Между прошлым и настоящим | Ничья

      Слёзы неукротимо стекали по щекам Фионы, перемешиваясь с редкими каплями дождя, успевшими упасть ей на лицо за мгновения, пока она не скрылась на крыльце дома.       Прошлым днём порог этого дома решительно преодолела та сестра, в которой никогда прежде не встречалось столько смелости — такой знали только её старшую, Фиону. Но теперь его переступить не могла именно она.       — Успокойся, чёрт возьми, — тихо обратилась она к себе, чувствуя, что уже немела рука, которой слишком долго держалась за ручку двери, так и не опустив её.       Не оторвав руки от двери, Фиона другой стёрла ненужные слёзы, прежде чем обернуться. Там, на краю дороги стоял автомобиль. Глаза встретились с принадлежавшими её супругу, Джексону, глядящему ей вслед с тревогой.       Пять минут назад чуть ли не криком, приближавшим их к ссоре, она настояла, что пойдёт одна. Джексон перед этим всю дорогу и после убеждал о своём присутствии, искренне переживая за любимую, не давал ей выйди из машины и в крайний момент так же, как и она, переходил на повышенный тон.       — Проклятье, Джексон! — взревела тогда Фиона, содрогая машину своим криком. — Я пойду одна!       — Нет, и это не обсуждается! — не успокаивался её супруг, схватив ту за руку, когда Фиона уже толкнула дверь. Она в очередной раз хлопнула, что стекло было готово лопнуть. — Я пойду с тобой или мы уезжаем! Вместе — в обоих случаях! И никак иначе, Фиона!       — Ладно! Как скажешь, любимый! Мы сейчас же уедем, но потом я, сам прекрасно понимаешь, так или иначе, найду момент и улизну! Устраивает? Нет? Тогда приклей свою задницу к сиденью и жди меня здесь! Я позову, если надо будет. — Фиона выскользнула из его хватки и почти выпрыгнула из машины. Если бы дверь их авто могла застонать от боли, сколько раз ею хлопали за последние минуты в перепалке семьи Вилсон, она бы непременно сделала это. Фиона обошла машину и ткнула в стекло со стороны мужа, только хотевшего вылезти следом. — Двинешься — и я разведусь с тобой!       Затем уверенно зашагала, толкнув калитку на территорию родительского дома.       — Ну что за женщина… — со страданием вздохнул Джексон, оставаясь в машине и не спуская глаз с жены.       И тогда ей самой было ощутимо, как с каждым шагом решительный настрой угасал. Короткий промежуток времени, едва ли пару секунд — и всё, что она испытывала и так умело прятала, чтобы не печалить мужа, выплеснулось наружу в слезах. Она носила это слишком долго, ожидая уединения. Этот момент она бы не назвала возможностью для освобождения, но сдержаться уже не смогла.       Она не была одинока. Но именно так отныне себя чувствовала.       Ведь едва ли больше часа назад поезд с её сестрой, чей билет был в один конец — в новую жизнь — тронулся. А Фиона осталась здесь, после стольких лет, когда в их борьбе, выживании были двое.       Их отношения не назвала бы даже средними сама Фиона. Уж точно таковыми не ощущала. И виноватой считала только себя, полностью и давно привыкшая к этому мнению. Оно срослось с ней и стало причиной, по которой та считала себя обязанной явиться в родительский дом. Клетка опустела, чего быть не может — кто-то должен её занимать. И на эту судьбу Фиона обрекла себя.       «Лети, моя девочка. Будь самой счастливой, сделай такой же малышку Ненси, не оглядывайся и никогда сюда больше не возвращайся. А я наконец-то окажусь той старшей сестрой, которой никогда тебе не была», — с этими мыслями проводила Фиона поезд, пока тот не слился с линией горизонта. И отправилась воплощать задуманное.       Россыпь капель дождя холодила кожу на руке, что не могла двинуться, прокрутить эту чёртову ручку двери. Фиона отдёрнулась, когда это сделал кто-то другой, изнутри. И почти столкнулся с ней.       — Мам?       — Фиона… — Охнув от испуга, женщина отшатнулась, накрывая ладонью зону на груди. Затем оглядела дочь перед собой, замечая покраснение в глазах и влагу на щеках, которой не мог быть дождь. — Ты чего? Что случилось?!       Сама Жасмин Дюбуа выглядела нехорошо, что бросилось в глаза Фионы. Под глазами залегли круги, волосы собраны наспех, а одежда выбрана случайная и не подходящая для выхода. Жасмин Дюбуа всегда выглядела ухожено, от иголочки, будучи женой своего мужа, известного городского бизнесмена. Когда их семейный успех пошёл прахом, весь город судачил о произошедшем в семье Дюбуа, Жасмин держалась гордо, всем своим видом демонстрируя полное благополучие, с улыбкой на лице. Какой её всегда видели ранее. Будто ничего не изменилось в их доме. Их счета почти опустели, иных сбережений и след простыл, Жасмин позабыла о всех благах, которые были постоянством ранее. Контроль над жизнью безвозвратно исчез, и единственное, за что она держалась — собственный внешний вид. Её иллюзия. Все эти годы ей удавалось её сохранять. Так Жасмин было проще, привычнее и спокойнее. Однако, показалось Фионе, что за прошедшую ночь что-то надломилось. Это же подтверждал внешний вид матери. Фиона понимала почему, ибо причиной её собственного внешнего вида было то же самое.       Присутствие Крис поблизости было последней опорой для пусть даже шаткого ощущения баланса в жизни. Теперь же Крис не было рядом, и оставшиеся члены семьи пали в пропасть. Только ведь они сами эту пропасть и вырыли. Как минимум, Фиона это осознавала, но догадывалась, что её мать — до сих пор нет.       Фиона проигнорировала слова Жасмин, махнув рукой и задала ответный вопрос к внешнему виду матери:       — А с тобой что? Куда это ты собралась?       Жасмин отвела взгляд, подобрав ближе сумку по локтю. Фиона мгновенно всё поняла и слабо покачала головой.       — Поздно, мам. Она уже уехала…       Жасмин шокировано отступила.       — Что? Как это? Крис сказала, что поезд!..       Её крик был перебит тихим, но твёрдым голосом Фионы:       — Она солгала. Знала, на что ты способна. Что попытаешься остановить, придёшь. Крис не хотела сцены перед тем, как попрощается. Я уже проводила её…       — Нет… Нет…       Женщина напротив затряслась, хватаясь за сердце, недоверчиво посмотрела в глаза дочери. Фиона, долго моргая, закивала.       — Она уехала, мам… Ненси и Крис уехали. Всё.       — Не может такого быть! Как же так!.. Нет, я сейчас пойду и…       Жасмин не понимала, что происходит, когда не сделала шага, не успела осознать, как Фиона поспешно стала идти на неё, не оставив иного выхода, кроме как вернуться в дом. Дверь тихо закрылась, женщины теснились на небольшом входном коврике.       — Что ты делаешь?! — голос Жасмин дрожал, срываясь с каждым словом. — Фиона! Дай мне пройти! Дай мне пройти! Дай пройти! Ты слышишь меня?! Фиона, да что же ты делаешь! Как ты смеешь!       Фиона отмахнулась от руки, пытавшейся оттолкнуть её в сторону. Затем вновь и вновь.       — Она уехала! Мама, хватит! Прекрати!       Перегородила дверь, встав щитом, игнорируя, как мать стала хаотично и без всяких сил трясти её за одежды и кричать в лицо.       — Как ты посмела! Почему не предупредила? Почему ты раньше не рассказала, Фиона?!       — Потому что того хотела Крис! Мам, хватит! Хватит! Не начинай истерику!       — Фиона, так нельзя! Почему она уехала? Почему решилась на такое?! Скажи, куда она поехала! Куда они уехали!       Фиона не могла терпеть крика матери, от которого начало свистеть в ухе; паника захватывала женщину, что та вцепилась в дочь, почти прижимая, вдавливая её в дверь. Фиона взялась за руки матери, впивавшиеся в лацканы её пальто и без конца встряхивающие. Попыталась разжать их.       — Что ты ей наговорила, а? Что ты опять натворила, Фиона, говори! Зачем ты так поступила? Зачем ты опять так влияешь на неё?! Крис никогда бы…       — Именно Крис этого и хотела! — закричала Фиона, не желая слушать в тысячный раз осуждения. Будто это она вынудила Крис уехать, что неправда. Её младшая сестра поступила так, как сама того захотела. Впервые набралась храбрости, воли, чтобы взять жизнь наконец в свои руки. Чтобы спасти дочь, саму себя. И Фиона лишь оказывала помощь, самую разную, благодаря которой у Крис всё получилось. — Она этого хотела! И да, я ей помогла! Потому что ей нужна была помощь! Ясно тебе? Ей жизненно необходимо было свалить отсюда! От меня, от вас! Услышь меня. Крис необходимо было уехать, чтобы выжить… Вы высосали из неё все силы и, не сделай она этого, — убили бы.       Ситуация накалилась, устремившись в запредельный градус.       Жасмин ахнула и, сама того не контролируя из-за обуздавшей вмиг ярости, замахнулась.       — Не смей так говорить!       Фиона от силы, с которой обрушился удар, упала в сторону, ухватившись за стену. В глазах потемнело и одновременно с тем онемела нижняя часть лица. Жасмин с ужасом от собственного поступка отошла, запнувшись. Замирая и накрывая обеими руками рот, подавляя вопль. Наблюдая, как Фиона медленно прикоснулась к лицу, ощупывая. А затем подняла руку, видя на пальцах кровь. Боль пронзила губу, которую Фиона облизнула. Рот охватил привкус железа, а губы начали гореть.       — Ты… — Фиона накрыла челюсть ладонью, поднимая глаза к матери, что, побледнев, стояла напротив, тяжело дыша. — Ты… Ты рассекла мне губу!       Жасмин оглядела руку, которой ударила дочь. Великоватое кольцо — единственное сохранившее из опустевшей коллекции самых дорогих украшений, которое она теперь носила, не имея альтернативы — перекрутилось, что камень был с обратной стороны пальца.       — Ох, Фиона… — женщина подбежала к дочери, хватая её за руку и оглядывая рану. — Фиона, прости меня!       Девушка оттолкнула от себя мать, примкнув к стене, и надавливая на рот ладонью. Но Жасмин вновь впилась в её руку, притягивая дочь к себе и падая на её плечо в рыданиях.       — Дорогая, прости! Прости! Я вспылила, но не хотела…       — Да отстань ты от меня! — вновь закричала Фиона, почти что отбросив мать от себя, и выпрямилась, указав вперёд на соседний проход. — Найди что-нибудь холодное сейчас же! Не дай Бог, Джексон поймёт, когда увидит! Ну же!       Спустя десять минут, Фиона сидела за столом в столовой, прикладывая холодную банку из погреба ко рту. Без единого звука с противоположной стороны сидела её мать, не поднимая головы. В Фионе закипал гнев, в голове одно за другим пролетали предположения: то, как она думала, пройдёт этот разговор, ради чего, и как гадко начался, как отреагирует муж, увидев рассечение губы, и как она это будет объяснять.       — Довольна собой? — Не по её характеру было промолчать, не сказать что-то едкое, пристыдив. — Стало легче, ударив собственную дочь?       Жасмин, будто ожидавшая какого-нибудь позволения перестать быть будто предметом мебели, дёрнулась вперёд, вновь рассыпаясь в извинениях.       — Умоляю, прости меня! Доченька, прости, я не хотела! — Хватаясь за руку Фионы, она притянула её к себе, расцеловывая, прижимая к лицу. — Я не хотела!       — Теперь мы можем поговорить или ты ещё поистеришь?       — Фиона, ну, хватит…       Девушка, выдернув руку и опав на спинку стула, перебила, желая перейти к цели своего визита, чтобы поскорее убраться:       — Отец где? Почему не слышу его, и как ты собиралась пойти останавливать Крис, оставив его одного?       Жасмин, ссутулившись, с пренебрежением покрутила кистью в воздухе.       — Спит он.       — А если проснётся, пока тебя нет?       — Не проснулся бы. — С хлопком уронила ладони на стол Жасмин, едва открывая рот для короткого ответа. — Я подсыпала ему чуть больше снотворного, чем нужно было. Успела бы прийти, а он ещё час бы лежал, спя крепким сном.       Фиона не удивилась. Лишь фыркнула, закатив глаза. Пальцев обеих рук не хватило бы ей посчитать, сколько раз её мать излишне сыпала в обед отца снотворного. В дни собственной слабости и нежелания терпеть выходки мужа, недовольства, крики и напоминания о тех днях, когда, как он считал, жена и дочери предали его. Жасмин нужна была передышка, и именно в те дни Фред странно спал дольше обычного, после оставаясь крайне неэнергичным. Когда-то она поделилась этим своим секретом с дочерями, когда те при очередном визите задались вопросом о сонливости отца и более расслабленном настрое матери, что она даже позволила себе опустошить бутылку вина из отцовской коллекции.       Если Фредерик был в ясном сознании, то ни одного дня не оставлял для покоя, ежедневно терзал собственную жену угрозами мести, будто правда мог встать с кресла и воплотить их. Он впадал в ярость, стоило Жасмин быть громче потрескивающих дров в камине, срывался на неё, унижая. Три раза в неделю, когда он бросался едой, которую жена приносила на завтрак, были для Жасмин постоянством. Не раз он больно хватал её за руку. Однажды даже вывихнул палец, увидев на нём обручальное кольцо, как напоминание об их союзе. Посчитал, что Жасмин носила его специально, чтобы высмеять Фреда. В мужчине из неоткуда взялось столько силы, что он почти смог побороть Жасмин, пока она пыталась вырвать руку. Почти склонил её над столом, уже занося нож для масла, которым хотел отрезать ей палец. Но Жасмин вовремя вырвалась, в течение оставшегося дня не подходила к мужу, вовсе не подавала звуков своего присутствия в доме. И никогда не рассказывала дочерям о том случае, не описывала подробно его нападки, кроме факта, что в какой-то из дней он был злее, чем обычно. Но Жасмин не могла поведать о том, как нередко его брало настоящее безумие, и вместе с тем считала себя обязанной ухаживать за ним.       В мыслях Жасмин не было уйти. Оставить его, наняв недорогую, потому непрофессиональную сиделку — ну и пусть. И исчезнуть.       Нет. Жасмин Дюбуа была связана узами брака и воспитанием, традициями их семьи. В их семье, развод — немыслимо.       Она не помнила жизни одинокой девушкой. Часто, в тишине, перед сном стала обращаться к фотоальбому, находя фото, где она была ещё молодая, тонкая. С блеском в глазах. И размышляла, как всё начиналось. Тот день, когда Фредерик Дюбуа был представлен, как её будущий супруг.       Жасмин всегда знала, что судьбу ей не выбирать, — в их семье будущих мужей находит отец, после отдавая за достойного человека свою драгоценную дочь. Иначе быть не может. Жасмин толковали о верности, долге с самого детства, потому иная жизнь никак не представлялась в её голове. Такой Жасмин была по характеру, складу ума: покладистая, тихая, скромная, никем не тронутая, совершенно неконфликтная гордость своего отца Жасмин Жарден, после ставшая Жасмин Дюбуа.       Свадьба, скрепившая их семьи, была роскошной и громкой, гости осыпали новобрачных пожеланиями о счастливом браке, а Жасмин, стоя у плеча отныне супруга, которого видела лишь в третий раз, думала только о том, как ей, без всяких сомнений, повезло. Фредерик Дюбуа был старшее на десять лет, но для неё довольно красив: с маленькими, вечно будто прищуренными карими глазами, высокий, хоть и худощавый, тёмно-русые волосы уже отступили выше правильной линии роста. Из обеспеченной семьи, амбициозный, с горячим характером, по словам окружающих. Значит, подумала тогда Жасмин, точно не слабак. Не даст в обиду. Не позволит старшим братьям, Кёртису и Уильяму, задирать её, издеваться, как было, пока она жила в родительском доме. Не знала Жасмин только того, что, если её правда никто не мог теперь обидеть, непременно сделает это её собственный муж.       Всегда Жасмин слышала предупреждения о том, чтобы никогда не ждала любви. По крайне мере, в самом начале. После придёт — брак научит полюбить, сцепит определённым видом привязанности. И в первый год она ещё не познала тёмных сторон характера Фреда, едва узнала получше, чем незнакомца, к тому же была приятно удивлена, насколько он был страстным мужчиной, горел влечением к своей жене, часто гордясь её красотой. Это ли не счастье? В их обществе не раз говорили о случаях, когда мужчина после замужества не испытывал интереса к супруге, которую выбрал не сам. Жасмин боялась попасть в число таких случаев, потому наслаждалась тем, как ей всё-таки повезло — муж её был очень пылким, с первой же брачной ночи, не тратя времени на прелюдии и разговоры. Да и она если не любила ещё, то влечение испытывала, желая всеми возможностями ему угодить. Ей необходимо было понравиться ему, чтобы потом всё шло очень хорошо.       Не соврать, Жасмин была необычайно красива, и Фред с облечением выдохнул, когда впервые увидел её, перед этим слыша только описания. Она с первого взгляда показалась ему крайне привлекательной, даже слишком, что могло привести к проблемам в будущем. Но не стал об этом думать, оставив на потом, пока не мог дождаться конца свадьбы. У Жасмин были пламенно-рыжие, волнистые и длинные волосы. Глаза ярко-голубые смотрели на Фреда с томлением. Её губы часто оставались приоткрыты, что завораживало, а румяные щёки не были излишне полными, но и не впалыми, не сухими. Она была женственна, каждое движение — отточено грациозное, а природа наградила всеми достоинствами фигуры, подарив Жасмин крупные бёдра и пышную, но не излишне грудь. Не тощая, мягкая, но без лишнего веса. Всё в ней было Фреду по вкусу, что долго не мог насытиться Жасмин.       Отец Фредерика, спустя месяц после свадьбы, стал открыто ругать сына за то, как тот позабыл о всяких делах, не выходя из дома, одурманенный своей женой. Друзья Фреда нередко подшучивали над ним, говоря, что, в таком темпе, скоро в их доме непременно станет больше людей. Так и случилось, Жасмин забеременела спустя полтора месяца — почти что на годовщину свадьбы на свет явилась Фиона Натали Дюбуа. Фред, не вынося то, каким их стал дом, полный хаоса из-за младенца, начал меньше проявлять интереса к своей жене.       Зная пыл своего мужа, ещё юная и полная забот о малыше, девушка не выказала неодобрения, когда близкие предполагали о любовнице. Даже мать Фреда, приходя в их дом и помогая по заботам, часто стыдила невестку за беспорядок как в доме, так и в её внешнем виде. Что Жасмин сама не выглядела приятно для глаз мужа, и тогда он найдёт место, где утолить свой голод. Жасмин ничего не могла поделать, лишь пожимала плечами. Для мужчин их семьи наличие любовницы не было чем-то удивительным. Главное, чтобы не принёс в дом публичный позор и если ходил по девкам, то хотя бы скрывался.       Фред так и поступал.       Жасмин нередко, лежа глубокими ночами в постели, чувствовала, как муж вернулся и ложился позади, прижимался к ней в предположении, что есть возможность для супружеского долга. Она никогда ему не отказывала, даже если не очень-то хотела, устала за день. Отказывать нельзя. К тому же, она сама его долго ждала, только муж всегда находил не самый удобный момент, когда рядом в постели могла лежать их спящая дочь, а Жасмин не успевала убрать её в люльку и только отодвигалась подальше с мужем. Но иначе было не позволено — мужчине нельзя ждать. И Фред был не из терпеливых.       Фиона подрастала, редко видя заботу отца. А Жасмин никогда не настаивала. Зачем же мужчине заниматься ребёнком, терпеть капризы, грязные дела? Зачем тогда жена нужна? И к чему эти неловкие ситуации, ведь у них была девочка. Родился бы мальчик, тогда бы Фред мог ему что-то дать, заниматься с ним. А с девкой-то ему что делать? Ей нужна мать, чтобы та учила всем этим девчачьим вещицам. И Фиона не была спокойным ребёнком. Фред даже стал считать, что ему она как наказание пришла за какой-то грех — чересчур громкая, капризная, непослушная и сама по себе. По уму своему он не задумывался, что дочь оказалась по его подобию, не выйдя характером в мать. Казалось, она только и умела — кричать. Тогда же Фред первый раз сорвался. Ворвался глубокой ночью в детскую комнату и наотмашь ударил Жасмин по лицу, проигнорировав, что та держала на руках дочь, которую чуть не выронила. Он кричал, обвиняя Жасмин в том, какой непутёвой матерью та была, что не могла который день успокоить дочь, чтоб так не орала во всю глотку на протяжении всей ночи, что Фред в соседней комнате даже мыслей своих не слышал. Жасмин и подумать не могла, что дело не в ней. А как иначе? Муж не мог быть неправ — её учили тому, что мужчина не может быть неправым. Если он говорит, значит, так и есть, и Жасмин нужно стать лучше, а-то расслабилась. Значит, она сама недостаточно хорошо себя ведёт и крайне неприлично выглядит, — мужчины более снисходительны, когда жена красива.       Фред продолжал сторониться каких-либо пересечений с дочерью, а затем она стала чуть менее крикливой, неспокойные ночи ушли, дочь сама стала тянуться к отцу. Если он был дома, то часто успокаивалась в присутствии отца и именно его желала, устав от матери. Сердце Жасмин готово было выпрыгнуть из груди, когда сошлись все звёзды — Фред вернулся домой в приятном расположении духа, а Фиона была спокойна и, когда Жасмин не отвлеклась, приползла к ногам отца, сидящего в кресле. Жасмин вошла в зал и увидела, как Фред отложил газету, поднял дочь, присаживая на своё колено. Улыбка расползлась по его лицу, дочь рассмеялась, когда Фред задел её бок, пощекотав. Стоящая в проходе Жасмин побоялась нарушить мгновение, замерев, почти не дыша. Будто это лишь единичные случай, но на её счастье, с того самого дня, Фред стал более участлив во внимании к дочери. Часто носил её на руках, выводил в свет, чего не делал с рождения и игнорировал всякие вопросы, где же его супруга, и когда же они покажут дочь. Он стал это делать, когда Фионе наступило три года. Жасмин расцвела, получив хотя бы час свободы на дню и используя его для ухода за собой. Взгляд Фреда дольше привычного стал задерживался на жене, Жасмин чаще получала его внимание, прикосновения, что иногда демонстрировали и желание. Она воспылала к нему новой волной, более сильной и ранее незнакомой. Поняла, от чего тосковала, иногда слишком сильно, что невозможно было держаться, когда учения диктовали быть сдержаннее, потому что так муж будет более голодным, а не пресытится. Жасмин так скучала, что это нельзя было обозвать никак иначе, кроме как любовью. Она полюбила его. И не могла без внимания мужа дышать полной грудью.       Начался ещё более прекрасный период в их браке. Бизнес Фреда был успешен, потому и настроение мужа всегда было хорошим, ведь ничего более его не напрягало — дома был полный порядок. Старшие братья Жасмин были близки к делам Фреда, скрепившись родственными узами через свою сестру. Когда-то они были её кошмаром, но теперь не досаждали Жасмин, хоть и остались поблизости. Как и оказалось, они боялись её мужа, потому отныне не доставали сестру. Жасмин сделалась ещё более красивой, по-настоящему став женщиной, утратив последние девичьи черты. Фред ухаживал за ней, одаривал драгоценностями, как подобает. Жена — украшение мужа. Её красота — гордость мужчины. Жасмин была олицетворением его успеха. Хорошая хозяйка, умная жена, опытная мама, страстная, жгучая любовница в постели. Жасмин умело находила пути к Фреду: когда ему нужна была забота, иногда компания, разговор, даже совет по бизнесу или стоит вовсе замолчать и лучше успокоить, приласкав. Она перестала быть тихой, как была раньше, что становилось скучно. Научилась поддержать разговор, выходила с мужем на вечера, умея правильно себя повести, не создавая случая для сплетен и позора. Очень приятно удивила его тем, какой стала.       Кроме одного случая.       В очередной раз они посетили торжество товарища Фреда по бизнесу. Жасмин вела себя как обычно и нисколько не заметила, не предугадала, что мужчина в компании, в которой она беседовала, смотрел в вырез её платья неприлично долго и пошло. Заметили окружающие, среди которых была жена близкого друга Фреда. Спустя пару минут, когда все вернулись за стол, даже не задумавшись о том, что напротив сидели Фред Дюбуа и Жасмин, она рассказала о случившемся своему мужу. Так, между словом упомянула. Фред все услышал, а Жасмин, только тогда осознав случившееся, раскраснелась, утратив всю уверенность во внешнем виде, которую всегда старательно сохраняла, выходя в люди. По спине её прошёлся холодок, привычная улыбка исчезла с лица. И в тот же миг, когда Жасмин прокашлялась, сбрасывая напряжение, её бедро под столом сжала рука супруга. Так сильно Фред стиснул её бедро, что Жасмин готова была согнуться пополам и начать вырываться, лишь бы он убрал руку. Мышцу свело, под ногтями Фреда точно остались частички кожи, что он содрал, впиваясь пальцами. Жасмин воспользовалась речью, закончившейся на сцене, и сделала вид, что поддалась впечатлению и расплакалась от сказанного. И-то ей пришлось сдержаться, чтобы выглядеть лишь чуть заплакавшей, когда сама готова была разрыдаться от боли. Весь последующий вечер она не вставала со стула, отмахиваясь от предложений потанцевать, ссылаясь на усталость. На самом же деле, у неё ужасно болела нога. Настолько, что Жасмин не могла предположить, как ей, не хромая, потом идти на выход. Но ей пришлось это вскоре сделать, когда Фред почему-то решил не дожидаться конца празднования, встав на окончании главной части, и привлёк Жасмин на выход. Когда они миновали главный зал, Фред едва касался её талии. Когда позади остались коридоры, а вдвоём они достигали холла, забирая верхнюю одежду, Фред начал идти слишком быстро, Жасмин напряглась. К тому же он молчал, что пугало. Когда они спускались вниз, а всю подъездную зону занимали кареты, Фред почти бежал по лестнице, рука его переместилась выше, теперь накрыв заднюю часть шеи Жасмин. Для сотрудников вокруг это выглядело, будто он держал её за плечо, массируя. Но хватка его была именно на шее и слишком грубой, а лестница перед ними — чересчур длинной. Жасмин рискнула, тихо попросив сбавить шаг, ибо она не успевала, ссылаясь на туфли, когда дело было лишь в напряжении, напуганном, скованном состоянии и боли в ноге, никак не сходившей, а бравшей всё так же сильно. Когда она вновь, уже не скрывая страха, открыла рот, едва заговорив просьбу, они достигли конца лестницы. Фред продолжал сжимать и вести её вперёд, что уже невозможно было не сгорбиться. И когда они дошли до экипажа, Фред со всей силы толкнул Жасмин вперёд, что она с безумным вскриком, запнувшись, влетела телом в дверь кареты. Водитель отвернулся, увидев случившееся и считая, что ему не следовало вмешиваться. Жасмин даже не успела выпрямиться, двинуться, как Фред взял её за голову и снова ударил о металл. Женщина теряла сознание, не имея сил даже зарыдать, попытаться высвободиться. Она рухнула вниз, когда мир вокруг потерялся, и свет погас. Очнулась она, когда её поволокли. Лицо горело, глаза едва могли открыться, опухая. В темноте ночи, пока Жасмин перебирала ногами, спотыкаясь и падая, а Фред всё поднимал её и тащил вперёд, впереди маячил их дом. Жасмин не могла ощутить боли от того, как Фред, достигнув входа, ещё раз её приложил о дверь. И продолжал это делать, бить её о дерево, пока та не вытянула наружу остатки сил, чтобы достать из сумки ключи и сунуть их в замок, проворачивая. Что и требовал сделать Фред, ещё больше издеваясь над избитой женой. Когда они вошли в дом и Фред бросил Жасмин на диван, он впился в её шею обеими руками, наконец находя возможность обрушить всё своё недовольство в словах. Он обвинял её в том, как та вульгарно вела себя, и неужели нельзя быть скромнее. Что она сама, наверняка, хотела того мужчину, подавала ему знаки и искала возможность улизнуть с ним и совокупиться, как животное в течку. В ней и впрямь столько желания, что она бросалась на других мужчин, без возможности сдерживаться? Разве он её не удовлетворял? Фред ослабил хватку на шее Жасмин; она не могла сопротивляться, когда стала синеть, хотя всё её лицо было фиолетовым и покрытым кровью. Он плюнул ей на лицо, растирая слюной кровь, вгрызся зубами в её губы, а затем швырнул на пол. И сел в кресло, приказывая приползти к нему и сделать то, что та собиралась с тем мужчиной. Она обязана это сделать. Иначе, обещал Фред, придушит её на том же месте. Хрипя и практически ничего не видя перед собой, где-то впереди нащупывая его колени, Жасмин проползла метр, и упала ему в ноги, умоляя о прощении. Но Фред хладнокровно повторил свой приказ, взял её за волосы придвигая в ширинке. Стал долго описывать, что точно думала его жена, поглядывая на того мужчину. Как желала, чтоб тот взял её за углом, хотела удовлетворить его, встав на колени, и вобрать его в свой рот. Но, сказал Фред, она принадлежит только ему, и только он имеет право делать с ней такие вещи. Так что пускай приступает, покажет, что лишь его желала; что Фред, как и все увидевшие случившееся на торжестве, ошиблись. Если она будет хороша, то Фред простит, вспомнит знакомую, для него одного страстную жену. Жасмин, плача и колеблясь, медленно подняла руки к пряжке его ремня, расстегнула. И извинилась перед мужем так хорошо, как того хотел Фред, не отпуская её, заставляя, когда та пыталась вырваться пару раз. Она думала, что всё кончено. Спустя пару минут попыток дышать и одновременно ублажить мужа, Жасмин подавилась, а Фред со стоном, давя на её голову обеими руками, задрожал и обмяк в кресле. Жасмин упала назад, оперевшись в диван и разрыдавшись. Боясь лишний раз задвигаться, чтобы не добавить себе боли. А затем на неё упала тень вставшего мужа. По его взгляду всё стало ясно. Жасмин ещё больше начала умолять, впервые не желала его прикосновений и открыто это выражала. Она просила не трогать её. Но Фред поднял её на ноги, развернул, бросил на диван, задрав юбку и взяв свою жену сзади. Жасмин не боролась, но не переставала рыдать. Она не имело право отталкивать, боролась с болью во всём теле. Обязывала себя толкаться навстречу и пересиливала себя, делая это. Она имитировала наслаждение, стараясь стонать не от боли в лице, в промежности, и как грубо Фред держал её за плечи и яростно вбивал в диван, что тот был готов завалиться вперёд. Фред всегда занимался с ней сексом одинаково страстно, но в этот раз он кричал от удовольствия. Его возбуждала её боль, слёзы и вскрики. Он был настолько одурманен, что впервые признался ей в любви, заканчивая и бросаясь поверх Жасмин. Они упали вместе с диваном, Фред развернул Жасмин к себе, обнимая, и вновь погрузился в неё, удивляя своим стремлением к жене. Он кричал на весь дом о том, как наказывает её и потому не перестаёт прикасаться, исполнять супружеский долг, потому что не может побороть любовь к ней.       Она никогда не слышала от него таких слов. Никогда не слышала, что он любит её и потому прощает. Что ему страшно её потерять, именно из-за того он обезумел. Она, мол, сама виновата, что заставила его так переживать, так разозлиться. Какой позор она навлекла на их семью, на Фреда — её законного мужа, отца её дочери! Сколько ещё времени будут говорить о её поступке. Он обязан был её проучить. И обязан был показать, что именно он — её мужчина.       Жасмин возненавидела себя за случившееся. Как могла так поступить? Так страшно обидеть мужа, предать его доверие, довести до отчаянных мер. Фред никогда бы так не поступил, будь она хорошей женой. Но она заигралась. Благо, Фред простил её, позволил отдохнуть и восстановиться. А свою мать, у которой они тогда оставили Фиону, попросил последить за дочерью все эти дни. Пока учит жену мудрости. Он даже от собственной матери не скрыл случившееся, подробно описав, когда та посетила их дом, возвращая внучку. А свекровь согласилась с тем, что её сын всё сделал правильно, проучил свою глупую, безрассудную жену. Жасмин расплакалась, когда услышала рассказ мужа, но Фред объяснил это тем, что не может скрывать её поступка от семьи. Жасмин вновь извинилась перед ним так, как Фред любил. Сама пришла и делала с ним всё, что он хотел. Чтобы полностью залечить его душевные раны. И Фред окончательно размяк, полностью её простив. Жасмин ближайшее время вовсе не поднимала головы, пока занималась домом, сгорала от стыда, чувствуя себя такой виноватой перед мужем. Фред даже успокаивал её, не вынося настолько печального вида жены. Бедняжка, она страдала, но видно, что больше никогда так не поступит. Она обещала это каждый день.       Через семь месяцев на свет явилась их вторая дочь, Кристин Николь Дюбуа. Жасмин было несколько жаль, что их второй ребёнок не был зачат в ту самую ночь, когда Фред признался ей в любви. Это было бы красивым пересечением событий.       И пусть, что тогда он наказал её за несуществующую распущенность.       И пусть, что лицо её ближайший месяц распухло до размера мяча, что глаза почти не видно было за опухшими веками.       И пусть, что он взял Жасмин, когда она того не хотела и говорила об этом. Тряслась от страха и ранее ублажала его из-за угрозы быть задушенной в их же гостиной.       Жасмин была целиком и полностью уверена, что сама виновата. Верила в это без единого сомнения, потому что по-другому быть не могло по всем убеждениям, что вложили в неё учениями и воспитанием, традициями. Мужчины в их семье не наказывают за выдуманные проступки. Если выбранный ей, хороший муж сделал это, значит, она того заслужила. Таковы были правила, с детства вбитые ей в голову. Решившие её судьбу, сделав её когда-то отданной в жёны влиятельному человеку. Она оступилась, но была прощена. Потому что муж хороший, и отец её не ошибся в выборе, отдав за него, — так она считала.       Годы шли своим чередом, всё встало на свои привычные места. Жасмин умело балансировала во всех обязанностях: была матерью, хозяйкой их дома, женой. Сохраняла порядок, вид успешности их семьи, была поддержкой мужу. Их дом часто посещали гости, нескончаемым потоком на них слетали комплименты о том, как у них всё было хорошо, будто даже слишком. Не бывает всё настолько идеально. Их дочери были хорошо воспитаны, красиво, дорого одеты. Как они были красивы, и взяли всё самое лучшее от своих родителей. Обе рыжие, как их мать, с большими глазами. У Фионы цвет глаз был от матери, а Кристин взяла от отца тёмно-карие глаза, от чего они казались ещё больше.       Девочки были так похожи внешне, но настолько отличные по характерам. Фионе отец наказывал реже открывать рот — так она казалась более воспитанной, потому что иначе наружу вырывался строптивый характер. Не нужно позорить отца своими недовольствами, спорами. Чтобы не задиралась к сестре, которую почему-то невзлюбила, хоть и часто потом всё равно тянулась к ней. Хотя бы не при людях. Кристин же была по подобию своей матери: спокойная, нежная, ласковая. Она легко поддавалась наставлениям, слушалась. С ней было проще, потому Фред чаще стал проявлять больше внимания ей, более лоялен, хоть и строгости не убавлял. Каких-либо проявлений любви от него ждать. Матери и отцы в их обществе не дают одинакового. За лаской, добрым словом и любовью пускай идут к матери, а отец — глава семьи. За ним любое решение, что касалось и их жизни: что позволено, а что нет. Он должен быть жёстче, чтобы дети не позабыли о правилах. Так ещё ведь угораздило родить обоих детей девочками. Ни одного наследника, ведь судьба у девочек была одной, как диктовали правила.       Жасмин не акцентировала внимание на том, что Фредерик не говорил о будущем девочек. Её обо всём предупреждали чуть ли не с рождения, всегда Жасмин слышала, что её ждёт. Не думалось Жасмин, что Фред в теме будущего их дочерей, предпочитал не слова, а демонстрацию. Что жена всё понимает от того, как он воспитывал дочерей. Что тут обсуждать? Считал он, что Жасмин не нужно думать о каких-то других идеях на жизнь дочерей, если сама прекрасно помнит, как была отдана ему. Они же её дочери и его. Как всё устроено в их обществе, как поступали с дочерями из поколения в поколение, каков их долг. Фред таких тем не поднимал, годы пролетали, дочери росли, и Жасмин не имела право подойти и прямо спросить, каковы планы мужа, когда девочки станут старше. А чего ей спрашивать-то? Разве не очевидно? Все же знают, как это происходит. Жасмин по-прежнему нельзя было спрашивать прямо, о чём муж сам не заведёт диалог. Даже когда дочери достигли подросткового возврата.       Фред считал себя обязанным быть ещё строже, ибо Фиона, казалось, с ещё большим усилием старалась ему напакостить. Она стала сбегать из дома, никак не слышала и не хотела того, что приказывал делать отец. Не являлась на вечера, когда приходили гости, не тянулась изучать необходимые по хозяйству навыки, не вливалась в женские дела, не ходила с матерью на чаепития. От всего она отказывалась, что так следовало иметь. Разочаровывала во всём, что Фред хотел от неё. Неудобна, и терпеть это было невыносимо до трясучки и нервного тика у отца. Кристин же была податлива, хоть и слишком тиха. Излишне тиха. Фред стал переживать, что его младшая дочь скучна. В ней не было искры. Не было чего-то интересного.       В обеих дочерях не было какой-то середины. Первая слишком уж энергична, что на уме, то и на языке, не сдержана, суетлива, непослушна. Её никому невозможно было контролировать. А вторая дочь была чересчур мягкая, она никогда не заговорит, не покажет внутреннего мира, пока сам к ней не обратишься. И то она, всё равно, обмолвится лишь парой слов, ничем не заинтересовав. Всегда её лицо было задумчивым; раздражало, что никогда не узнать, о чём думает. Фиона то всё выскажет, что думает. Но не Кристин. Кристин не спорила, боясь гнева отца, не желая быть обруганной, как было с Фионой, когда та показывала характер и не шла на уступки. Кристин всегда была такой ропотной. Печальный лебедь. И если у старшей были все задатки быть идеальной, но та не слушалась, отказывалась от учений, то Крис ничего не удавалось. Всё из рук вон плохо, за что бы ни бралась. Одно радовало: Крис все равно старалась, тихо извинялась и продолжала пытаться где-то по дому помочь, как-то услужить, чему-то научиться. И всё равно где-то что-то выронит, обольётся, испортит. Смотреть невозможно было Фреду на неё в такие моменты! В ней не было стержня, запала. Чего-то того, что имела их мать и чем его самого когда-то зацепила, облегчив их брак, а не сделав его очередной, неинтересной обязанностью, с которой он рассчитался. Ну как же так, думал Фред. Ну, почему одна его дочь имела все возможности выйти самым лучшим его сотворением, его гордостью, и яро отказывалась подчиниться. А та, что была неуклюжей и скучнейшей до зевоты, оказалась сговорчивее кого-угодно в мире.       Фреду хотелось просто взять обеих и сжать в одну, что стала бы идеальной ему дочерью. Чтобы соединились все необходимые черты в один сосуд, и он бы расслабился, не переживал о том, как выйти из ситуации и не опозориться в их обществе тем, какими его дочери были.       Но жизнь шла дальше. Фиона по-прежнему была полной противоположностью какого-то принятого облика дочери, которой можно было бы хвастаться и гордиться. Хотелось посадить на цепь у будки их пса, но она и оттуда сбежит, перегрызя силки собственными зубами! Крис же выполняла все свои обязательства, но выходило лишь до средней оценки. Не впечатляла. Училась, помогала по дому, проблем не приносила, никуда не сбегала. Иногда куда-то пропадала, но Фред был этому даже рад, потому что ранее она была слишком домашней. Иначе как ей впитать все необходимые девчачьи умения? Пускай ходит, видится с другими девочками, но не часто. Ходит с матерью на встречи, поднимает оценки в школе. Она не опаздывала к назначенному времени для возвращения домой, никогда не давала повода задаться вопросами к своим делам. Так было с Фионой, которая будто назло демонстрировала, что делала всё не то, чего хотел бы отец. Её видели в компании парней, и отец впадал в ярость. Он кричал, что сам не испытывает никакого желания прикладывать силу, но Фиона вынуждает же его! Ну, не может она иначе, не понимает слова хорошего! Тогда будет по-плохому! Может, так поймёт?       Жасмин не могла пойти против слова мужа. Он приказывал ей вразумить дочь, и Жасмин пыталась, но Фиона никогда не поддавалась. Ни ему, ни матери. Фиона не раз даже оскорбляла мать, говорила о ненависти, что видеть её не может. Задирала сестру за то, какой уступчивой и хорошенькой она бывала, будто назло сестре. Фиона многое слышала, будучи старшей сестрой и потому что отец чаще брался за неё, водил с собой, она больше знала об их обществе. Жасмин хоть не считала, что это женское дело — ходить на встречи не в женские компании, на охоту, на работу к отцу, слыша его рабочие заботы и мужские разговоры, — но не спорила. Может, так Фиона станет уступчивее, послушнее. Может, так она станет лояльнее к просьбам отца. Оставалось только наблюдать — Жасмин наблюдала.       В жизнь с мужем иногда приходили неприятные периоды. Если дела шли плохо, то Фред был кошмарно зол. Он и срывался, и мог ударить. И рыдал, когда однажды его склад обворовали, даже потайной сейф нашли, вырвали из стены и утащили. А потом, за собственные слёзы наказал жену. Что это она его размягчила, что тот аж разревелся. Всё её вина. Помочь хоть как-то он не позволял Жасмин. Да что она вообще знает?! Что, умнее мужа? Неужели? Как же… Жасмин не совалась в дела, открывала рот по-прежнему, если муж того просил, и тогда она давала несколько советов. Но лучше, если просто расслабит супружеским долгом. В этом она была лучше всего. Идеальная жена.       Также бывали повторные эпизоды ревности, за которые Жасмин без исключений была наказана. Никто не может смотреть на неё с вожделением. Иногда ссоры были и по другим поводам, дети уже подросли и многое понимали, бывая нередко свидетелями распрей родителей. Фиона по-прежнему приносила в дом проблемы, а Крис, наоборот, своим хорошим поведением даже не создавала случаев, чтобы родители задавали к ней вопросы. Жасмин в определённый период замечала, что с младшей произошли изменения. Чаще стала улыбаться, стала немного рассеянной, будто больше утопала в своих мыслях. Хотя куда больше-то? Она и без того чересчур была тихой всегда, и отмечала это и Жасмин — не один Фред. В быту всё у неё выходило по-прежнему со скрипом, в беседах на торжествах головы не поднимала, вечно неловкая — сглазили словно, не иначе! Пару раз Крис задерживалась вне дома чуть дольше, но потом всё равно приходила и объяснялась тем, что на занятии с репетитором понадобилось больше времени. Ладно, пускай. Летом было, что Крис гуляла намного чаще и дольше, чем когда-либо прежде. Фред обратил внимание на это, пошёл с расспросами к жене. Жасмин успокоила его — проблем ещё не хватало. И так чаще мог вспылить, так как дела на работе изменились не в лучшую сторону. Хуже, чем было когда-либо раньше. Жасмин заверяла его с напускной лёгкостью, что с Крис всё хорошо. Ну, гуляет, но ведь не как Фиона! Никогда за плохим замечена не была, никто о Крис не судачил. Во всём по дому и правилам она по-прежнему спокойна и участлива. Да и они ведь столько лет лишь из искренней заботы уверяли дочь в том, что строгость в воспитании, все ограничения лишь ради её блага. Что, Крис разве хочет такого же будущего, как у её сверстниц? Работать на рынке, продавать помидоры, скот доить на ферме да в баре за стойкой стоять, пиво разливать алкашне городской? Нет? Тогда пускай продолжает слушаться. Она жила в обеспеченной семье, отец строил планы на её будущее, обещал ей образование — раньше женщины и близко не стояли к тому, чтобы его получать. Так что Крис должна быть благодарна, в какое время родилась, а не лет двадцать назад. Обязана любить и уважать отца. Крис слушалась, с самого детства, как когда-то Жасмин с рождения, тогда к чему переживания? Жасмин также объясняла перемены в поведении дочери тем, что мода ведь сменилась, дети пошли другие. А Фред же хотел, чтобы дочь стала более близка к обществу? Ну, вот! Крис близка, ты глянь! Сама чаще выбирается. Поди подружки появились, чего ранее не было. Может, хоть радостнее на вид станет, а не зашуганной будто. Перестанет в цветах своих бесконечно копаться, — руки всегда в грязи! — сменит интересы на те, что ожидали родители. Фред успокаивался, согласно кивал. Да, пускай… Жасмин с облегчением выдыхала. Не нужны мужу такие мысли, нечего о дочерях попусту думать. И без того Фиона не оставит пространства для покоя.       А после наступил тот самый день. День, когда дом готовился ко сну. Кристин, наверное, сидела у себя на окне, писала в своём дневнике опять. Что же она там вечно пишет? Почему же теперь так часто? Фред не видел — не был так часто дома, чтобы наблюдать досуг дочерей. Замечала Жасмин, как Крис чаще стала обращаться к своему дневнику. Как ни зайди к ней, всё пишет и пишет. И с каким-то мечтательным видом, с нежной, девчачьей улыбкой, накручивая прядку волос. Глядела в окно, куда-то далеко по улице вниз. В одно и то же место. Непутёвая…       Крис готовила ужин, поэтому посудой заниматься поручено другой дочери. Фиона стояла рядом с матерью удивительно тихой. И напряжённой. Будто напуганной. Впервые именно она была неуклюжей. Последняя тарелка выпала, разбилась. Храп отца из зала прервался. Затем продолжился. Жасмин обернулась к дочери, не понимая, что нашло на Фиону. Что с ней?       И Фиона рассказала. Поддалась своей тревоге за сестру. О чём та ей рассказала совсем недавно.       Жасмин была склонной к панике. Только для мужа и его забот, когда рассказывал о своих проблемах, собиралась. Потому что тогда он был в панике, и нужно мудрой жене поскорее успокоить. Но сама была не лучше. Жасмин взял такой силы ужас от услышанного, что она, как и всегда, заохала, заахала, за сердце взялась, чуть ли не падая.       Ей всегда бальзамом для души было, что если Фиона и была характером похожа на отца, то Крис хотя бы пошла в мать. Жасмин никогда бы не подумала, что дочь взяла от неё что-то плохое. И ведь нашла же, что взять! Какая распущенность! Да и с кем только в постель легла?! Этот Эдриан Святых… В их городе все друг друга знают. Семьи слышат о других семьях. Фамилии значат многое. И Жасмин слышала о семье Святых только плохое, хоть и немного — так, иногда в разговорах мужчин, когда те приходили к Фреду. Семья Дюбуа была в разговорах только об успешных семьях города, о бизнесе и процветании. О лучших людях. А Святых? Святых знали, как участников преступного мира. Бандиты! Зверьё! Фреду насолить смогли даже когда-то давно, когда шли противостояния по городу. Святых были на противоположной стороне, вроде как, отца этого Эдриана даже наслали выкрасть ценные бумаги Фреда. Как Крис могла?! Почему именно он?! Ладно бы с каким-то мальчиком поцеловалась единожды. Молодёжь такая пошла, без всякого стыда и целомудрия. Бывают ошибки. Вся эта ребяческая глупость могла бы сойти на нет, но Крис же отдалась этому Эдриану! Этому, из семьи бандитов! Отдала ему себя!       У Жасмин в голове не укладывалось. Их дочь не могла так поступить. Что-то не так, это точно! Облик Крис никак не складывался с тем, что рассказала Фиона. Она не просто переспала с ним — она это сделала по любви! Какой ещё «любви»?! Какая любовь, к кому?! Нет. Точно недоброе что-то с ней. Крис не Фиона. Она бы в ясном сознании так не сделала. Крис же глупышка совсем, её обмануть — плевое дело. Она же такая нежная, такая слабохарактерная. Такая чертовски послушная, что знала и пользовалась когда-то сама Жасмин, воспитывая дочь. С ней всё в сотни раз проще, чем с Фионой. Податливая, как глина. Из неё уже лепилось что-то получше Фионы, если не брать во внимание вечную неаккуратность, неловкость. Она ведомая очень. Никто не предавал значения этой черте Крис, потому что было удобно. Да вот боком вышло. Этот Эдриан Святых точно-точно раскрыл глупость в характере Крис и воспользовался ею. Никак иначе. Сама Крис бы никогда так не поступила — её не так воспитывали. Он наверняка её надурил, что-то наобещал. Надо спасать дочь. Именно поэтому Жасмин полностью овладела паника, и она впервые рассказала мужу о делах дочери, чего никогда ранее не делала ради его покоя — всё равно не поймёт. Она рассказала ему всё, что поведала Фиона. Назвала имя, когда Фред, охваченный яростью, побледневший, потребовал его. Она сразу же пала на колени перед мужем, прося прощения за то, что не уследила за дочерью. Обязана была предотвратить — она же занимается ими, а не муж. Это она расслабилась, она не доглядела, где-то не была так строга, как следовало. Это она доверилась тому, что, вроде, всё правильно вбила в головы дочерей.       Это же их дочь! Это же их Кристин, их малышка. Их нежная девочка. Ну, глупая, оступилась. Фред — муж Жасмин, отец их дочери, которую точно так же любил. Он был строг, был иногда излишне зол на девочек. Но это же девочки. Не найти мужчине слов, чтобы быть понятым девочками. Нет у отцов этой связи с дочерями. Всегда так. У Жасмин так было, у других знакомых. Но он же любил, потому их так воспитывал. Каким ещё отцу быть?       Муж всё исправит. Мужчины всё держат под контролем, им многое дозволено, это их порядки. Мужчина, её муж, держит их семью. Он непременно найдёт способ всё исправить.       Однако даже когда Фред был зол за проступки Жасмин, когда она разочаровывала его, заставляла ревновать, он не был таким. Таким безумным. Таким злым. Никогда.       Никогда.       Никогда Жасмин не думала, что муж её может впасть в такую ярость. Она хотела, чтобы муж что-то сделал, как-то исправил. У него всё всегда получалось, во всех делах. Он был влиятельным человеком. Но дело всей жизни мужа развалилось, город гудел сплетнями, что по улице спокойно невозможно было пройтись. Жасмин не могла заговорить, быть с Фредом в одном помещении и оказаться не побитой. Она оплакивала то, как окончательно разбила их любовь, полностью разочаровала мужа. Дочери были неукротимы. Фиона рвала и метала каждый день, а Крис, до этого поддавшись всему, что было в доме, как отец поступил, вовсе потеряла всякую жизнь. На неё взгляни — и увидишь абсолютное ничего. Она словно и не дышала. Не выходила из своей комнаты. Из-за двери доносился бесконечный плач, Крис не ела и не пила. Не ходила в душ и не разговаривала. Её не существовало, и сердце матери было разбито. Сама Жасмин чувствовала себя уничтоженной.       Как же Фред неправильно поступил. Совсем не так, как желала Жасмин, а сделать ничего не могла. Ей слова не давали никогда, и теперь — после позора, который навлекла тем, каких дочерей вырастила — вообще не имела право рот открывать, вмешиваться. Противиться слову мужа, спорить с ним. Их брак трещал по швам. От Фреда, которого она знала, который иногда мог быть немного не тем, каким следовало, не осталось ни единого следа. Совсем не тот человек, даже со всеми его грехами прежде. Он терял разум, и после точно лишился его полностью. После того, как поступил с Крис. Так ещё он всё-таки отдавал обеих дочерей в жёны своим партнёрам, избавляясь. Чтобы исправили, куда загнали своего отца. Жасмин понимала, что когда-то так будет. Если не обсуждали, то — как она и предполагала, — дочерей постигнет та же судьба, что настигла их мать. Потому Фред был к ним строг. Поэтому так воспитывал. Не обсуждали, но иначе быть не могло, из-за чего и говорить не о чем. Но как же не вовремя Фред отдавал дочерей. Жасмин молчала долго. Свадьба близилась, Фиона обезумела, Крис была слабее мертвеца на вид. Жасмин не могла вынести, какими видела дочерей. Бедную Кристин, оступившуюся. Жасмин впервые обратилась к мужу, прося помиловать дочерей, отсрочить им задуманное. Так будет время у Жасмин что-то предпринять. Но Фред был безжалостен. Он так покалечил Жасмин, что ей пришлось дольше самих дочерей готовиться к свадьбе, чтобы скрыть побои. Сколько раз она плакала на свадьбе и сколько раз теряла из виду Кристин, находя её где-то в дальних помещениях, рыдающую на полу. Она выглядела так, будто труп облачили в платье невесты. И без конца с её уст срывалось одно имя. Эдриан. Мольбы о прощении за то, что сделала с ними, с их любовью. Жасмин, роняя собственные слёзы, приходилось поднимать дочь на ноги. Приводить в чувство Фиону, что не вставала со стула за своим столом подле мужа. Фиона сидела гордо, с непроницаемым выражением лица. В её глазах плескалась ненависть ко всему, что с ней случалось и окружало. А Крис и сидеть ровно не могла, почти стекая по стулу, как тряпичная кукла, что Жасмин приходилось сидеть рядом и почти что держать её.       Всё в доме изменилось, пока Жасмин всё равно поддерживала иллюзию благополучия. Дочери вынужденно покинули дом, забранные новыми мужьями. Фред продолжал бить жену, унижать, обвинять, и она всё принимала. Не было ни дня, когда он не стыдил её. Он окончательно рехнулся, и Жасмин считала себя виноватой. Она не справилась ни в чём. Дочери не выходили на связь, не приглашали к себе. Между ними были города, сотни километров, Жасмин ни в какую не могла дотянуться, и Фред не позволял, потому что только всё стало чуть лучше. Их мужья хоть как-то помогали Фреду встать на ноги, отправляли деньги, письма. Не были уж приторно дружелюбны, но более-менее участливы к жизни родителей своих жён. После пришла новость о беременности Кристин.       Фред впервые улыбнулся. Вот оно! Счастье! Оно заявилось в их дом после того, как в один день сбежало и потеряло путь обратно. Всё-таки дочери одумались? Неужто сдались, не спорили, не испытывали терпение своих мужей? Ну наконец-то повзрослели. Станут лучше, чем их мать. Какое облегчение, какая радость же! Доходили, конечно, жалобы на поведение Фионы. Что она как-то досаждала мужу, иногда устраивала сцены. Но была участливой в его делах, в работе, держалась рядом. На Кристин жалобы похожие не поступали. Наоборот, говорили, что мужа её всегда видели одного. Жена его, наверное, дома, занимается бытом, привыкает. Зять не жаловался, вообще ничего не передавал. Возможно, был мудрее мужа Жасмин. Фред то весь их брак с какой радостью нахваливал свою жену, с такой же беззастенчивостью рассказывал вне дома, как она оступалась, злила его. Но мужья у дочерей оказались другими, не выносили сор из избы, были терпеливее.       А после пришла ужаснейшая новость, что обоих мужчин, в одну ночь безжалостно убили. В их домах, почти в одно и то же время. Жасмин слышала, как те были связаны с нелегальщиной, тёмными делами. А как иначе может быть у тех, кто считался владельцами самой крупной букмекерской организации? И у Фреда были такие знакомые. И потому нашлись такие мужчины, которым отдали дочерей. Говорили, что братьев Ливерпуль заказали недруги. Кто-то, кому те перешли дорогу как нельзя некрасиво, подло. Жасмин чуть в обморок от облегчения не упала, когда дошла информация, что дочерей в ту ночь дома не было. Они поехали к матери одного из Ливерпулей в гости, как давно планировали. Ещё задолго предупредив мужей, и те дали своё безоговорочное согласие.       Какая трагедия… Какой ужас… Бедные девочки. Да что же такое?!       Дочерей вернули в свой родной город, под крыло родителей. Бизнес их мужей, как дочери сказали, отобрали. Девочки едва успели хоть что-то забрать, что-то отдать матери Ливерпулей, оставшейся совершенно одной. Поделились привезёнными деньгами с отцом. Жасмин, конечно, почувствовала, что дочери недоговаривали, но пускай. Пускай себе оставят, что смогли скрыть. Жить же на что-то нужно, как-то собраться, что-то делать в будущем. Родителям нечем помочь дочкам. Сами без гроша остались. За эти годы здоровье Фреда, особенно после смерти Ливерпулей, окончательно сдалось. Его хватал инсульт. Стало так плохо, что необратимо потерял возможность ходить. Дочери справлялись, не были близки к родителям, как раньше. Скорее, только ради матери. Братья Жасмин подались помогать, взяли на себя дела Фреда, хоть какие-то оставшиеся. Все от Фреда отвернулись, и только они остались. Кори и Уильям Дюбуа, старшие братья Жасмин. Она иногда выговаривала неодобрение их частому присутствию. Но кто её спрашивал?! Особенно после случившегося. Фиона быстро вышла замуж. За простого мужчину, непримечательного. Из обычной семьи. Вполне хороший. Фред не радовался, но и не противился. Он уже опустил руки, сдался. Они и так его достаточно подвели. Он полностью от них отрёкся, как от своих детей. Крис родила дочь, затем Фиона — сына. Слишком редко показывали внуков. По пальцам одной руки Жасмин могла сосчитать, сколько раз в их доме бывала малышка Ненси. Чудесный ребёнок у Крис вышел. Очень хорошенькая, очень милая. Такая похожая на Крис в младенчестве. Глаз не отвести! Жасмин обожала свою внучку. Мальчика от Фионы она тоже любила. Но он мальчик, а Жасмин по опыту своему была близка только к девочкам.       Ненси была отрадой бабушки. Хорошенькая прехорошенькая. Очень рвалась к ней Жасмин, а Крис вечно надо было вредничать, не давать видеться. Ругалась даже, когда Жасмин тайком, без предупреждения приходила. Дверь перед ней закрывала, не впускала! Спорила! За что так с матерью?!       Да ещё и прошлым вечером пришла, столько всего наговорила! Как же, после ухода Крис, разъярённо вопил Фред, что голос сорвал. Как она так смогла, что же она только ни говорила! Припоминала прошлое вновь, будто Фреда недостаточно было с его жалобами, обвинениями каждый день. Оказывается, муж ей не нравился всё это время! Плохого отец выбрал, что предпочёл наконец-то, спустя долгое ожидание, возлечь со своей законной женой. А чего Крис ожидала? Такова жизнь женщин их семьи, мать сама такое проходила — и ничего! Крис и так мужу нечистая досталась, к чему эта сдержанность тогда? Чего там прятать под бельём, не давать, если Крис и так всё уже раздала? Уехать вздумала! Переехать! Внучку забрать и пропасть! Жизнь новую начать, будто прошлая так уж плоха! Вот же дурости в голове столько…       Жасмин не спала всю ночь, не думала ни о чём другом. Крис сказала, что поезд утром, и мать хотела остановить от глупости. Сколько можно уже бегать за этой девкой дурной, исправлять её ошибки?       А оказалось, что поздно…       Фиона, рассказавшая, что Крис намеренно обманула отца и мать, сказав неправильное время отправления, сидела напротив, глядя на Жасмин этим взором, так похожим на отцовский. Неприятный и осуждающий.       Жасмин была разбита. Её глупая, но любимая дочь ничего ей не оставила. Обманула. Уехала. Забрала внучку.       Женщина зарыдала после долгих мыслей о всём, что пережила. Злилась на старшую дочь за сокрытие. На младшую злилась, что так поступила, но как же было горько, обидно, страшно за Крис. Как же она там будет, что делать собирается вдали, как справляться?       — Что она делает… — шептала, плача, Жасмин, накрывая обеими ладонями лицо. — Что она делает?.. Что же делает, дура… Как же так?.. Фиона, я не понимаю! Не понимаю! Я не могу понять её! Ох, Крис… Крис!       — Мам… — Глубоко вдохнув, Фиона подвинулась ближе, отрывая руки матери от лица и заглядывая в её глаза. — Ей это нужно.       — Да что ей нужно?! Что не так?! Неужели недостаточно?! Сколько можно надо мной издеваться?! Ты не слышала, что она говорила! Как она кричала! Как она… Она… Она столько всего наговорила. В чём я перед ней виновата? Что я ей сделала?       Жасмин напряглась, сжалась в плечах, когда дочь напротив неё стала посмеиваться. Фиону брал странный смех, переходивший в истерический.       — Ты серьёзно? — пытаясь сдержаться, между смешками со скепсисом спрашивала Фиона. — Ты сейчас серьёзно? Ты правда ничего не понимаешь, настолько ослепла? Нет, мам, я, конечно, всегда понимала, откуда корни растут, и даже не пыталась тебя вразумить, чтобы ты усомнилась в том, во что веришь. Ты соткана из всего, что представляет этот мир, в котором живёт наше семейство и родственники. Но неужели ты хотя бы не понимаешь, что натворила?       — Да что я вам сделала?! — закричала Жасмин. — В чём задолжала вам? Чего недодала? Я все делала для вас, вкладывала всё, что умела, знала! Ты всегда была безрассудной, всегда поперёк слова отца шла, моего слова. Это ты её надоумила! Крис никогда не была такой! Кристин никогда голоса не повышала, никогда не разбрасывалась такими обвинениями. Я слышала от неё твои слова.       — А я слышу из тебя — отца. — Фиона скрестила руки на груди, хмыкнув. — И мне безумно жаль, что так вышло, и ты поддалась его влиянию. Ты не была такой. По крайней мере, не в начале. Ты пыталась сгладить углы, пыталась исправить. Но ты сдалась ему…       — Да о чём вы говорите? Что я не так сделала?       Фиона, хохотнув, пожала плечами, печально улыбаясь. В ней не осталось сил, чтобы, как раньше, по своему характеру раскричаться. Она этого хотела. Очень сильно. Но так ослабла за все эти дни. После того, как, будто половину от себя отрезав, отправила сестру за горизонт ради лучшей жизни. Они всегда были вместе все эти годы. Даже когда были друг другу хуже врагов, когда сцеплены были решением отца. Когда с ними так ужасно поступили Ливерпули. Крис и Фиона были заложницами одной проблемы, и были единственным друг у друга, за что можно ухватиться. Они вместе вернулись в Барбадес после смерти ненавистных мужей, сменяли друг друга в заботе о детях, о матери. Они всегда были рядом друг у друга. А теперь Фиона осталась одна. Без Крис. И слаба, как никогда.       — Ничего. Ничего ты не сделала, мам. Ничего. И в этом вся проблема случившегося. Ты сначала сделала то, что нельзя было делать. Ты… Я… — Голос девушки сорвался. Фиона закрыла глаза, которые защипало, только слова приблизились к тому, чтобы сорваться с её языка. Её исповедь. О том, что она носила в себе все эти годы. Собственную ошибку, которую привела их туда, где они и оказались. Её сестра освободилась, а Фиона осталась здесь, наедине со своими грехами. — Я… Я знаю. Знаю, что сделала именно я. И потому не буду разбрасываться обвинениями о том, кто виноват был в самом начале. Потому что это я. Это я… Это я предала доверие сестры. Моей младшей сестры, которой я никогда не была хорошей старшей сестрой. Я услышала то, что она мне доверила, в чём просила совета, потому что думала, как и все, что у меня уже был опыт. Она повстречала мальчика, которого полюбила больше всего на свете. И которого любит до сих пор и мучается за то, что с ним случилось из-за нашей семьи. Не может себя простить и отпустить ту любовь, которую испытала с ним. Она была такой влюблённой, рассказывая мне в тот злополучный день, что я испугалась. Испугалась за неё, за её выбор. За то, что знала о нашей семье, и что нас ждёт, а Крис вы всегда оставляли в неведении. Я знала, что отец собирался сделать, что уже шли разговоры о женихах. Он поэтому меня таскал с собой, чтобы показать друзьям, у которых были сыновья. А я дура думала, что он пытается наладить со мной контакт, потому чаще стал держаться рядом. А Крис он никогда ничего не рассказывал, и ты не заводила разговоров о том, что принято и что нас ждёт то же самое — никаких перемен, никаких новых взглядов! Никакой свободы! Я пришла к тебе, потому что считала, что ты поймёшь правильно. Что сделаешь так, как следовало матери. Что придумаешь, что-то предпримешь, как-то… Как-то поступишь, как стоит поступить. Я своей надеждой испортила всё. Потому что поверила, что это будет между нами, женщинами Дюбуа. Понимаешь? Ты никогда отцу ничего не рассказывала, пока он сам что-то откуда-то не узнавал. Сама ты никогда ему на нас не жаловалась, только он — тебе на нас. Ты хитра, очень хитра. Ты умело им манипулировала, делала так, чтобы он верил о нас тому, во что нужно было верить, лишь бы не доставал больше. Но ты рассказала ему о Крис.       — Я тоже испугалась! — в отчаянии вскрикнула Жасмин. — Этот Эдриан Святых был преступником! Он бандит! Я думала, что он воспользовался Крис.       — Так нужно было идти к ней с расспросами, а не к отцу. Чтобы повлиять на неё! Объяснить, попробовать переубедить, если не считала её выбор разумным. Но ты струсила. Ты такой же трусливой воспитала Крис. Не вини меня за правду. И что вышло из неё? Каких трудов ей стоит сейчас взращивать в себе хоть какую-то силу, стержень. Ей дочь растить! Дочь, которую она никогда не обречёт на жизнь в таком мире, в таких правилах и порядках, в которых росла ты, мы.       — Хватит об этом. — Голова Жасмин резко дёрнулась в сторону, по щекам её текли слёзы, а в голове до сих пор мелькали слова, которые Крис обрушила на них с отцом прошлым вечером. — Я не хочу это снова слышать.       — Придётся. — Не прекращала Фиона, продолжая тихо, но твёрдо говорить. — И я наделала ошибок, потому что гордая слишком была тогда. Потому что обвинять Крис меня стала за то, что я всё тебе рассказала, а ты — отцу. Она была права, но я не хотела это принимать изначально. Больно было. Очень больно свои ошибки осознавать и принимать. Так я ещё и поздно одумалась. Крис меня не простит. Я знаю. Я столько дров наломала, что за всю свою жизнь не исправлю. Но я помогла ей сейчас. Я буду помогать ей и дальше во всём, что она будет позволять.       Жасмин, в привычной манере заохала, хватаясь за сердце.       — Что же делать? — зашептала она, дёргая за собственные волосы. — Как же она там будет? Куда она поехала? Как же малышка Ненси?! Крис сказала, что мы никогда её больше не увидим! Я не вынесу этого Фиона! Скажи мне, где Крис! Я переживаю за неё! Я же её мама!       Фиона развела руками, качнув головой.       — Не могу. Крис запретила, а я не стану вновь предавать её доверие.       Поёрзала на стуле, складывая обе руки на стол, когда Жасмин затряслась о плача, бравшего её с новой силой.       — Мам, послушай. С ней всё будет хорошо. Она нашла хороший, развивающийся город, а не как эта дыра. Очень красивый, просто волшебный. С жильём решено, она несколько раз ездила и всё сделала.       — А Ненси?! Как она будет мою внучку поднимать, заботиться? Это столько сил, времени, трудов надо. Здесь ты ей помогала. А там она совсем одна!       — Не одна. Крис нашла няню. Она встретит их сразу, с поезда. Хорошая женщина, они с Крис поладили быстро.       — Какая ещё няня?! — возмутилась Жасмин, перехватывая руку дочери на столе. — Какую ещё няню она там нашла?! Мы здесь ей…       — Мам! — вскрикнула Фиона, тут же перебивая начавшиеся осуждения. — Не надо! Крис нужна помощь, она это прекрасно понимает. Ей тяжело всё даётся, и ты это знаешь, всегда видела в Крис. Няня не будет постоянной, будто Крис спихивает дочь на неё. Нет. Они договорились на помощь, чтобы няня подсказывала в том, что Крис не знает. Она не хочет ошибаться, тем самым навредив Ненси. Она же неопытна, материнство очень сложно даётся, так ещё и Крис сломлена по характеру. Ей очень тяжело проходить необходимые перемены в характере, чтобы правильно воспитывать дочь, взять жизнь в свои руки. Без волевого характера этому не бывать. Ты же знаешь, какая Крис всегда была: уступчивая, трусливая, слабохарактерная. Теперь она вырывает из себя прежнюю натуру, которую вы в ней воспитали, потому что так ей с самой собой не выжить, не вырастить правильно дочь. Она во многом стала более смелой, и вчерашний день, нравится тебе или нет, — тому подтверждение. Она хочет жить. Но и не поступает безрассудно, потому взяла няню, ходит к психологу и…       — К психологу?! — Жасмин почти что подскочила с места, готовая упасть в обморок. — Она что, сумасшедшая какая-то, чтобы к психологу ходить?!       — Не глупи. — Фиона дёрнула мать за руку, заставляя сесть обратно. — Психолог не занимается душевнобольными. И Крис не по этой причине ходит, а потому что рядом нет ни одного человека, который мог бы просто послушать и дать дельный совет, к которому она не обязана даже прислушиваться. Я её доверие потеряла, ты — вон, сама погляди — на всё с паникой реагируешь, что ни скажи. Про отца речи и быть не может. Подруг у неё не было никогда. Всегда дневник в руках был, но с тем, что она держит в себе, он перестал быть помощью. В Крис слишком много боли, у неё нет близкого человека, кому можно поплакаться в плечо. Я сама не особо одобряю метод, который она выбрала. Этого психолога. Не верю я в это. Но если ей так легче?.. Я всегда могу прийти к мужу, но Крис… Она была такой отстранённой и поникшей раньше. Серая такая была. Сейчас лучше, но здесь её постоянно тянет назад. И вот этот взгляд… когда мы с Джексоном просто разговариваем, иногда милые моменты проскальзывают, а она рядом… Я вижу, как она рада за нас, но и замечаю эту тоску в её глазах. Да! Я понимаю, что не в мужчине счастье, но муж во многом помог мне оклематься. Помогал, наставлял меня, учил всему. Был рядом. И как же хочется, чтобы и у неё появился такой человек. И у неё ведь он был…       — Не говори о нём, — Жасмин сжала челюсти и задрожала лишь от того, к чему вела дочь напротив. — Не говори об этом Эдриане, Фиона. Я не вынесу этого.       — Вынесешь. Хватит думать о своём. Мы достаточно так решали, только о себе. А Крис безвозвратно разбита. И ведь у неё в планах была жизнь только с ним. Вот в нас с Джексоном она видит, что сама хотела. А сейчас она шарахается от мужчин, если как прохожие лишь обращаются к ней. Не принимает вообще. И дело не в Эдриане. Сейчас она спокойнее и мудрее относится по поводу него, но след свой он всё же оставил и дал ей понятие, какого мужчину она рядом хочет. И ни в ком его не видит… Потому я принимаю её выбор по поводу переезда. Пусть едет, пусть живёт. У неё доченька, и в ней она видит свой смысл жизни сейчас. Пусть будет так… Будет учиться жить заново и меняться. Прими, мам. Отец то не примет, я знаю. Но хотя бы ты…       — Да как же я могу, Фиона?! Она сказала, что мы никогда её больше не увидим! Я должна смириться с тем, что дочь больше не хочет меня видеть?!       — Да… Да, мама. Ради Крис. Прими её выбор, воспользуйся временем. Поступи правильно. И, быть может, она позволит, спустя время, как-то вновь повстречаться. Может, захочет контакта, если поймёт, что ты не делаешь глупостей, не полетишь за ней. Приняла её выбор, как бы больно ни было. Я тоже мать. Я её сестра. Мы договорились, что я буду её навещать. Поэтому ты не останешься без какой-либо информации о Крис, если она даст мне понять, о чём можно тебе рассказывать по возвращении. Если Крис сама захочет того, она передаст весточку. Сама Крис разрешила мне раз в три недели приезжать в гости, и я буду приглядываться, изучать, как у неё выходит в новом месте и жизни. Как она справляется, и тоже помогать, когда Крис попросит. Она не такая глупая, как раньше. Отпусти её. Прими наконец её выбор, чего не сделала в тот самый день. Хотя бы сейчас. Не повторяй ту ошибку. Пожалуйста. Прошу тебя.       Голос Фионы окончательно надломился, руки задрожали, что забились о столешницу. Жасмин, роняя горькие слёзы, подняла взор на дочь, что полностью потеряла силы и контроль на тем, как прямо ранее сидела, находила слова. Фиона закрыла глаза и зарыдала, стискивая челюсть и громко всхлипывая. Жасмин в тревоге встала, обходя стол, села рядом и впервые так крепко склонила дочь к себе, прижимая её голову к своей груди.       — Ох, Фиона…       — Я так виновата перед ней и не могу это вытерпеть. Я не могу, мам… Не могу… Я отпустила её. Позволила уйти. Я так боюсь, что она окончательно отречётся, и когда я приеду, скажет, чтобы больше не заявлялась. Что между нами всё кончено, и она таки не простит меня. Она была рядом, и у нас получалось. Но я боюсь, как и ты. И желаю ей счастья, поэтому помогла.       — Ненси… — всхлипнула мать и не смогла сдержать рыданий от одной лишь мысли, что из-за старых, ужасных ошибок, она больше не увидит внучку, которая так была похожа на дочь.       Каждая из них понимала, что принять выбор Крис будет правильно, но как же, чёрт возьми, тяжело отпускать её, по сути, в одиночку. Того ребёнка, которого до последнего держали в ежовых рукавицах.       Все это понимали, кроме одного одиноко сидящего отца на втором этаже.       Дверь в спальню была открыта, и он слышал каждое слово, ибо проснулся. Но он тот человек, который не то чтобы не мог понять дочь, — он просто не хотел. Лишь его мнение было для него правильным.       Через всю боль к решению дочери, мать ещё не полностью, но приняла решение Крис, благодаря терпению и словам с Фионы.       В матери, считала Фиона, глубоко засела отцовская чернота, которой он заполнил свою жену за все эти годы. Он влиял на неё всё это время, пока та обязана была быть рядом, ухаживать и слушать его слова. Сама того не осознавая, впитывать его мнение. Фиона хотела вырвать это из неё до последнего кусочка. Как чёртов сорняк. У них ещё много времени. Крис уехала и больше никогда не попадёт под влияние семьи. Фиона это гарантировала. Она стеной встанет, чтобы не выпустить этого монстра, которым было влияние семьи на их жизни.       Когда девушка шла по тропинке вдоль их двора на выход, обернулась, глядя на запущенные клумбы, окружавшие забор и дом. Заросшие травой, сорняком. Без единого цветочка. Раньше их участок был полон красок, благодаря цветам. Благодаря Крис, которая занималась цветоводством. Постоянный её досуг, который родители всегда не одобряли. Одной Фионе нравилось, но в те годы она была слишком строга и злобна, чтобы прямо сказать об этом Крис, тем самым наладив контакт между двумя сёстрами, что постоянно ругались. Теперь здесь полно было серости и увядания. Всё было таким, что покинула Крис. А куда отправилась, там всё будет расцветать красками. И жизнь Крис тоже отныне будет яркой и счастливой. Фиона верила в это больше всего на свете. И, как и сказала, сделает всё, что может, чтобы это исполнилось. Даже если теперь заточила саму себя в клетку с тем самым монстром.       Когда супруга показалась, вышла из дома, Джексон увидел, насколько ослабшей она была. Ринулся из машины, ужасаясь её видом, как она была заплакана, бледна. Он быстро посадил её в машину и увёз подальше по улице, чтобы не стоять под окнами родительского дома. В случайном месте остановился и обернулся к жене, привлекая к себе.       — Твоя губа! — Он побоялся прикоснуться, едва примкнув пальцами к её подбородку, поворачивая к себе.       Фиона отстранилась, опуская голову.       — Ничего. Пустяк. Ты видел, наверное, как я подошла, и мать как раз выходила. Дверью мне прилетело, мы сразу зашли, чтобы приложить холод.       — Любимая… Ну как же ты так, а? — с горечью произнёс Джексон, огладив щеку жены. — Как всё прошло? Расскажешь?       — Нормально. — Повела плечом Фиона, не поднимая взгляда. По лобовому стеклу стал бить дождь, добавляя тоски и без того паршивому настрою. — Вроде как, она меня поняла. На отца плевать. Его только могила исправит.       Джексон поморщился от таких выражений, даже если знал характер жены и отношения с родителями. В его семье, которая была полной и вполне хорошей, таким словам места не было. Не в его понимании, видении жизни и семейных отношений. Но и как-то ругать жену он не стал, исправлять. Только крепче обвил через плечо, обнимая.       — Как ты?       Ответила Фиона лишь одним, что волновало и объясняло её самочувствие:       — Кристин… Уехала…       — Я знаю, дорогая. Знаю. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо, будь уверена. Она не отвернётся от тебя, не отвергнет. Там ей лучше будет, станет мягче, лояльнее. Отпустит полностью прошлое, потому что перемены, новые хорошие условия излечат её душу. У вас всё наладится. Скоро поедешь к ней ведь. Сама увидишь. Может быть, пару раз пособачитесь. Как без этого в ваших сестринских отношениях? Ты ведь у меня ещё какая боевая, своенравная. Вы всё равно связаны. Не унывай. Ладно?       Джексон наклонился и повёл плечом, на котором лежала жена. Фиона подняла голову, заглянула ему в глаза. Джексон улыбнулся в ответ, огладил её волосы, поцеловав в лоб.       — Я уже говорил, что ты самая сильная женщина на свете? М, любовь моя? Мой Феникс.       Фиона хмыкнула, накрывая ладонью грудь мужа, опустила глаза к его губам, смахнув перед этим свою слезу, стекающую по щеке.       — Поцелуй меня…       И Джексон сделал это, закрепляя всё ранее сказанное, заверяя жену в том, какой видел. Но Фиона бы с ним поспорила. Самой сильной женщиной на свете она считала свою сестру. И безумно по ней скучала.