекожий адмирал, кажется, говорит он, адмирал-чисс, инородец. — Чего ты ожидал? Рух молча дёргает Трауна за рукав. Какое-то мгновение тот стоит неподвижно, отказываясь сдвинуться с места. Затем, всё ещё сохраняя молчание, он позволяет увести себя.***
Пятна на полу были безошибочно узнаваемы: Траун бывал здесь раньше, убирал тела и закапывал их там, где Эзра уже никогда их не увидит. Но он не смыл кровь, не стер с пола следы гнили и разложения. Эзра шел осторожно, но чисс шагал с уверенностью, выдававшей в нём того, кто уже десятки раз ходил по этому извилистому коридору. Они оказались в очередном тупике: переборки прогнулись и расплавились, оставив непроницаемую массу там, где когда-то был открытый коридор. Эзра сосредоточился, вытянув руки перед собой, и почувствовал, как частицы внутри дюрастила начали вибрировать. Постепенно стены разошлись, изгибаясь от центра коридора, пока не образовался достаточно широкий проход, чтобы они могли пройти вдвоём. Запах гниющей плоти сразу же поразил их. Эзра вдохнул его прежде, чем понял, что это такое, у него сначала сжалось, а затем заболело горло, и он обнаружил, что его рвет в ладонь — яростно, жалко. Адмирал, шедший впереди него, стоял прямо и неподвижно. Он осмотрел тела на полу, и то немногое, что молодой джедай мог разглядеть на его лице, было непроницаемо. — Когда будете готовы, — сказал он странным голосом, ожидая, что юноша присоединится к нему.***
Он возвращается в лагерь усталый, но не обремененный, его конечности отяжелели, а мысли летают далеко. Рассеянно — автоматически — он считает секунды, которые понадобятся Эзре Бриджеру, чтобы заметить его возвращение. Голова джедая резко вскидывается через минуту после того, как Траун пересекает периметр. Его тёмные брови низко надвинуты на глаза, и он сначала изучает лицо имперца, а затем переводит взгляд на пустую корзину на его спине. Его губы приподнимаются в кислой усмешке. — Не повезло? — говорит он. Адмирал снимает с плеч корзину и откладывает её в сторону. Джедай спал, когда он уходил, и охота служила только предлогом, скрывая истинную его цель в лесу. Он садится у костра, чувствуя, как холодный пот струится под тяжелой зимней одеждой, и обхватывает руками ноющие ребра. — Не повезло, — говорит он ровным голосом. — А вам? В глазах Эзры яд. Он не любит, когда ему напоминают о его собственной бесполезности. Он отвечает с циничным чувством юмора, вытягивая руки, чтобы охватить весь лагерь, и скривив губы. — О, все идет отлично, — говорит он. Он использует тот же тон, что и некоторые из начальников Трауна в прошлом, саркастический тон, предназначенный для унижения непокорных. Он подозревает, что у джедая недостаточно жизненного опыта, чтобы понять, насколько уродливым может быть его собственный голос. — Я здесь отлично провожу время. А как же ты? Я заметил, что ты не принёс заказанную мной еду. Не смог найти её в лесу? Траун молчит. Бриджер отводит взгляд, качает головой и цокает языком. — Я ожидал от тебя большего, гранд-адмирал, — говорит он. Он, кажется, не слышит, каким ломким стал его голос. Он, кажется, не замечает, что близок к слезам. Старательно бесстрастным голосом Траун говорит: — Мне жаль вас разочаровывать. Джедай моргает, прищуривая веки, как будто чрезмерное давление может стереть влагу из его глаз. Затем он быстро моргает, как это делает большинство людей, когда они расстроены. Через мгновение сильные эмоции почти полностью исчезают, смытые апатией. — В чем дело? — спрашивает парень, снова понизив голос. — Это странно, так и не найти… ничего, что можно было бы убить. Огонь гаснет. Траун ничего не говорит, тычет в почерневшие бревна, пока те не обрушатся, а затем складывает свежие сухие дрова поверх углей. — Я нашел немного дичи, — говорит он. Он негодует на джедая за то, что он заставил его произнести это вслух: птицы привязаны к его поясу, их видно, и о них необязательно разговаривать. Он вспоминает своё детство, когда казалось, что все вокруг — и Трасс в том числе — говорили без умолку, объясняя понятия, мотивы и взаимодействия, которые никогда не нужно было объяснять, потому что их можно было легко увидеть, произнося бессмысленные вещи с единственной целью искоренить тишину, которую Траун считал мирной и безопасной. — Ужасно маленькую, верно? — замечает Бриджер. В этом тоже нет необходимости. Траун гораздо лучше знает, что эти птицы слишком малы для своего вида. На самом деле они едва вышли из подросткового возраста и плохо питаются. Он знает, потому что охотится с того самого дня, как они оказались здесь, в отличие от Бриджера. — Их размер указывает на молодость, — терпеливо говорит он. — Их молодость указывает на неопытность. Их легче поймать, чем более старых представителей того же вида. Их крылья меньше, но их шеи длиннее, поэтому они попадают в искусственные борозды, не осознавая опасности. Он видит, что джедай его не слушает. Он всё равно продолжает, почти навязчиво. Он чувствует, что между его речью и речью коммандера есть фундаментальная разница — его слова необходимы, потому что Эзра действительно не понимает, как работают ловушки и почему Траун вернулся в лагерь с маленькой птицей. Но его слова, конечно, также бесполезны, потому что глаза собеседника остекленели: он только ждет, когда Траун замолчит, чтобы снова заговорить самому. — Гораздо эффективнее, — продолжает адмирал, прекрасно понимая, что каждое слово почти бессмысленно, — поймать несколько маленьких птиц за один час, чем одну большую за два. Он поднимает с земли длинную узкую ветку и встает, подходя к костру со стороны Бриджера. Он садится рядом с ним, на то же гнилое бревно, не спрашивая, и делает вид, что не замечает, как джедай неловко отодвигается на несколько сантиметров в сторону. Траун садится верхом на бревно, вместо того, чтобы сесть нормально, и отворачивается от огня. Палкой он рисует чертёж на нерастаявшем снегу позади себя. — Ловушка выглядит вот так: одна глубокая борозда, высотой в три четверти метра, прорытая не в снегу, а в твердой земле. Взрослые птицы достаточно опытны, чтобы понять, что если они попадут в борозду, то окажутся в ловушке и не смогут расправить крылья. Но молодые птицы охотно заступают в неё: благодаря своим длинным шеям они могут видеть над бороздой, поэтому думают, что могут пройти через нее невредимыми и улететь, когда понадобится. Борозда, однако, слишком узка, чтобы они могли расправить крылья. Он изучает лицо Эзры и видит на нем намеренное непонимание: джедай не слушал ни единого его слова — и он сделал это нарочно, назло. — Жаль, что твоего жуткого дружка здесь нет, — отвечает Бриджер непринуждённо. Траун не знает, кого он имеет в виду. Илая? Он не жуткий, даже по человеческим меркам. То же самое касается и Карин. Прайс? Конечно, возможно. Юларен? Может быть, но он не уверен, что коммандер знаком с ИСБ. Он снова поворачивается на бревне и бросает ветку в огонь. — Или, по крайней мере, его устройства-невидимки, — добавляет Бриджер. — Силой клянусь, оно бы нам пригодилось. Может быть, тогда ты действительно поймал бы что-нибудь стоящее. Поленья трещат и скрипят, над ними пляшут языки пламени, окрашивая щеки Эзры румянцем. Траун сидит очень тихо. Теперь, конечно, он понимает, о ком речь. О ком Эзра шутит всего через три недели после случившегося. Огонь обжигает его глаза, заставляя их гореть и зудеть от чувствительности к свету. Он помнит палубу «Химеры» под ногами: большой палец так сильно вжат в кнопку вызова комлинка, что на том месте несколько часов спустя образовалась мозоль, — когда битва была проиграна, а его корабль сел на мель, и ему уже было всё равно. Он помнит, как на мостике старался говорить ровным и невозмутимым голосом, когда спрашивал Руха о его статусе — раз, другой, — и когда услышал насмешливый голос Гаразеба Орелиоса, велевшего ему перезвонить, и безошибочный звук электричества, впивающегося в плоть Руха, и мучительный вой надвигающейся смерти, и снова голос Орелиоса, злорадный, с очевидной ухмылкой, которая была слышна даже по комлинку: «А знаешь, можешь не перезванивать». Траун слегка отодвигается от Эзры. Он ощущает во рту горький привкус застоявшейся слюны и понимает, что не глотал её больше минуты, — а затем приходит осознание, что он тоже не дышал, что его грудь совершенно неподвижна под одеждой. Он вдыхает осторожно, медленно, болезненно, ничего не выдавая. У него такое чувство, будто в груди раздавлено стекло, и каждый осколок с каждым вдохом всё глубже вонзается в легкие. Когда он говорит, он вообще не показывает своих мыслей. — Если хотите, я покажу, как сделать ловушку. Может быть, вы поймаете дичь покрупнее. Джедай, возможно, не понимая, что он сказал или что он пробудил, возможно, не понимая, насколько он всё ещё слаб и как легко Траун может нанести удар, только усмехается.***
Эзра стоял в коридоре, его руки были нагружены спасенной техникой, его лицо было обращено к пустому залу позади него. Он дышал через рот, используя Силу, чтобы расшевелить язык и удержать свой завтрак внутри себя, а не на полу. Воздух внутри «Химеры» был горячим, затхлым, испорченным тем, что здесь произошло. Он старался не думать об этом и даже не чувствовать. А позади него, работая молча и без всякого выражения на лице, Траун перенес ещё одно тело на импровизированные носилки. Грязно-белый холст, на котором он носил мертвецов, уже потемнел от мокрой почерневшей плоти. Он вынес его лично, направляя носилки, в то время как неисправные двигатели, которые он прикрепил под ним, шипели от напряжения. Бриджер отвернулся, когда Траун прошёл мимо, но он помогал чиссу насколько мог, незаметно, используя Силу, чтобы немного облегчить ему нагрузку. — Это последний? — спросил Эзра. Адмирал не ответил. В коридоре за его спиной стоял запах разложения. Оглянувшись, юноша увидел вдалеке ещё несколько трупов, гниющих на дюрастальном полу. Когда Траун вернулся с пустыми носилками и влажными от пота волосами, он лишь бросил на джедая затравленный взгляд и сказал: — Продолжаем.***
Когда голограмма оживает — слегка подрагивая, как и многие дальние сигналы на этой стороне галактики, — он замечает, как на мгновение расширяются глаза Ар’алани. Между бровями появляется морщинка, слабая, но заметная. — Траун. В её голосе слышится нечто большее, чем простое приветствие. Возможно, недоверие, возможно, беспокойство. Похоже, она хочет произнести его имя не как приветствие, а как вопрос. — Адмирал Ар’алани. Её взгляд скользит сначала по его волосам — теперь они намного короче, чем в последний раз, когда она его видела, — а затем по форме. Её губы кривятся. — Это что-то новенькое, — говорит она, глядя на его имперские знаки отличия, возможно, с отвращением, а возможно, и с тревогой. Он хочет сказать: «Ты не изменилась». Это пустая трата слов, поэтому он не делает этого, но чувство застревает в его горле, доминируя над его мыслями. Она действительно не изменилась с тех пор, как он видел ее в последний раз: у нее не появилось новых шрамов, её волосы не стали ни длиннее, ни короче, чем до его изгнания, морщины на её лице не стали глубже, чем раньше. И почему она должна была измениться? — Как давно это было? — спрашивает Траун. Его тон ровный, голос немного скрипучий. По легкому подергиванию брови собеседницы он может сказать, что она это заметила, но, очевидно, решила проигнорировать. — Я попытался привести имперский календарь в соответствие с календарем Доминации, — объясняет он. Ему не нужно объяснять, чем это кончилось. Она знает его достаточно хорошо, чтобы сам вопрос, вероятно, дал ей всю необходимую информацию. — Два года и шестьдесят семь стандартных дней, — отвечает адмирал, взглянув на дисплей своей консоли. — А по вашему календарю?.. — Примерно три месяца, — говорит Траун, но произносит это машинально, его мысли уже далеко. «Два года», — говорит она. Прошло всего два года с тех пор, как он уехал. Он смотрит на свое маленькое изображение на экране голопалубы — отражение того, что видит Ар’алани. Он помнит морщинку между её бровями и то, как на мгновение расширились её глаза, когда он появился на экране. «Я не сильно изменился, — говорит он себе. — Совсем не изменился».***
Уже почти стемнело, когда они наконец покинули «Химеру» — а на такой планете, как эта, где дни длятся тридцать три часа, это говорило о многом. В течение часа Эзра смотрел воспоминания, то погружаясь в сознание Трауна, то выходя из него, пока тот в одиночестве хоронил тела. Он ушёл к руинам ради тридцать минут блаженного, управляемого исаламири невежества, сложив спасенную технику вместе с остальной. Он бесцельно перебирал обрывки, канистры, чипы, провода и материнские платы. Не в силах больше откладывать поход назад, он вернулся. Сила постепенно приходила к нему, возвращая чувства к жизни, по мере того, как он удалялся от руин и приближался к адмиралу. Его плечи сгорбились, а голова опустилась к тому времени, когда он добрался до места крушения «Химеры», но Эзра шел пружинистым шагом, не в силах бороться с ведущей его Силой. Он обнаружил, что Траун уже ждёт его. Он сидел на земле, прислонившись спиной к дереву, всё ещё небрежно сжимая в руках лопату. Он не повернул головы, пока Эзра не оказался прямо над ним. В темноте на расстоянии нескольких метров Эзра различил несколько мертвых тел, аккуратно выложенных в ряд. Непогребенных. — Ты еще не закончил, — неуверенно отметил юноша. Траун покачал головой. В нескольких метрах от него виднелось несколько неглубоких могил, каждая не более трети метра глубиной. Трупы лежали дальше, в темноте были видны только их силуэты, но Эзра видел, что они меньше нормальных тел. Для большинства из них будет достаточно одной трети метра. Юноша снова взглянул на чисса, но тот не смотрел ему в глаза. Он склонил голову и прижался лбом к заляпанным грязью костяшкам пальцев. — Я мог бы помочь, — тихо предложил Эзра. Он видел, как пальцы Трауна сжались на лопате. Его кивок был настолько мимолетным, что Бриджер едва не пропустил его. Он повернулся, не сводя глаз с могил, а не с тел, и, подняв одну руку, использовал Силу, чтобы выгребать землю из каждой, делая их все глубже и глубже. Сделав первый шаг, Эзра взял лопату и побрел среди могил, чтобы закончить работу. Он всё время чувствовал спиной взгляд Трауна.***
Это его первое убийство крупного животного здесь, на этой пустынной планете, — это большое существо, весящее, по крайней мере, столько же, сколько он сам, примерно такого же размера, как дугар-дугары, которых он заметил на далеких равнинах Батуу, пока лорд Вейдер был занят посадкой их шаттла. При мысли об этом — о том, как недавно он был на настоящей миссии и каким далеким это теперь кажется, — у него сжимается горло, но сейчас он не может позволить себе размышлять об этом. Он взваливает существо, похожее на дугара, себе на плечо, его копыта тяжело падают ему на спину, и отправляется к импровизированному зимнему убежищу рядом с обломками «Химеры». Идти назад по снегу труднее с существом на спине — особенно с синяками и порезами, всё ещё покрывающими его тело после падения, — но это не так уж и неуправляемо. И кроме того, это необходимо. Рядом со звёздным разрушителем — там, где земля уже загрязнена гниющим пурргилом, не говоря уже о телах, извлеченных из обломков, — он снимает существо с плеча и кладёт на землю. В течение следующих двух дней он занимается свежеванием, пока у него есть время, в перерывах между строительством убежища, уходом за бессознательным джедаем и поисками трупов под обломками. Часы сливаются воедино из-за недостатка сна и грохочущего белого шума, который, кажется, никогда не покидает его уши. Сквозь всё это, не переставая, он слышит сигналы тревоги о разгерметизации корпуса. Ночь наступает на второй день, прежде чем он заканчивает с шкурой, и температура быстро падает. Он слышит, как только что затвердевший лед трещит на дюрасталевых пластинах «Химеры», когда он подносит шкуру к носу, проверяя, насколько сильно она пахнет кровью. «Вполне терпимо, — решает Траун. — Больше всего она пахнет кожей и дымом. Все вокруг «Химеры» пахнет дымом». Он перекидывает шкуру через руки и тащится обратно к низкому укрытию, которое построил в глубине деревьев. Снег, набитый у каждой стены, обеспечивает некоторую меру тепла в течение всей ночи, но по-настоящему комфортным убежище назвать нельзя. Внутри он кладет шкуру на грязный пол и зажигает фитиль маленького диска, сделанного из прессованного древесного сока и микрокристаллического воска. Он слегка освещает укрытие, отбрасывая тени на лицо Эзры Бриджера, который спит неподалеку, на рыхлой куче игольчатой листвы, которую Траун сумел собрать с ближайших деревьев после крушения. Двигаясь бесшумно, адмирал приближается к джедаю. Не его щеках видны следы необычно высокой температуры, свидетельствующие о продолжающейся лихорадке. Но когда он кладет ладонь на лоб Бриджера, то обнаруживает, что кожа юноши сухая и прохладная. И вдруг глаза коммандера резко распахиваются, он дергается назад. Чисс убирает руку, делая это медленно, чтобы не вызвать тревоги, и в ответ джедай смотрит на него, скривив губы и широко раскрыв глаза, выражая, возможно, презрение и, возможно, трепет. — Что ты делаешь? Какое-то мгновение Траун раздумывает, не ответить ли. Джедай знает, что он делает, или, по крайней мере, мог бы понять, если бы подумал головой. Но он также слышит хрипотцу в его голосе и понимает, что тот очень долго выходил из комы, вызванной лихорадкой. И в любом случае, он практически слышит голос Вэнто в своей голове, говорящий ему в сотый раз, что невежливо игнорировать людей только потому, что ты считаешь, что их вопрос был глупым. Илай имел в виду в первую очередь сенаторов и высокопоставленных военных офицеров, но, возможно, это относится и к джедаям тоже. — Я проверял вашу температуру, — отвечает адмирал. — Вы были без сознания и в лихорадке в течение трех дней. Бриджер слабо отодвигается от Трауна. Иглы под ним впиваются в ему ладони, и он останавливается, прислонившись спиной к стене и в замешательстве глядя на руки. — Температура вашей кожи указывает на снижение температуры. И все же, внутренняя температура вашего тела кажется повышенной. Юноша только смотрит на него, ничего не понимая. Возможно, эти утверждения слишком сложны для понимания человеком, выздоравливающим после сотрясения мозга. Сам страдая от сотрясения, Траун пытается понять: — Регулируете ли вы внутреннюю температуру тела? — Регулирую или я… что? Чисс долго молчит, жуя внутреннюю сторону щеки. Он показывает на свои глаза. — Я немного вижу в инфракрасном свете, — объясняет он. — Температура вашего внутреннего тела высокая, что указывает на лихорадку, но кожа прохладная. Это означает, что вы каким-то образом регулируете свою температуру, чтобы обеспечить тепло, не опрокидывая чашу весов, так сказать, в неудобный уровень тепла. Каков ваш метод регулирования температуры? Это преднамеренное действие с вашей стороны или автоматическая реакция на лихорадку? Бриджер только моргает. - Является ли это обычной эволюционной чертой для людей? Или это характерно для чувствительных к Силе, таких как вы? Он снова замолкает, но коммандер опять не отвечает. — Вы сознательно манипулируете температурой своего тела? — Траун делает ещё одну попытку, не позволяя проявиться нетерпению. Может быть, это реакция на холод? — Я читал о мидихлорианах, проводниках Силы, предположительно присутствующих в крови чувствительных к ней. Возможно, вы способны индуцировать кинетическую энергию через эти молекулы для получения тепла? В любом случае, похоже, что ваша лихорадка теперь искусственная, согревающая вас внутренне, но не внешне. Как будто она защищает вас от холода. Бриджер молча отодвигается от Трауна, подтягивая колени к груди. Он двигается осторожно, как будто его тело болит. Скорее всего, так оно и есть. — Ты слишком много болтаешь, — говорит он. Траун смотрит на него еще мгновение, ожидая ответа на случай, если собеседник собирается с мыслями для правильного ответа. Прошлый опыт подсказывает ему, что эти конкретные слова могут быть предвестниками нападения. Но ответа не следует — и нападения тоже, — и в конце концов он встаёт и отходит. Он поднимает шкуру с пола и молча протягивает ее юноше. Тот слегка приподнимает голову, щурясь на шкуру. Постепенно его взгляд перемещаются, чтобы смотреть прямо на Трауна. Никто из них не произносит ни слова. Когда коммандер отказывается взять шкуру, адмирал с тщательно скрываемым отвращением бросает её на игольное ложе. Теперь он рад, что собеседник молчит. Если бы Бриджер решил ответить, Траун не был уверен, что смог бы должным образом скрыть свои эмоции. Не вокально. Ему уже трудно не давать им отразиться на его лице. Он переходит на другую сторону тесного убежища и садится там, прислонившись спиной к стене. Он вытаскивает из-за пазухи голопроектор, проводит большим пальцем по вмятине на панцире и несколько минут пытается его починить. Он намеренно отказывается смотреть на Бриджера, но замечает боковым зрением, когда тот в конце концов меняет позу, возвращается к ложу из иголок — и шкуры животного — и ложится. Мгновение спустя усталость овладевает молодым джедаем. Он укладывается, натянув шкуру до подбородка, и снова засыпает, несмотря на то, что последние три дня только и делал, что спал. Руки Трауна неподвижно лежат на голопроекторе, на лице сходятся темные морщины. Он чувствует, как некрасивое, неприемлемое выражение появляется на его лице, и пытается скрыть его. Он нащупывает кнопку включения проектора, смотрит на юношу и нажимает на неё большим пальцем. Дисплей шипит и мерцает, первый файл слишком поврежден для просмотра. Чисс снова выключает устройство и откладывает в сторону. Вдалеке он слышит, как в ночи пронзительно кричат клаксоны пробоин в корпусе «Химеры». Он может легко убить джедая. Он делает медленный вдох через нос, позволяя кислороду задержаться в легких целую минуту, прежде чем снова выдохнуть. Бриджер ранен. Он едва может сохранять сознание более пяти минут. Он сбит с толку, он потрясён. Бесполезен. Некомпетентен. Лес к северу от них полон исаламири, и даже если бы джедай был полностью здоров, Траун мог бы легко убить его с этим оружием на своей стороне. И ему даже не придется делать это руками, хотя это может принести ему больше удовлетворения, чем ему бы хотелось. Он нашел три виброножа в обломках «Химеры» — один исправный, два легко ремонтируемых. Он также нашел бластеры, некоторые в разобранном состоянии — силовые элементы отсутствуют или разрушены, корпус поврежден, стволы искорежены — но большинство всё ещё можно спасти. Это оружие, всё до единого, теперь лежит в руинах на севере, ожидая, когда его применят. Он мог бы использовать его сейчас, если бы захотел. Он действительно хочет. Но он не может. Опустив голову на колени, Траун кладёт голопроектор и закрывает уши, затем прижимает к ним ладони так же, как если бы хотел избавиться от попавшей после купания воды. Он всё ещё слышит вдалеке сигналы тревоги о пробитии корпуса «Химеры», искаженный и трескучий звук, напоминающий вой раненого зверя. Словно вопль, который издало это существо перед тем, как его убили и освежевали, чтобы отдать джедаю его теплую шкуру. Он кладет руку на глаза, скрывая остальную часть убежища от взгляда, и медленно выдыхает. Сорок шесть тысяч шестьсот пятьдесят три человека погибли на борту «Химеры» — рядовые и офицеры, штурмовики и техники, гражданские подрядчики и медицинские техники — все они были под его ответственностью. Его экипаж. Погибли при столкновении, по словам джедая, и первые два дня Траун предпочитал ему верить. Заставлял себя поверить ему. Это было до того, как он обнаружил исаламири. Прежде чем он понял, что коммандер не смог бы почувствовать живых членов экипажа, пойманных в ловушку внутри «Химеры», даже если бы попытался. Сколько людей из сорока шести тысяч шестисот пятидесяти трёх человек умерли от облучения или от потенциально несмертельных ран за эти два дня, ожидая спасения, в то время как Траун тратил время и усилия, чтобы похоронить разрозненные части тел пилотов и техников, погибших в ангаре? Общее число жертв было лишь немногим меньше, чем людей, погибших на борту «Сверхдальнего перелёта». В том случае его вывела из строя невидимая рука, обхватившая и сдавившая горло, в этом случае это была невидимая рука, толкнувшая его обратно в объятия массивного смертоносного существа, сокрушившего его ребра. И дело в том, что именно Трасс — больше не наделенный Зрением — попытался посадить корабль, чтобы спасти жизни. А Траун не смог. Но в обоих случаях именно неспособность Трауна предсказать неизвестный элемент и подготовиться — его неспособность адаптироваться — определила судьбы этих разумных. То же самое было на Бэтонне, то же самое случилось всегда в его жизни. И этот джедай совсем не похож на Трасса. Траун добровольно покидает тёплое убежище, выходя в морозную ночь и оставляя Бриджера позади. В нескольких километрах к северу лежат руины — и оружие, которое он починил и спрятал внутри. Менее чем в полукилометре к востоку лежит «Химера». Он колеблется прямо перед дверью убежища, крепко скрестив руки на груди. Над ним тонкая струйка снежинок рассыпается по ветру, видимая только тогда, когда их путь пересекаются со светом далекой желтоватой луны. Он чувствует, что голопроектор Пайронди тяжело лежит у него в кармане, и направляется к месту крушения. Сигналы тревоги манят его ближе с каждым шагом. Когда он принимает это решение, с его груди словно спадает тяжесть, и ему становится легче, но странно холодно. Он не может убить джедая, он знает это, но каждый день — несколько раз в день — он должен убеждать себя снова и снова, повторяя стратегические причины, чтобы сохранить джедаю жизнь, заучивая их наизусть. Когда в поле зрения появляется корпус корабля, он достает из карманов полоски промасленной ткани и обматывает ими руки. Они защищают кожу его ладоней и пальцев от холодных металлических пластин, когда он поднимается, взбираясь по корпусу Химеры, пока не достигает входа, тщательно вырезанного виброножом. Оттуда Траун спускается в каюту экипажа, осторожно приземляясь под прямым углом на наклонную палубу. Он скользит вниз по наклонной плоскости, ударяется плечом о переборку и останавливается. Эта часть «Химеры» почти не пострадала от огня, и тем не менее, он ещё не нашел ни одного живого члена экипажа. А пока он идет мимо закрытых кают, держась рукой за переборку, стараясь не обращать внимания на вонь разложения, — он убеждает себя, что трупы выдержат, зная, что это не так. Во всяком случае, он разберется с ними позже. А пока он должен справиться с почти оглушительным шумом сигнализации, сообщающей о пробоине в корпусе, а для этого ему нужно проникнуть глубже в корму корабля, подальше от главных проходов, в инженерный отсек «Химеры». Он делает не более трех шагов, прежде чем тело солдата преграждает ему путь. Растянувшись по палубе от одного конца коридора до другого, солдат лежит с вывернутой шеей, под черепом у него застыла лужа крови. Черный шлем разбит, осколки торчат из черепа. Дальше ночное зрение Трауна почти ничего не улавливает, но он различает темные очертания других трупов в зале. Он не должен обращать на них внимания. Он уже несколько дней осматривает обломки «Химеры», он уверен — или настолько уверен, насколько это вообще возможно, — что все на борту мертвы, а тела могут подождать. Тела останутся. Их не нужно убирать прямо сейчас, сегодня. Он уже начал рыть могилы, он уже убрал столько трупов, сколько смог найти в ангаре. Он бодрствовал три дня на этой планете, отдыхая только тогда, когда сознание оставляло его против воли — спал иногда час или два среди мертвых тел своего экипажа. Иногда он спал в тесном убежище, слишком близко к Эзре Бриджеру, чтобы чувствовать себя спокойно, и иногда просыпался с привкусом желчи во рту. Ничто из этого не может быть по-настоящему названо отдыхом, и он не сможет функционировать ещё долго, если продолжит хоронить свой экипаж. Он обдумывает всё это, а затем поднимает тело техника и осторожно опускает его на левую переборку, придерживая сломанный череп рукой. Труп обмякает в его руках, уже не такой жесткий, как первые найденные тела. Он делает ещё несколько шагов, стараясь не отрывать ноги слишком далеко от наклонной земли, и останавливается в нескольких сантиметрах от другого трупа. Этот он тоже передвигает. Уложив тело рядом с переборкой, он складывает руки матроса на груди и сводит ноги так, чтобы пятки соприкасались. Боль пронзает его ребра, когда он выпрямляется, но он все равно продолжает двигаться, поднимая своих членов экипажа с того места, где их настигла смерть, и мирно устраивая их у стены. Со временем эта планета привлечет больше разумных существ, а крушение «Химеры», в частности, привлечет падальщиков. Он не может позволить им потревожить тела его экипажа. Единственное, что он может сделать, чтобы предотвратить это — или единственное, что может придумать его лишенный сна ум, — это сохранить их в другом месте, а затем похоронить. И он не может сделать это сейчас, но, по крайней мере, он может сделать хоть что-то взамен. Он подтягивает к переборке ещё одного члена экипажа. Он узнает её силуэт, хотя лицо уже не узнать. Это энсин Юлли, офицер снабжения из Среднего Кольца. Она была назначена на «Химеру» после битвы при Атоллоне, как офицер снабжения — что более важно, как стажер, — она ещё ни разу не участвовала в сражении. Ни против повстанцев, ни против кого бы то ни было. Он наклоняет её голову к северу и идет дальше. Имена других погибших членов экипажа вьются петлей в его голове, пока он подходит к их телам, каждое имя бьется в такт сигналу тревоги о пробоине в корпусе. Инженерный отсек расположен дальше к корме, на несколько уровней ниже разрушенного мостика — мостика, до которого Трауну уже не добраться, по крайней мере, пока. Возможно, это изменится, когда джедай, наконец, придёт в себя. А может, и не изменится никогда. У него уходит всего пятнадцать минут, чтобы добраться до инженерного отсека из жилых помещений экипажа. Там так много тел, что это занимает у него больше часа. Дюрасталевые двери инженерного отсека завалены обломками и рассеченным пополам телом техника. Траун наклоняется, его конечности болят от усталости, когда он отодвигает труп. Застывшая кровь приклеивает униформу техника к полу, и материал отделяется лишь ценой большого усилия и с громким треском. Кишки техника тяжело волочатся по полу, когда Траун отодвигает туловище и входит внутрь. Проходы здесь были совершенно пусты: любой, кто стоял на выдвижных мостках, был бы сброшен, когда «Химера» накренилась к земле. Траун огибает край силового ядра, не в силах дотянуться до карниза обслуживания, всё ещё частично лежащего на боку. Он ударяет кулаком по вмятой панели управления в переборке рядом, ловя микрофиламентную веревку, когда она разматывается рядом с ним. Он завязывает её вокруг талии и под мышками, образуя жгут на случай, если поскользнется, пробираясь по наклонным переборкам к открытому ремонтному желобу неподалеку. Несмотря на тяжесть в руках и ногах и усталость, мешающую видеть, походка его остаётся твёрдой, когда он забирается внутрь. Внутри пульта управления всё ещё горит разбитый экран. Траун проводит по нему рукой, но дисплей не реагирует на прикосновение, только мерцает и открывает приложения по желанию, пытаясь запустить программу, которая, вероятно, никогда больше не принесёт пользы. Он обходит его, отрывая панель питания от стены перед собой. Выключатели мертвы. Он дотрагивается до первой метки — сигнализация об отказе системы — и проводит пальцами вниз по линии, пока не находит пробоину в корпусе. Все огни выключены. Электричество было отключено. Сигнализация о пробоине в корпусе, судя по этому дисплею, не звонит. Траун ещё мгновение смотрит на панель, не моргая, едва дыша. Он переключает переключатель. Ничего не меняется. Он проверяет источник питания. Через плечо он видит мертвые огни энергетической колонны, а дальше — почти вне поля зрения — разрыв в самой колонне — она разбилась, когда «Химера» ударилась об землю. Центральный блок питания всё ещё работает — ненадежно и ненадолго, — но сигналы тревоги поступают от переднего блока питания, который, как он уже знает, заглушён. Он собственными глазами видит, что он заглушён. Траун отстраняется от дисплея, опуская руку. Сигнализация о пробоине в корпусе не звонит. Хуже того, она не может звонить. То, что он слышит, скорее всего, галлюцинация. Теперь, когда он увидел поврежденное энергетическое ядро, он знает, что это была галлюцинация с тех самых пор, как он впервые услышал её, когда корабль ударился об землю. Он оцепенело поворачивается к проходу и перебирается через него. Он всё ещё слышит, как в его голове верещит сигнализация.***
Он поплелся обратно к Трауну, когда тела были похоронены, уронив на ходу лопату. Он снова почувствовал, как сжалась его грудь, как сжались легкие адмирала. Осторожно, проецируя ему каждое движение, Эзра положил руку на его плечо. — Ты не можешь дышать. Адмирал не открывал глаз. Его руки были скрещены, колени прижаты к груди. Для того, кто не был связан с его разумом, он бы выглядел спокойным, как разумный, отдыхающий после долгого рабочего дня. Юноша задался вопросом, сколько раз он упускал что-то подобное — и не только он, но и человеческие друзья Трауна и подчиненные в Имперском флоте. Сколько раз они смотрели прямо на него в такой момент и думали, что он выглядит прекрасно? Он со вздохом сел рядом с чиссом, чувствуя, как тот с трудом дышит, и вспоминая, как всё пошло не так, когда он в последний раз пытался помочь. Эзра посмотрел на могилы, его плечо касалось плеча Трауна. — Тебе придется довериться мне, чтобы это сработало. Он скорее почувствовал, чем услышал хриплое дыхание собеседника. Когда он глянул в сторону, глаза чисса были всё ещё закрыты, а черты лица суровы. — Не важно, доверяю я вам или нет, — сказал тот. — Ваши способности работают независимо от того, доверяет вам объект или нет. Что имеет значение… - он помолчал, неглубоко втягивая воздух. Через их связь Эзра почувствовал, как легкие Трауна сжались и закрылись, отказываясь пропускать воздух. — …так это то, что я не могу победить грисков без посторонней помощи, — продолжал адмирал напряженным голосом. — И вы — единственная моя помощь. Джедай ничего не ответил. Он перекатился на колени и протянул руку, чтобы схватить лопату, которую выронил по пути. Усевшись, он молча вернул лопату. Рука Трауна разжалась, но пальцы не сомкнулись на деревянной рукоятке лопаты. Его дыхание снова сбилось, грудь расширилась в прерывистом вздохе, а затем замерла, не в силах выпустить воздух и выдохнуть. Через Силу Бриджер чувствовал, как он борется, борется с собственным телом за глоток воздуха. Он протянул руку и мягко сжал пальцы чисса на рукоятке. Не убирая руки, он сказал: — Ты позволишь мне помочь? — а потом, когда собеседник не ответил, он добавил: — Открой глаза. Траун так и сделал, его лицо превратилось в деревянную маску. Он посмотрел на могилу, которую Эзра помогал копать, на аккуратные ряды свежих могил, на полевые цветы, растущие из каждой, даже самой новой. На мгновение его мысли, казалось, замерли. Его рука была холодной под рукой Эзры, холодной и неподвижной, но после долгого молчания на его непроницаемом лице промелькнуло замешательство, и пальцы дернулись на лопате. — Вы посадили… — Это Живая Сила. Она есть во всём, даже в цветах. Всё, что мне нужно было сделать, это убедить их расти. Траун не ответил. Его взгляд скользил по каждой новой могиле, потом снова вернулся к «Химере». Его грудь содрогнулась, он снова зажмурился. — Да, — неожиданно сказал он. Эзра уставился на него с полуоткрытым ртом, не понимая, что ответить. — Да?.. — Да, — сказал чисс, прижимая руку к ребрам. — Помогите мне. Я не могу дышать. Эзре не нужно было повторять дважды. Он позволил Силе струиться по телу Трауна, как холодному, успокаивающему потоку, он чувствовал, как от’ола эндзали светится ярче на его коже, присоединяясь к его усилиям, как будто он годами ждал его помощи. Он почувствовал, как напряжение адреналина исчезло из мышц Трауна, как его бросило в дрожь, как у него снова расслабилась грудь, позволяя ему дышать. Когда Эзра отстранился, адмирал снова уставился на «Химеру», его поза была позой человека, который прошел через битву и не хотел ничего, кроме как хорошо поспать. — Ты в порядке? — спросил Эзра, изучая лицо Трауна. — Да, — ответил чисс приглушенным голосом. Он осторожно встал, опираясь на лопату, и протянул руку Эзре. — Пойдемте домой.
