Глава двадцать первая
17 февраля 2022 г., 04:58
Примечания:
Траун и Эзра стирают бельё.
— Вы собираетесь спать? — спросил Траун нейтральным голосом, когда они вернулись в лагерь.
Эзра замер, одна нога повисла над землей на полушаге. Его мозг быстро перенастроился, принимая то, что он считал наиболее важными данными. Уже стемнело, и он был измотан, и он не спал весь день — разве он не должен идти спать?
Он повернулся к чиссу, вопросительно нахмурившись, и тот в ответ пожал плечами. Его плечи едва двинулись, как будто они были слишком тяжелыми в данный момент. Он выглядел таким же усталым, как и Эзра, но склонил голову к реке и сказал почти виноватым тоном:
— Одежду стоит постирать.
После дня, который у них выдался, и воспоминаний, которые он видел, Бриджер не знал, смеяться ему или плакать. Он издал слабый звук, смешав и то, и другое, и грязной рукой вытер песок с глаз.
— Хорошо. Ты прав. Ты… ты хочешь сделать это сейчас?
Они с самого начала договорились, что стирка будет одной из обязанностей, над которой они будут работать вместе, насколько это возможно: Траун непосредственно стирает — что, по мнению Эзры, было абсолютно унизительно, поэтому он тайно старался избегать этой обязанности как можно дольше, — в то время как Эзра использует Силу, чтобы извлечь капли воды из чистой одежды. Сушить их быстро таким образом не получалось — куда Силе до звуковых сушилок, которыми он пользовался в детстве, — но всё же это было эффективнее, чем развешивать вещи на деревьях или раскладывать на каменных плитах под солнцем.
— Если вы слишком устали… — Траун вздрогнул.
Парень вздохнул. «Не отвертишься», — подумал он. Однажды Эзра уже отложил это на день раньше, и вот они провели весь день в единственной чистой одежде, оставшейся у них обоих, гуляя по лесу, собирая обломки «Химеры» и хороня любые тела, которые им попадались на пути.
— Пожалуй, можно немного и поработать, лишь бы избавиться от вони моей одежды, — неохотно признал он, дёргая грязный подол своей рубашки. Он бросил быстрый виноватый взгляд на товарища, слишком поздно надеясь, что тот догадается, что Эзра имеет в виду запах пота, а не запах гнили.
Но на лице чисса ничего нельзя было прочесть. Не говоря ни слова, он прошел мимо и исчез в своем убежище, без сомнения, чтобы взять свой аккуратный ящик с перешитой одеждой. Бриджер сделал то же самое, хотя и не так аккуратно, и ему потребовалось некоторое время, чтобы собрать всё с пола и бросить в коробку. Он знал по опыту, что одежда Трауна будет аккуратно сложена и рассортирована по типу и материалу, хотя ни одна из его вещей не была чистой.
Когда он вышел из своего укрытия, адмирал уже ждал его на краю лагеря, лицом к реке. Он молча пошёл вперёд, когда юноша догнал его, оба они перебирали ногами немного чаще, чем обычно. Эзра взял с собой исаламири: даже такие простые дела, как это, можно было бы считать тренировкой, если ящер был у него под рукой.
Они нашли место, где берег был низким, но не слишком скользким. Лунный свет не пробивался сквозь густые кроны деревьев, но Эзра уже знал, что Трауну он не был нужен — тот и без него прекрасно видел. Парень растянулся на мягкой бледной траве, прижав к себе раму с исаламири, и уставился на листья, слегка колышущиеся на ветру.
Он учуял резкий антисептический запах их домашнего мыла, когда чисс развернул его, слышал, как шуршит по стиральной доске в реке мокрая ткань. Это был успокаивающий, знакомый звук, и сегодня вечером было достаточно тепло, чтобы Эзра почувствовал себя полностью расслабленным, позволив напряжению уйти из его мышц после столь долгих часов работы. Он знал, что от него не будет никакой пользы, пока Траун не закончит, на стирку уйдёт по меньшей мере час.
Он погладил исаламири по шерстке и даже не заметил, как закрыл глаза и заснул.
***
Он просыпается сонным после нападения. Тело животного всё ещё лежит на нём, и, возможно, именно поэтому он не замерз насмерть в снегу. Его мех согревал его, даже когда его тело стало мертвецки холодным. Он спихивает его с себя, напрягаясь, чтобы освободиться по грудь. От одного резкого толчка туша перекатывается ему на ноги, придавливая теперь их, но он относительно легко подтягивает ноги под себя и выбирается из-под животного. Глядя вниз на свою одежду — болезненно наклоняя голову, — он видит мокрую кровь и мерцающие полосы гноя, покрывающие его грудь. Он наблюдает, как его рука машинально, без его разрешения, трогает развороченную рану. Он пытается приказать ей остановиться, но она не делает этого. Его пальцы вонзаются прямо в кровь и гной. «Должно быть, у меня сотрясение мозга», — размышляет он. Он медленно садится, смывает запекшуюся кровь с руки в ближайшем снегу. Чистыми пальцами он дотрагивается до затылка и чувствует ещё больше крови, запекшейся в волосах. Он изо всех сил пытается обрести равновесие, но не чувство направления. Он знает дорогу назад. Животное большое — почти такое же большое, как он сам, — и путь назад к цивилизации долгий и холодный, но как только он втащит его на сани — он знает — у него больше не будет никаких проблем с детьми в школе. Во всяком случае, не с теми, кто в его классе. Они все будут бояться его — и отец будет раздражен, что он ускользнул ночью или рискнул пересечь айсберги в одиночку, но мать будет довольна, что он принес домой такой обильный источник пищи. Закрепив тело животного на санях, он привязывает ремни упряжи к груди, наклоняется всем весом вперед и отправляется по льду и снегу к дому. Мать заставит его стирать свою одежду, а возможно, и всех остальных — кузенов, старших, — но дело того стоит. Гной и кровь… — …Обладает интересными качествами, — замечает Траун, обмакивая пальцы в зеленоватую кровь и поднося её к носу. Он чувствует лёгкий кислый холодок там, где жидкость касается его кожи. Это может быть эффективным ингредиентом пестицида. Когда он опускает руку, адмирал Ар’алани смотрит на него, скривив губы в отвращении. — Какого вагаари ты делаешь? — спрашивает она. Он разворачивает носовой платок и вытирает кровь с пальцев, затем осматривает ткань на предмет повреждений. — Кровь кислая, — говорит он, — но не от природы. Пахнет цитрусовыми. Она подходит ближе к телу, переводя взгляд с одной зазубренной раны на другую. — Значит, их кормили цитрусовыми? — спрашивает она, переводя взгляд на других убитых рабов. — Какое это имеет значение? — Это очень важно, — деликатно отмечает он. — Немногие планеты в этой области выращивают цитрусовые; возможно, мы могли бы проследить недавний путь грисков, основываясь на конкретных продуктах, выбранных для рациона рабов. Глаза Ар’алани загораются. — Но если бы их просто кормили цитрусовыми, я бы не смог почувствовать запах их крови, — говорит Траун, постукивая себя по носу. — Я не верю, что они вообще питались цитрусовыми. Вы знакомы с отравлением Ильди-фрукта? Оно оказывает убедительное воздействие на жертв, иногда его используют при допросах или промывании мозгов в других войсках. Она смотрит на него. Её губы сжаты, брови низко опущены. — У Ильди лимонный запах. Его иногда замечают при вскрытии только по запаху. — Значит, их отравили? — спрашивает Ар’алани. — Тогда почему гриски вообще использовали против них пули? — Это не смертельный яд, — отмечает Траун. — То есть, смертельный, но не для этого вида. Возможно, это делало их более послушными — это объяснило бы отсутствие следов борьбы. Он указал на одно или два места в другом конце комнаты, где в подобных сценах они видели следы сопротивления. Здесь их не было. За исключением тех мест, где пули повредили предметы, всё в комнате было целым и невредимым. Похоже, рабы позволили загнать себя в загон и расстрелять без боя. — Так вот как они промывают рабам мозги, — мрачно сказала Ар’алани. Он сомневается. Переводит взгляд на неё, но не высказывает их. Встретившись с ним взглядом, она совершенно неправильно истолковывает выражение его лица. — Это работает на чиссах? Он колеблется, обдумывая, не облечь ли свои истинные опасения в слова. Вместо этого он отвечает на её вопрос. — Да. Работает. Его использовали и раньше — на Ренторе это был обычный наркотик. Она не спрашивает его, употребляли ли эти наркотики добровольно. Она переваривает информацию, отводит взгляд, избегает его взгляда. Тихо, не желая ее расстраивать, он говорит: — Нам нужны союзники, Зиара. Нам нужно… — …Траун! Он удивляется, когда она зовет его по имени. Он уже готов к изгнанию: он всё ещё носит свою форму, лишенную знаков отличия, но его волосы растрепаны. Он не хочет, чтобы Ар’алани видела его таким. Надо было расчесаться перед уходом, но уже слишком поздно. Она спешит к нему из коридора. — Адмирал, — говорит он нейтральным тоном, но чувствует, как напрягается. Что-то в её позе предупреждает его, заставляет тело вырабатывать адреналин, а его — чувствовать себя неуютно. На её лице нескрываемые эмоции — гнев и отчаяние. Когда она приближается, его руки сцеплены за спиной, и он неловко сдвигает их, вместо этого сжимая ремень своей сумки. Он не знает, готовиться ли ему к пощечине или к объятиям. Возможно, именно поэтому ей удается дать ему пощечину. Мощную. Его голова резко поворачивается в сторону, щеку щиплет, кровь приливает к поверхности с волной жара, который он всегда не любил. По позе Ар’алани он понимает, что она больше не собирается его бить. Он снова поднимает подбородок и смотрит ей в глаза. — Подозреваю, что синяк останется, — лукаво говорит ему Ар’алани. Траун старается не улыбаться. — Ну, хоть что-то останется на память о тебе. — Изгнание, — выплевывает она, не слыша его. Затем до неё доходят его слова, её глаза сужаются, правая рука дергается, плечо вздергивается всего на сантиметр. Она борется с желанием ударить его снова, осознает он и быстро стирает улыбку с губ. — Изгнание, — повторяет он. Какой-то холод сжимает его грудь, словно ледяная корка, застывающая вокруг рёбер. Он старается этого не показывать. На лице Ар’алани он видит ту же холодность, что и на своём, но с оттенком гнева, которого Траун просто не чувствует. — Я не уйду навсегда, — обещает он ей. — И ты это знаешь. — Ты нужен нам здесь, — говорит Ар’алани. Её голос звучит грубо. — Ты нужен нам здесь, Траун, а не играющим в выживание на дикой природе где-то на человеческой территории. Ты нам нужен… Когда он просыпается, по его пальцам ползет паук. Он маленький, с тонкими ножками и телом, он совсем не похож на пещерных пауков, которых он видел в детстве. Он так плавно поднимается на ноги, позволяя одеялу из шкуры животного упасть на кровать, что паук, кажется, не замечает, что его передвинули. Он скользит по костяшкам его пальцев и едва добирается до запястья, когда Траун открывает окно и высовывает руку наружу, на прохладный осенний воздух. Паук реагирует дружелюбно, без жалоб перемещаясь к каменным стенам хижины. Снаружи раскачиваются на ветру длинные стебли, каждый из которых увенчан чем-то вроде хлопка. Он наблюдает за ним, но его взгляд рассеян: он считает, сколько у стебля уходит времени, чтобы качнуться от одного конца параболы к другому, не думая об этом, просто инстинктивно. «Трассу бы тут понравилось», — думает он. Праздность, красота. Это напомнило бы ему о Коперо, о том, какой он хотел бы видеть её после того, как покинет суровый арктический ландшафт Рентора. Ему будет здесь нравиться неделю, может быть, две, а потом ему придется вернуться в Синдикат, иначе он умрет со скуки. Траун его понимает. За его окном, брошенные в умирающей траве, лежат фигурки и головоломки, которые он вырезал из дерева. Он с досадой смотрит на них, вспоминая, как в последний раз делал статуэтку — сидел на кровати, скрестив ноги, пока шел град, зажав между коленями сковородку, чтобы не испортить резьбу, — а когда закончил, наклонился, распахнул окно и выбросил статуэтку наружу, чтобы она сгнила под ветром и дождем. Нет никакой причины это делать. Они не служат никакой цели, и, теоретически, он мог бы тратить свое время на нечто более полезное, но он не может отрицать, что оно всё равно будет потрачено впустую. На Ренторе не было деревьев, кроме чахлых кустарников, которые росли в Больших Семейных садах, не было и древесины, кроме той, что специально доставлялась на Рентор с других планет. Её было недостаточно, чтобы тратить на творчество. Он понимает, что не должен бросать их на землю за окном или выпускать из рук, пока идет через лес. Со вздохом он высовывается через раму, вытягивает руки как можно дальше, чтобы собрать поделки. Эта резьба — настоящее искусство. Когда-нибудь, когда он выберется с планеты, их можно будет обнаружить и использовать против него. В ту ночь он разводит костер и бросает в огонь свои резные фигурки. Пока они горят, он достает клинок и сухую сухую ветку и начинает соскребать кору с неё, чтобы вырезать цветок. Он тоже отправится в огонь, когда всё будет сделано. До тех пор он работает усердно, бездумно. Лезвие соскальзывает, оставляет небольшую ссадину… Это абразивная, медленная работа, которая соскабливает кожу с костяшек пальцев по одному слою за раз, но это также необходимо. Это замедляет его ум почти так же, как это делает от’ола эндзали, но без «магического» фокуса, который так часто кажется ему жизненно необходимым в течение дня. Ещё ребёнком он понял, что может заснуть только в том случае, если закончит день вот так: либо рухнув в постель после боя, либо усыпив себя часом или более бессмысленной, автоматической работы. Это может быть час упражнений, это может быть час уборки — или это может быть час черной работы, пока ночной воздух охлаждает его кожу, а от речной воды немеют пальцы. Через шестьдесят минут он делает паузу, ещё не закончив стирку, и прячет руки под рубашку, прижимая их к теплой коже живота, и ждет, пока вернётся осязание. Затем он стирает одежду джедая, пропитанную острым запахом человеческого пота. Он был ошеломлен, когда впервые ступил на территорию человеческих тренировок. Он согнулся, закрыв нос руками, прежде чем Вэнто смог остановить его. Трудно объяснить, почему они тренируются в помещении, а не на открытом воздухе, раз их запах так тщательно впитывается в материалы вокруг них. Тем не менее, на стирку не уйдёт много времени. Он счищает грязь и пятна травы с одежды Эзры. Кожа на костяшках пальцев ободрана, но не настолько, чтобы начать кровоточить. Похоже, его руки ещё не полностью зажили после крушения «Химеры» — он не дал им шанса зажить. Он не может сидеть на месте. Закончив с последней рубашкой Бриджера, он кидает ее поверх остальных — на край ящика, чтобы не волочилась по траве, — и поворачивается. Джедай растянулся на спине, задрав подбородок и разинув рот. Во сне его грудь двигается ровно, но неглубоко. Глаза под спутанной челкой его волос закрыты. Траун осторожно протягивает руку и встряхивает его. — Эзра …***
— Эзра? Юноша вздрогнул и проснулся, сбросив с себя руку чисса. — Что? Адмирал перевёл взгляд с него на промокшую одежду, развешанную на ящиках рядом. — Ваша очередь. Мозг парня запнулся. Он смотрел на одежду, не понимая. — Моя очередь? — Высушить её, — терпеливо объяснил Траун. — Но я ведь её постирал, — объяснил Бриджер. Он слышал замешательство в своем голосе, видел его и на лице Трауна. Затем, внезапно, все части загадки сложились вместе, и понял, что он спал, что это Траун стирал одежду, что он подумал так только потому, что в это время оказался в его голове — случайно. Эзра наклонился вперед, со вздохом вытирая руки и обдумывая сказанное. — Извини, — сказал он. — Всё дело в чтении мыслей. Я запутался. Траун ничего не сказал, но через Силу Эзра почувствовал его неестественную неподвижность, которая заставила его поднять голову. — Что? — спросил он, изучая Трауна. Тот переступил с ноги на ногу, крепко упершись ладонями в траву. — Я не чувствовал вас в своем сознании, — сказал чисс. Это прозвучало так, словно он пытался говорить нейтрально. — О, — протянул юноша. Ему казалось, что он стоит на неровной земле: тон адмирала невозможно было понять. Злился ли он после всего того, что они сделали сегодня, на Эзру за случайное прочтение его мыслей? Или он был рад, что теперь этот процесс стал для него таким естественным? Или он расстроился из-за того, что не почувствовал присутствия Эзры? Внезапно взгляд чисса скользнул мимо Эзры и остановился на чем-то в траве позади него. Он повернулся, инстинктивно пригнувшись, и тут увидел, на что смотрел Траун. Исаламири. Исаламири сидел рядом с Эзрой. Исаламири, который должен был полностью блокировать его способность читать мысли Трауна.
