Между прошлым и настоящим | Ничья

      

Эдриан

      Лживость, неестественность всего шума поглотила меня, вызвала отвращение, почти тошноту. На голову и плечи будто упало что-то тяжёлое, весом с мои собственные душевные терзания и больные, вечно ранящие воспоминания.       За порогом Сердца мне было более-менее спокойно. Но как только я вошёл, почти нёсся, оглядывая всю толпу гостей, ища одну девушку, очень похожую на меня, мне стало нехорошо.       Мне никогда так не хотелось сбежать.       Но страх и ответственность за близкого мне человека тащили дальше по зданию, к которому я даже приближаться в эту ночь не хотел. Мне вообще хотелось как можно реже здесь появляться.       Сердце громыхало в груди, необходимость найти сестру почти одарила меня способностью телепортироваться: мгновение — и я в другой части помещения, ещё секунда — расталкиваю народ у выхода в противоположной стене.       Оскар спешил за мной, отставал, ведь не имел такой наглости в характере, чтобы всех расталкивать и не обращать внимания на возмущения, брошенные в спину. Мне же было плевать. Я был уставшим, взбешённым, а особенно — взволнованным.       Однако, почти миновав коридор на пути в бальный зал, где все — как рыба в бочке, я замер, глядя на компанию трёх подруг. Я увидел броские, рыжие волны, блистающих в тёплом свете помещения волос.       Это… она?..       Одновременно мне хотелось сбежать, остаться на месте, пока она меня не заметит, и неразумно подойти самому, развернуть к себе лицом и заставить посмотреть в глаза. И пускай плачет так же сильно, потеряет дар речи, как делала это тогда. В её доме, где меня обвинили в изнасиловании, а своим молчанием она это заверила. Но только пусть посмотрит в глаза своими до боли мне узнаваемыми, большими карими. Пускай обдаст меня с головой ароматом её духов, теплом тела. Окажется так близко. Услышу её дыхание, как и она — моё. Тогда я пропаду, и в глубине души не пожалею, а потом даже не признаюсь в этом…       Я стоял, как настоящий идиот, глядя ей в спину. Мои руки повисли по швам, в груди заныло, прося больше воздуха, ведь я забыл, как дышать.       И тут она обернулась, а я отшатнулся. Мне очень хотелось назвать это облегчением, ведь она не была той, за которую я принял незнакомку. На самом деле, в тот период жизни я так шарахался от всех рыжеволосых. Но незнакомая девушка со своими подругами едва ли пробежалась по мне взглядом, не питая интереса, отвела мимо и остановила взор на ком-то другом, чему я был несказанно рад. Это значило, что она и её подружки не заметили, как я пялился на неё со спины.       Я проморгался, успокаивая себя, сделал шаг назад, сжимая кулаки.       Да, это была не она. И да, это заключение не отозвалось во мне облегчением.       Тот двадцатилетний упрямый идиот, которого я так ненавидел в будущем, не признался бы, что возможно и хотел бы её увидеть. Тот я часто задумывался и одновременно жутко боялся такого события. Боялся собственной реакции и невозможности сдержаться. Отец и Оскар всегда учили меня самоконтролю, но события с девушкой, которую я так любил (и буду любить до конца жизни), лишали меня этого навыка. Подтверждение тому — моё отвратительное поведение и ужасные слова на том мосту, который я — повзрослевший и не такой тупой и обиженный — в будущем хотел бы сжечь, снести к чертям, будь у меня такая возможность. Однако в те же времена во мне ещё сидели самые плохие, не вышедшие юношеские бесы.       Каждый, думаю, анализируя версию себя помладше, всегда испытывал стыд, приговаривая: «Господи, какой же был тупой». Я не исключение.       Оскар догнал меня и оказался спасением от мыслей о рыжеволосой девушке, которую я тогда всеми силами пытался окончательно выгнать из сердца и мыслей. Вы знаете, что эти попытки окажутся безуспешными. К счастью меня будущего, и к несчастью того ещё юного тупицы.       — Туда. — Указал Оскар в другой коридор, ведущий в закрытые помещения для торжества. — Наши все там.       В этот день в Сердце праздновалось окончательное открытие отеля после затяжного ремонта — версия для обычных гостей и газет. Для приближённых — победа по отвоёвыванию западного района Кайласа. С того дня считалось, что весь Кайлас теперь принадлежал Клинкам, чего не было за всю историю. До этого Клинок вечно цапался с кланом Джагеров, что держали тот район ещё со времён основания Клинка при первом Главенстве. Как его там звали? Тони Клифф? Да плевать, как его там звали…       Мне тогда было абсолютно поебать на Клинок.       Я не собирался задерживаться здесь, а Тьма и её наёмники в дела Клинков почти не совались, потому и я не особо был осведомлён в их иерархии. Прошло чуть больше трёх месяцев, как мы с сестрой вошли в Клинок. Я до последнего верил, что Пенелопа побесится и покинет его, а меня здесь держала только она. С Мартином и остальными друзьями я мог пересекаться и без этой работы.       Идеи и амбиции Гранта мне казались сомнительными, планы на развитие всего, что оставалось от развалившегося Клинка — безгранично тупыми. Только труды Мартина мне было бы жаль, если Клинок, что в те времена был крайне нестабильным в своей силе в обществе, всё же развалится. Мартин пахал и днём и ночью со своими братьями для развития Клинка и полной поддержки нынешнего Главы.       Но если же всё пойдёт по одному месту, мне же будет легче покинуть их ряды. Я только похлопаю провалу.       Вы можете быть сейчас удивлены моим рассуждениям в те годы, ведь в будущем моей верности Клинку не будет границ.       Но что мне в те годы нужно было думать о тех, кто ничего не сделал, когда я сам пришёл к Главам Александрии и просил помощи в поисках отца? Главой Клинка в то время был Себастьян. Он и остальные сказали просто успокоиться и ждать. Отца не было уже два года тогда. И это всё, что мне сказали. Так же, как и во Тьме. Моего отца легко убрали из списка наёмников. Как же это было просто для них. Как же непринуждённо они сказали мне, ещё мальчишке, убавить пыл, развернуться и топать с глаз долой со своими обвинениями. И я ушёл, желая им всем четверым поражения в любых начинаниях, чтобы всё, что они имели, рухнуло в одночасье. Удивительно, что так и произошло.       В данный период я ещё не переварил злость и чувство несправедливости из-за того, что свалилось на меня за последние годы: потеря семьи, отца, Крис, Капы, веры в группировку, в которой рос.       В будущем меня ждало ещё больше ударов судьбы, и половину из всего пережитого я смогу переболеть и отпустить. Кроме потери отца. Смерти Оскара, который шёл позади в тот поздний вечер, и которого убьют через полгода. Кроме потери Пенелопы, которую и искал в тот поздний вечер.       Переход в закрытые коридоры не был таким людным, как остальная часть отеля. Я наконец-то мог глубоко вдохнуть, не ощущая спёртого воздуха. Шум и самая громкая музыка осталась позади. Впереди — знакомые мне голоса, смех и ненавязчивая музыка, что была лишь фоном, а не основной частью праздника. От неё не болела голова.       И хоть обстановка была не такой напрягающей своей людностью, теперь я стал идти ещё быстрее. Почти бежал.       Я проигнорировал знакомые лица в коридоре, не желая здороваться, что было грубо, но и я тогда не имел цели как-то обзаводиться знакомствами и связями. Меня вообще не заботило, что обо мне думают. В будущем это почти не изменилось. Может только немного меня это волновало. В рабочем теме — да, ведь я стал Капо, лицом своего города, а в личной жизни — по-прежнему нет.       Особенно, что в те годы очень уж любили обсуждать слухи о недавних событиях. Что я насильник, что меня должны были казнить. Что моя сестра — новенькая шлюха в Клинке.       На слова обо мне тоже было поебать. Если люди хотят болтать, это не изменить. Но Пенелопа была исключением. Все, кто что-то позволял себе даже вякнуть в её сторону, имели дело со мной.       — Там, — сказал позади меня Оскар, указав на широкие, открытые двери, где было привычное место для наших закрытых торжеств. Столики, танцпол, бар, небольшая сцена, вечно пустующая, так как музыка исходила из граммофона.       Зазвенел женский смех, доходя до нас эхом. Я услышал её. И ускорился, растолкал последнюю охрану на своём пути, у самих дверей. И вошёл в зал.       Внутри были «наши». Похоже, что праздник здесь начался давно, потому что не все из близкого круга присутствовали, хотя я знал, что они были в списках. Скорее, уже уехали. Так же все разбрелись по компаниям. Мартин с братьями сидел за круглым столом, что-то обсуждая и играя в карты. Троица Китчей с друзьями-подростками младшего брата и с Ли заняли другой угловой диван. Бармен выдохнул после стихнувшего потока и в углу барной стойки спокойно разливал небольшому скоплению людей, в которых я узнал компанию нынешнего Главы и его двух хвостиков. Друзей в зале было ещё больше, но как только я нашёл сестру, перестал пересчитывать всех, и сразу направился к ней, уже будучи недовольным её поведением.       Напомню, праздник начался давно, а потому моя сестра напилась. И большинство взглядов было направлено на неё, ведь она танцевала в середине зала с новыми, безымянными для меня подругами, и с Эммой.       Мне не нравился её танец. Слишком развязный, пошлый, привлекающий много внимания. Но ей было плевать, как и всегда, будь она даже трезвой.       Я тут же миновал пространство между нами и уже оказался у неё за спиной. Предупреждение от её подруг, раньше заметивших мое приближение, оказалось медленнее меня, — я тут же взял её за руку, что она крутила над головой в ритм, и дёрнул на себя, остановив испугавшуюся сестру.       — Эй! — Она возмутилась такому отношению, но как увидела меня, пьяно улыбнулась. — Ты всё же пришёл!       — Да. И уже ухожу. — Я выхватил почти пустую бутылку вина из другой её руки. — А ты — со мной.       — Не-а. — Скривила она губы, вытянула кисть из моей хватки и отвернулась, продолжая танцевать.       Её подружки утратили весь настрой к танцам из-за моего вмешательства и только поглядывали на нас, еле переступая с ноги на ногу, лишь бы не стоять столбами.       Я огляделся, чувствуя на себе ещё больше взглядов.       Конечно, эта сцена привлекла остальных. И, естественно, я нашёл заинтересованный взгляд Гранта со стороны барной стойки. Он коснулся приготовленных шотов в компании двух своих любимчиков, Троя и Европы. Мой взгляд встретился со взором Гранта, что до этого будто облапал силуэт моей сестры. Грант только одной рукой опирался на барную стойку, а другой притянул к губам стакан. Даже на расстоянии стрелял всякий раз глазами в сторону моей сестры. Он меня раздражал. Как и эта сцена, что вот-вот в любом случае начнётся между мной и Пин.       Эмма подошла ко мне, забрала бутылку Пин, метнув сочувственный взгляд. Она, как никто другой понимала меня, ведь так же переживала за Пин. Но всё равно никогда не останавливала её перед необдуманными поступками, ведь знала, что это бесполезно. И потому её тактикой было хотя бы нахождение рядом. Музыка закончилась, Эмма увидела, как Мартин наблюдал за ней, утратив интерес к беседе с братьями. Она улыбнулась и пошла к нему, сразу присев на его колено, отставив пустую бутылку на стол, и прильнув к моему другу. Тот глубоко поцеловал её в губы и привлёк к беседе с братьями, что она легко поддержала. Эта парочка даже в те времена не больно-то стеснялась публично проявлять чувства.       Подруги Пин зашушукались, пока я оставался за спиной сестры и ждал, как она устанет, ведь понимала, что я до сих пор за ней. Музыка сменилась, подруги максимально незаметно постарались ускользнуть с танцпола. Пин же перестала танцевать, вздохнула.       И обернулась, с явным во взгляде желанием прикончить меня.       — Ты распугал моих подруг.       Я мог бы попререкаться, но изрядно устал и был взволнован её состоянием. Признаюсь, не ожидал пьянства после недавних новостей, что сделали обстановку в нашем нынешнем узком семейном кругу ещё более напряжённой.       — Праздник кончился, мы ухо…       — Кто сказал? — Посмеялась она и взмахнула руками, оглядевшись.       — Я так сказал. — Ступил я ближе, почти нависая над сестрой.       — Не вижу, чтобы кто-то расходился. По-моему праздник в самом разгаре!       Пин отсалютовала столику семейства Китч, с которого за ней неодобрительно наблюдала ее лучшая подруга детства — Инна. Взгляд подруги прополз ко мне и наполнился очередным сочувствием.       Подошва коротко взвизгнула под моими ногами от резкого поворота обратно к сестре. Излишнее количество «висюлек» из блёсток на её ярком, роскошном наряде впились мне в ладонь, которой я обхватил бок сестры и притянул обратно к себе, прося внимания этим движением. А взглядом умолял только об одном — о пощаде. Ну хватит, я не выдержу каприз.       — Мы уходим. Хватит с тебя.       Сестра с возражением пихнула меня в грудь.       — Отвали. Ты вообще не хотел приходить, так что можешь оставить меня одну и снова исчезнуть!       А затем развернулась и направилась к барной стойке.       Обиделась. Плюнула в меня фактом, что я снова пропал и не собирался присутствовать на торжестве. Снова бросил её справляться с незнакомым миром самостоятельно.       Я пошёл за сестрой, что пьяно плюхнулась на барный стул. Бармен мгновенно оказался напротив.       — У меня отобрали вино. — Состроила она грустную моську бармену.       — Как жаль, детка, — ответил он, по-доброму глядя на неё. — Что мне для тебя сделать, чтобы не грустила?       — Вкусняшку. — Поставила она оба локтя на столешницу и вложила подбородок в ладони.       — Для тебя — самое лучшее.       — Не наливай ей больше никогда, ты меня понял?       Бармен потерял всё веселье в лице, заметив моё появление рядом с сестрой. Она оттолкнулась от барной стойки и злобно замахнулась.       — Да что ты пристал, а?!       Я ничего не ответил, по-прежнему расправляясь с барменом одним взглядом. Грубость, граничащая с хамством, была моим лицом, телом и поведением. В этот момент безымянный для меня бармен тут же исчез, понимая, что ему не место рядом.       Пока Пин переживала волну будто бы детской обиды, иначе бы я не описал, я опустил один локоть на стойку, метнув взгляд в противоположную часть бара. Снова натыкаясь на Гранта, будь он проклят. Бар был длинным, и потому нас разделяло больше пяти метров. Пин поняла, куда я смотрел, и в уголке моего внимательного зрения изменилась в лице, сглотнув, но, что в её характере, быстро надев маску гордой, безразличной стервы.       Я всё-таки отвёл взор обратно, а зрачки тут же нашли глаза сестры. Те, что были полной копией моих. Светло-карие. Почти жёлтые. Заострённые, хищные. Те, что перескочили через целое поколение отца, что не получил этот ген, но добрались до нас от бабушки.       Отец всегда говорил, как сильно мы были похожи на самом-то деле не на него или мать, а на нашу бабушку Женеву. Отец был копией дедушки: смуглый, с холодным тоном кожи, синими глазами, острыми, грубыми чертами. Оскар, что стоял при входе в зал, оставив распри между нами, племянниками, на самостоятельное решение, всё-таки был награждён некоторыми чертами от Женевы. Был светлее цветом кожи, с таким же оттенком глаз, как у нас с Пин, но разрез глаз унаследовал от дедушки Арнитана. И был таким же грубым на вид и массивным, как дедушка.       Бабушка цвела в нас, ушла, зная, что продолжит жить в наших телах, — так говорил отец, нередко удивляясь внешностью своих детей.       Я видел бабушку недолго. Короткие, обрывистые вспышки воспоминаний мелькали в памяти. Из детства. Особенно когда она баюкала меня глубокими, слишком холодными ночами, укладывала на огромную, широкую спину деда, что была тёплой, как грелка и вздрагивала от его низкого смеха. Тогда дед уже окончательно проиграл слепоте, с которой боролся всю свою жизнь и был поражён ею с возрастом. Он никогда меня и Пенелопу не видел, но бабушка всегда ему шептала, как мы выглядим. Арнитан медленно гладил нас, ощупывая, изучая осязанием. Запоминал перед тем, как вскоре угас. Бабушка быстро ушла вслед за ним. Пенелопа успела попрощаться с ней, но меня не было в Александрии. Это единственный момент из моей жизни, когда я жалел, что редко появлялся в семейном доме «рода Святых».       Сейчас же, вглядываясь в профиль сестры и видя с такого ракурса копию нашей бабушки, я задумался, как будет выглядеть новое поколение Святых. Ведь оно уже начало зарождаться. Прямо под сердцем моей старшей сестры.       И видел, что Пенелопа задумалась об этом же.       Я поддался ближе, наклонившись к её лицу, застывшему в растерянном выражении. Как и всегда, когда заходила речь или просто мысль о неожиданных, честно говоря, нежеланных обстоятельствах.       — Когда ты ему расскажешь? — проскрежетал я в лицо сестре. Едва заметный мой кивок в сторону указал в противоположную сторону бара. На второго родителя.       Сестра промолчала, продолжая сверлить стойку и дёргая увесистое кольцо на своём пальце.       — Пенело…       — Тебе какое дело? — прошипела она в ответ, дёрнувшись на меня. Почти боднув лбом. — Я сама справлюсь.       — Слышал это. И вижу, что уже не справляешься, напиваясь до беспамятства, зная о положении… дел. — Я тут же прокашлялся, не оглядываясь.       Усталость нагнала Пенелопу мгновенно. Я тоже уже устал от этой ситуации. Но её нужно было решать. И быстро.       Я был взвинчен не меньше сестры, но если она не решала проблему за оговоренное ранее время, я не мог оставить это на самотёк. Может грубая, но всё же попытка помощи и заботы была лишь от моих искренних переживаний за сестру.       — Хватит… — Упала Пин лицом в собственные ладони, вздохнув тяжело и устало. — Я не хочу об этом думать. Не сегодня. Только не сегодня.       — Пин…       Я хотел накрыть плечо сестры своей ладонью, как Пенелопа вскочила, что барный стул из-под неё с грохотом рухнул в паре сантиметров от моих ног, а сестра вспыхнула, как спичка.       — Прекрати! Я сказала, не сегодня! Не смей портить его день!       Крик сестры привлёк кучу внимания изо всех углов небольшого зала, что у меня по всему тело закололо неприятным чувством от предвкушения лишних вопросов в ближайшие дни.       Последнее, что я заметил, перед тем, как сестра миновала весь зал и выскочила из дверей, это слёзы. Они блеснули на её веках, соскальзывая влажными линиями по её щекам и обещая мне скорые страдания от мук совести.       Хаотичный цокот каблуков от столкновения с другими гостями удалялся к тому моменту, как я вылетел вслед за сестрой, проигнорировав подруг Пенелопы, быстро среагировавших на разразившуюся сцену, обеспокоенного Мартина и Эмму. И даже Оскара, что лишь склонил голову, прекрасно всё понимая, когда я пробежал мимо него.       Догнать Пенелопу не составило труда. Я плёлся за ней по пустому закрытому от гостей коридору. В тишине, которой еле касался шум не замолкнувшего ещё торжества. Пенелопа спешила вперёд, обнимая себя через плечи, всхлипывая и качаясь от опьянения из стороны в сторону. И знала, что я иду следом.       Когда очередная прислуга пробежала мимо, я почти догнал Пенелопу, но она оказалась быстрее меня. С разворотом сестры моё лицо звонко обожгла пощёчина, эхом пролетев по всему коридору. Уши оглушил вопль от разочарования, на которое моя глубоко раненая сестра имела право.       — Как ты смеешь?! — кричала она мне в лицо, снова ударив по лицу ладонью теперь с другой стороны и начав колотить по груди и плечам. — Как ты смеешь в этот день!.. В этот день!..       Я стоял столбом, позволяя Пенелопе высказаться и возненавидеть меня. Я сам себя ненавидел.       Сестра выдержала паузу, глядя мне в глаза, а после ткнула в лицо, сморщившись от душевной боли.       — Тебя не было здесь… Ты бросил меня! Ты бросил меня! — Пенелопа сорвалась на самые отчаянные рыдания, схватив меня за лацканы пиджака и тряся. — Ты бросил меня сегодня! Бросил, потому что ты чёртов трус! Ты нужен был рядом, но ты бросил меня!       — Пенелопа…       Я взял руки сестры в свои, но она вырвала их. Ей не нужны были мои успокаивающие речи. Она нуждалась во мне весь день, но я подвёл её.       — Я ждала весь день! Думала, опомнишься! Что не будешь так отречён, холоден и жесток хотя бы сегодня! Один день! Один день, который свят, а ты всё испортил!       Я не мог терпеть слёзы сестры и резко обхватил её щёки своим ладонями.       — Я знаю. Прости меня.       — Это его день, а ты…       — Я знаю, знаю…       — Его нет здесь. — Замотала Пенелопа головой, закрыв глаза и почти запрокинув голову. — Ты не можешь его найти. Он ушёл и не вернётся! Не вернётся, а я не могу это принять! Я не могу! Не могу! Не могу! Не могу!       Ожидаемый толчок в грудь отбросил меня на полтора шага назад, потому что я не сопротивлялся. Сестра развернулась и понеслась по коридору, а я не мог сдвинуться с места, провожая взглядом, пока она не распахнула противоположные двери и не пропала в темноте. Из других дверей, что были за моей спиной, догнал Оскар. Он поравнялся со мной и не требовал ничего, ведь снова всё слышал за дверью, но не встревал.       Добродушие дяди не сделало мне легче:       — Не только она потеряла отца, но и ты, Эдриан. Можешь справляться со своей болью, как сам пожелаешь. Ты тоже страдаешь и заслуживаешь понимания. Она должна это осознать. Должна быть сильной, самостоятельной.       Но я не был с ним согласен. Мне стоило быть рядом с сестрой в этот день, хотя бы сегодня сделать исключение, стиснуть зубы и перетерпеть.       Оскар поддерживающе потрепал моё плечо. Крепкой, долгой хваткой, что не дала утонуть в раздумьях дольше терпимого. Если бы я поддался, то рассыпался на этом же месте.       — Дай ей закалиться. Излишняя опека может усугубить положение.       Я с неодобрением повернулся к дяде.       — Она моя сестра.       — И моя любимая племянница. Я желаю ей добра, как и ты. И тебе желаю, потому прошу не забывать думать и о себе. Поддерживая её пламя, ты распаляешь себя. Тогда настанет день, и потухнет не она, а ты.       — Я не стану думать в первую очередь о себе. И тем более закалять её, позволяя тем самым страдать.       Тогда я оставил дядю, тронувшись с места и уходя следом за моей сестрой. Вечно в лице решительной, но внутри очень мягкой, хрупкой. Нуждающейся в поддержке. Если ей нужна помощь, я отдам всего себя, и плевать, что от меня к тому моменту ничего не останется.       

***

      Я не нашёл Пенелопу в её апартаментах, обошёл каждый этаж, подняв на уши всю охрану.       — Чего тебе? — Лениво вышел из своих апартаментов Грант, когда я почти снёс с петель дверь, пока стучал по ней.       Изнутри громыхал шум, подтверждая, что торжество близких перекочевало к нему, но уже в очень узкой компании из пары человек, чьи голоса я слышал.       Я тут же выволок его, хватая за расстёгнутую рубашку, и прижал спиной к стене.       — Пенелопа здесь?       — Пф, нет…       Он оглядел меня пьяным, ленивым взглядом, даже не сопротивляясь и гордо задирая подбородок.       — Тогда где она?       — Мне откуда знать? И почему ты спрашиваешь это? Заботливый братишка, приросший к ней, будто сиамский.       — Не строй дурака. Ты глаз с неё не сводишь, и видел, как она ушла. А мне стоило на пару минут отвлечься, и её след простыл.       — Ах, да! Ты всегда обладал навыком портить обстановку. Улыбка не сходила с её лица весь вечер, а как пришёл ты, она покинула праздник раньше ожидаемого. Я удивлён. А ты не теряешь хватку, молодец! Всё такой же кусок дерь…       Грант поднял руку, желая похлопать меня по плечу, но я тряхнул его, ударив снова об стену. А он опять поддался, заулыбавшись от уха до уха.       — Прекрати пустой трёп! Её нигде нет. И сделай милость, скажи сразу, где она. Раз уж у тебя такая хорошая память и анализ, тогда и вспомни, что всегда, когда она пропадала, я после долгих поисков находил её наедине с тобой в одном из углов и в тёмных помещениях этого блядского отеля…       — Эй! — оскорбился он в ответ. — Что тебе мой отель сделал? Я отдал кучу денег и времени на его ремонт. Именно это мы сегодня празднуем, присоединя…       С очередным ударом затылка Гранта влетел в стену.       — Кончай с этим и отвечай! Где моя сестра?! Ты знаешь, я уверен в этом.       — Раз уж она не с тобой, — улыбнулся он и поиграл бровями, — советую найти Доминика. Возможно, он знает, раз она не только в моей компании любила скрасить досуг…       Мой кулак с приятным слуху ударом в челюсть припечатал затылок Гранта в стену, и сразу же я отпустил его, замахиваясь снова, как в мою руку влетела Европа, выбежавшая из-за долгого отсутствия этого паршивца. Это было ожидаемо, ведь она стала почти что тенью Гранта.       — Эй! Оставь его в покое! — Завопила она, хватаясь за локоть занесённой моей руки, оттягивая.       Я отбросил от себя девчонку, пылая ярким пламенем взбурлившего во мне гнева. Чистой яростью от слов Гранта, напоминания, что не только он был любовником моей сестры. Что спала она и с новеньким Головорезом, о чём знали все. А встречи с Грантом оставались тайной.       Но я знал, верил сестре, что этот кусок дерьма, высокомерный гадёныш, скатившийся по стене и упавший на задницу, приходился отцом ребёнку. Не Доминик. И меня это совсем не радовало.       Грант продолжал улыбаться, безразлично коснулся окровавленной челюсти, глядя на меня снизу вверх, пока мои кулаки до хруста сжимались, очень желая добавить красок его лицу. Стереть эту нахальную улыбку, вырвать язык за наглость, высокомерие и скрытое обвинение в сторону сестры. Даже если факт её связи с ним, и с Домиником одновременно был правдой. Мне плевать. В таком тоне он не смеет говорить о ней.       — Где. Пенелопа? Отвечай!       Европа всхлипнула и упала рядом с Грантом, дрожащими руками касаясь его подбородка. Но он накрыл её пальцы своими, сжал, успокаивая и закатив глаза.       — Всё со мной в порядке. Тихо.       Он встал, поднимая за собой обеспокоенную девчонку. И подошёл ко мне.       — Её здесь нет. Ни здесь, ни в самом отеле. Это всё, что я знаю. Если для тебя так важно найти её, опроси кучеров и охрану на выходе. Одна из карет отбыла совсем недавно.       — Она не могла покинуть отель.       После моих слов Грант фыркнул. Снова оценивающе оглядел меня с ног до головы, будто задумался о моём здравомыслии. А затем кивнул своим размышлениям, что-то осознав. Из того, что я не знал.       — Неделю жужжала надо мной, прося открыть для неё «Аврору» сегодня. Не объясняясь, потому осталась ни с чем. Но мы оба знаем, что если Пенелопа чего-то хочет, она это получает. Легко подчиняя обаянием, или открыто борясь. — Он кивнул в сторону своих апартаментов, скрестив руки на груди, и пьяно упал плечом в дверной косяк. — Вчера у меня пропала связка ключей от «Авроры». И-и… если ни я, ни ты не знаем где твоя сестра, то остаётся…       — Как она узнала о «Авроре»?! — пуще прежнего распалился я. — Мы это обсуждали, и ты обещал мне, что до неё не дойдёт раньше времени!       — Во-первых, тебе я ничего не обещал. Во-вторых, почему ты решил, что это я? Твоей сестре хватило месяца, чтобы обзавестись связями и дружбой со всем близким кругом. Как бы я ни хотел это не афишировать, всё равно все болтают. Это не такой уж секрет среди своих. В-третьих, рано или поздно она бы узнала о планах на «Аврору». Я ей ничего не говорил, она сама заявилась ко мне, упрашивала. А потом нагло выкрала ключи. Одному Богу известно, как она вечно умудряется хитрить и добиваться своего, обходя любые мои запреты. Я не стал их искать за эти сутки, но, думаю, именно завтра они чудом окажутся на своём месте. С ней бесполезно разговаривать. И сейчас, после моего запрета, я уверен, что она уже в «Авроре».       Я не стал дальше слушать, оттолкнул с пути Гранта, что он рассмеялся, поддавшись толчку. Ноги несли меня на выход, и я умолял судьбу сюда никогда меня не возвращать. А ещё найти сестру в нормальном состоянии, а не пропавшей в страданиях.       И, конечно же, судьба насмехалась надо мной.       В окнах заброшенного на тот момент отеля «Аврора» не горел свет, но я сердцем чувствовал, что она там. В горе и одиночестве. Потерявшая то, что любила и ставила превыше всего всю свою жизнь.       Я не преувеличил, обозначив, что отель был тогда заброшен. Холл заставлен коробками для ремонта, за который вряд ли скоро возьмутся. Номера закрыты давно, пусты и холодны. Пыль щекотала нос, а мои ноги огибали строительный мусор.       Здесь ничего ценного не было. Казалось так на первый взгляд.       Но в подвале хранилась целая история.       Отель ещё не принадлежал, — но вскоре будет, — Мортимеру Уорду. Одному из первых Головорезов, бывшему Консильери. Сильнейшему и уважаемому мною человеку Клинка, что редкость.       Бывший Глава был заинтересован в развитии и сохранности истории — одна из немногих положительных его черт. Не боялся хранить семейные фото, портреты всех главных лиц группировки, семейные реликвии, старые письма, фамильные драгоценности и кучу остального древнего хлама даже с мелочами. И передал в наследство всё имеющееся Мортимеру, как квалифицированному историку. Перестройка Клинка ставила под угрозу сохранность коллекции Себастьяна, ведь всё, что от него осталось, желали отбросить прочь, лишь бы не оставлять следы прошлых ошибок и какие-либо напоминания о прошлом Главенстве. Но вмешательство Мортимера переубедило Гранта, и он снисходительно согласился выделить «Аврору» для деятельности Мортимера.       Я искренне надеюсь, что в описанном будущем вы сможете посетить это место, что спустя годы тяжелого труда Мортимера станет настоящей достопримечательностью Клинка. Хоть и закрытой от лишних глаз. Музей переезжал, когда появлялись вопросы к «Авроре». Мортимер покидал и не посещал Кайлас пару лет, забрав всё с собой. Только через десять лет «Аврора» будет отремонтирована окончательно и станет офисом Мортимера.       Но в этот момент, пока я искал сестру, прислушиваясь к каждому скрипу, знание о хранении всей начальной коллекции в подвале будущего музея, тянуло меня по верному пути.       Я щёлкнул выключателем, и свет ламп озарил мне спуск по лестнице. На осевшей строительной пыли я видел следы туфель, что совсем недавно были оставлены неожиданным гостем. Я оставил свои поверх.       Воздух здесь был совсем другим. Тяжёлым, пропитанным горем, утратой. Историей, от которой мало счастливых воспоминаний.       Не осталось незамеченным мною то, что эта часть здания была намного ухоженнее остальных помещений. Самая дальняя, но уже облагороженная. И горящий свет подтвердил, что я здесь не один.       Пустые упаковки, мешки и ткани стояли в углу у лестницы, так и говоря, что Мортимер уже взялся за любимое им дело.       Я продавил ком в сухом горле, когда увидел первые выставленные экспонаты.       В узком коридоре у обеих стен стояли вытянутые столы, забитые нераскрытыми свитками, картами, потрёпанными альбомами. Я размял похолодевшие пальцы, сжал кулаки и ступил дальше, покидая это помещение и входя в широкое следующее.       Прямо в середине стоял огромный деревянный короб. Я с отвращением отпрянул, когда заглянув в него. Внутри было ещё несколько закрытых коробок, но сверху стояла одна тронутая, раскрытая, на дне которой я увидел револьвер. Он был украшен гравировкой, потёртый. И с запёкшейся кровью на гранях, которую так и не стёрли. Она уже почернела, окислила кусками металл.       На оставшейся рядом крышке я увидел надпись «Револьвер, лишивший нас Энрике».       Энрике Оссейн. Дед Гранта. Погиб при штурме на Сердце. Яркая личность, что никогда не будет забыта. И оружие, что убило его, сохранили.       Извращённое рвение уберечь даже такие детали из истории личностей Клинка окутало весь этот короб, открытое оружие. Буквально обволакивало ощущаемым холодом смерти.       Не желая проникнуться этим, я сделал шаг назад, как снова замер, услышав голос.       А точнее горький стон, а за ним — всхлип. Бормотание.       Я резко развернулся, мечась взглядом между двумя арками. И очередной вздох указал мне путь в левую, в которую я тут же зашёл и обомлел. Кровь отхлынула от моего лица, как только я увидел сестру и оглядел зал, что вполне мог стать одной из локаций для моих ночных кошмаров.       Зал уже был полностью обставлен. Стены увешаны отреставрированными портретами, в узорчатых, позолоченных рамках. Холсты хранили на себе в мазках красок неподвижные лица, детально прорисованные, безэмоциональные. Десятки пустых глаз устремились на меня. И ни один из них не принадлежал живым на тот момент людям. Одни мертвецы.       А моя сестра сидела, сутулившись у противоположной стены, одной рукой впиваясь в холст, почти сцарапывая с него краску. Вжимаясь лицом в замерший силуэт.       Огромное полотно почти что во всю стену являлось одной из главнейших драгоценностей этого места и указывало, что это помещение отдано Александрии, а именно — Тьме, наёмникам. Портрет увековечил лучших из всего состава. Я быстро оглядел портрет, почти морщась от заразительного горя этого помещения. Каждого я знал с детства, учился у них, восхищался. И каждого мы потеряли.       Разглядывать было выше моих сил. Я помнил их лица до сих пор. Не забыл даже голоса, мимику и манеру поведения.       Ковырять, наверное, ещё не зажившую рану на сердце мне не хотелось. Я сбросил с плеч тянущую тяжесть от атмосферы и стал подходить к сестре. Посмотрел на одного из всех запечатлённых на хосте человека. Нашего отца.       — Пап… А помнишь твой тридцать второй день рождения? Я всю ночь пекла торт, замарала всю кухню, жутко хотела спать, что уснула, пока бисквит запекался. А проснулась, когда ты вбежал в кухню на запах дыма и гари. Как распахнул духовку, а там ещё чернее дым повалил. Эдриан проснулся и выбежал к нам в кухню. Стал там открывать окна, размахивал полотенцем, выгоняя из кухни дым. Очередная моя попытка приготовить бисквит снова провалилась, как и идея приготовить сюрпризом торт! Мама ворчала о потемневших потолках от гари, соседи стучались в дверь, испугавшись запаха, который стоял по всему этажу. Ты стоял над противнем, тяжело вздохнул. А потом Эдриан в повисшей тишине отломал кусок бисквита, что выглядел получше остальной части. Как макнул в заготовленный крем и откусил! — Тихий печальный рассказ сестры прервался её смешком. Она стёрла ладонью след от слезы и снова огладила холст, заглядывая в лицо отцу. — А какой горький был крем, ты помнишь? Так много ванилина бухнула в него, перепутав с сахаром. Это невозможно было есть! А Эдриан пережевал и промычал: «Ну, если запивать чаем, то-о…». И тогда захохотали все. Мама плюхнулась на табуретку, Эдриан разлил чай по кружкам, а ты попробовал за ним. По лицу было видно, что это худшее, что ты когда-либо пробовал, но по итогу всё равно отсортировал куски еле выжившего, и подменил, пока меня не было, мой крем на сливки, быстро замешанные Эдрианом со сгущёнкой. Я пробовала свой крем и отличила его сразу от подмены. Но вы так не хотели меня расстраивать. Мама сменила гнев на милость, Эдриан выволок из нашей спальни подарок для тебя, сказав, что раз мы уже начали праздновать, то и можно наконец не прятать. В том возрасте он был так лёгок на подъём, быстро присоединялся к веселью. А сейчас я почти забыла, как выглядит улыбка на его лице. С тех самых пор, как ты ушёл, и не вернулся…       Пенелопа сидела, прижимаясь к холсту, оглаживая нарисованное плечо отца. Глядя на него с болью, с огромнейшей скорбью, на которое способно сердце дочери, что так сильно привязана к отцовской фигуре с раннего детства.       А я стоял столбом, опустив голову, и лишившись всех сил.       — Пап, я стараюсь. Я пытаюсь заменить ему твоё внимание, пытаюсь обучить тому, чему должен был ты. Ты ушёл, а как никогда нужен был ему. Я не могу перестать думать, а что бы было, если бы ты не уезжал. Со мной он ничем личным не делится, а тебе бы рассказал, ты бы нашёл необходимые слова вовремя. Был бы рядом, не дал прошлой осенью его оболгать. Не дал бы тем ублюдкам его обвинить и почти казнить. Я бы не пережила… Мы чудом выбрались… Я едва спасла уже взрослого брата, а теперь… Что я буду делать с ребёнком? Пап, пожалуйста, возвращайся домой. Ты мне очень нужен. Тебя так не хватает, а я не справляюсь. Я не смогу без тебя, понимаешь? Не смогу без твоей помощи. Не вынесу больше и дня. Прости, что не пришла раньше. Прости, что подводим тебя. Ожидания, что ты возложил на нас.       Пенелопа скатилась ниже, печально улыбнулась, наклонив голову и продолжая глядеть на нашего отца. И ударила меня под дых, даже не коснувшись:       — Снова наступил твой День рождения, а я весь день пыталась отвлечься, присоединиться к другому празднику, лишь бы не праздновать ещё раз твой. Очередной раз, без тебя. И не хочу думать, сколько ещё раз мы будем вновь встречать этот день через годы и не знать, когда же ты вернёшься и будешь рядом. Как прожить этот день… Где же ты? Почему не возвращаешься?.. Почему так жесток со мной…       Я не мог это выносить. Особенно, когда моя сестра вновь с каждым словом начинала всё сильнее рыдать, скатываясь на пол и накрывая лицо руками.       Я подошёл ближе, сел рядом, напугав её и этим самым разозлив. Она тут же оттолкнула меня, отбросив печаль и борясь.       — Что ты зде…       — Пенелопа, пойдём…       — Отвали! Хватит! Хватит останавливать меня!       — Я лишь хочу быть рядом.       Сестра вновь замахнулась и ударила меня в плечо.       — Да?! Ты должен был быть рядом! Сегодня! Но ты снова предпочёл убежать. Скрыться от проблем! Проигнорировал День рождения нашего отца! Ты знал, как это важно! Мы всегда его праздновали! А теперь ты только и делаешь, что убегаешь! Бросаешь меня! Это единственное, о чём я просила, и что помогало мне справиться! А ты! Это же наш папа…       Я обхватил голову сестры с обеих сторон ладонями, пытаясь успокоить, зафиксировать, пока металась передо мной в гневе. Теперь она глядела мне в глаза. Растрёпанная, пьяная, вялая и уставшая.       Раненная. Моим же действием. И бездействием.       Больше я не хотел видеть её такой. Я обещал, что всё исправлю, и вновь напомнил об этом:       — Я знаю. Но ты хоронишь его. Горюешь, скорбишь. Я не выношу этого. Не могу терпеть, как ты сама искренне хочешь верить, что он жив, а после рассуждаешь, где и как он умер. Я не хочу это слышать.       — Но это так…       — Нет! Это не так!       — Он ушёл. И больше не вернётся…       — Пенелопа! — Я взял сестру за подбородок, возвращая взгляд в свои глаза. — Я верну его. Я всё для этого делаю, и ты это знаешь. Я бы бросил всё: Барбадес, Александрию, Тьму, не вступал бы в этот чёртов Клинок. Мы бы начали всё заново. Но все ответы здесь, и кто-то их скрыл. С самого начала. Отца отправили не просто так, но я сделаю всё, чтобы вернуть его. Я найду ответы, кто и за что отнял у нас отца. Куда и зачем он уехал, и почему пропал. Я отдам всё, чтобы вернуть отца. Тебе. Мне. Я всё сделаю.       Пенелопа шмыгнула носом, обхватив ладонями мои кисти.       — Я думала, что ты бросил попытки. Оставил это.       — Никогда. Как я мог?.. Я верну нам семью. Дедушку для ребёнка, что ты вынашиваешь. Даже если решишь избавиться от него. Я это приму, и отец не осудит.       Пенелопа поморщилась, опуская взгляд на свой ещё не появившийся живот. После вновь посмотрела мне в глаза своими, в которых загорелась надежда. Ради этого взгляда я бы прошёл что угодно.       — Обещаешь? — тихо спросила она.       Я ответил сразу же:       — Клянусь… Пенелопа, я сделаю всё, пожертвую всем на своём пути, чтобы вернуть нам отца. Найду объяснения его исчезновению. Ты поняла меня?       — Да… Поняла…       — Тогда поднимайся. Давай, иди сюда.       Пенелопа встала вместе со мной и не сопротивлялась, когда я поднял её на руки, унося прочь отсюда. Из помещения, где поминали погибших. Нам здесь делать нечего.       Пенелопа последний раз метнула взгляд мне за спину перед тем, как мы покинули зал, где остался висеть портрет с изображением нашего отца.       — Где же ты?..       На этот вопрос в те годы у меня не было ответа для Пенелопы. Если только сейчас, не Пенелопе это уже не нужно. Её портрет стал частью музея. В рядах тех, кого уже нет с нами.       Она уже знала ответы, ведь встретилась с отцом.       Она встретилась с дедушкой, бабушкой, которых любила, и которые встретили её на том свете. Как и Оскар.       И год назад там же, в месте, где ей больше не больно, она встретила нашего отца. А мне остаётся видеть их только во снах. Как и в этот раз.       Всю семью, в которой родился и рос, которой лишился. И из-за поисков ответов, почему так вышло, терял уже свою семью, созданную. Я сдержал обещание, данное Пенелопе. А слова, что пожертвую всем ради поисков, мне аукнулись сполна.       

***

      — Босс?..       Из сновидения меня вырвал голос и приближение. Рука, что коснулась плеча, была рефлекторно сжата в моей. Я сделал это раньше, чем открыл глаза.       Бобби стоял надо мной, немного ошарашенный силой и скоростью моей хватки, но принял это, вздохнув и дав мне очнуться окончательно. Я тут же отпустил кисть помощника и поморщился от боли в шее. Сон на диване, в кабинете «Щита Льва», никак не обозвал бы бодрящим. За последние дни я спал только ради того, чтобы промотать время и в ожидании не умирать от терзающих голову размышлений о будущем. О том, что терял.       Мне нужно было вырубиться на пару часов и единственным местом, где я хотел и мог это сделать, был мой кабинет.       Я поднялся, разминая шею и лопатки.       — Прости, Бобби…       Огляделся, замечая солнечный свет за окном. Как шум центральной улицы вползал в открытую форточку, а свежий воздух вовсе не ощущался. Пиковая жара середины лета не давала пощады.       — Ничего. — Вновь вздохнул помощник, отходя в сторону. — Сам виноват, что резко разбудил Вас. Не стоило.       — Что-то случилось? — Я поднял голову, что кружилась от неудобного во сне положения на диване. Кровь с кислородом плохо поступали в мозг во сне, что мне было больно теперь моргать, дышать и обыкновенно находиться в сознании.       — Нет. Просто… переживал за Вас. — Бобби выдержал паузу, оглядев меня, согнутого в сидячем положении. Я выглядел слабо и жалко со стороны. Сам это понимал. — Вы не первый день ночуете здесь…       Пока Бобби подбирал слова, хотя уже понимал, о чём он заговорит, я прошёл к столу, налив из графина воды и выпив её одним залпом. Затем размеренно отворил закрытый на ключ ящик, вытянув пару бумаг для изучения и скорого погружения в работу, как на оголившемся дне увидел фоторамку. Поднял её и с приложенной силой, чтобы вновь выдержать удар по сердцу, перевернул.       Чёрно-белый снимок не мог скрыть от меня красок запечатлённого мгновения. Уложенные в высокий пучок волосы были на бумаге серыми, но я точно знал, что в жизни они горели ярким рыжим цветом. Ни один человек на свете не был одарён именно таким оттенком. Как у неё. Ни одна душа не грела меня своей улыбкой так, как это делала она. Крис замерла на прошлогоднем снимке, глядя на меня своими большими, тёмными, но безмерно добрыми глазами. Буквально гипнотизировала, манила. И я не мог оторваться…       — Я понимаю, — продолжал где-то в уголке моего внимания Бобби, — что за Ваше отсутствие скопилось много неотложных дел, но мы вроде со многим справились. Сейчас Вам не стоит так перегружать себя… Поезжайте домой и…       — Что Крис вчера сказала? — перебил его я, поднимая взгляд. — Когда отправил тебя к ней, она что-нибудь говорила, передавала мне?       Помощник помялся на месте, коротко ответил:       — Она приняла переданные продукты и цветы. И ничего не передавала.       Я отошёл к окну, наблюдая за прохожими.       — Как они?       По шагам за спиной, Бобби подошёл к столу, налил воды в стакан и прерывал свой дальнейший рассказ, редко попивая из него:       — Когда я приехал, Кристы не было дома, как и Ненси. Пришли спустя полчаса. Как сказала мне ваша няня, Кетрин, они были на художественных занятиях. Поздно, но по рассказу, это было теперь не редкостью, так как у Ненси через неделю состоится выставка, с её составом, представляющим их школу. Криста не была удивлена мне, позволила занести продукты, а на цветы особой реакции не выдала. Но и не отказалась от них.       — Как обстановка? Им удалось завершить расстановку вещей после переезда?       — К сожалению, проанализировать это не успел. Я изначально постучался, меня встретила Кетрин, но в дом не запускала. Возможно, это было оговорено ранее между ней и Кристой. Я ждал в машине. После занёс купленное и ушёл. Но… — Бобби тихо посмеялся. — Конечно, Кетрин не отпустила меня, не сунув в руки завёрнутый в пергамент кусок пирога.       Улыбка тронула мои губы. Я бы душу продал, лишь бы снова полакомиться выпечкой Кетрин.       Вновь заговоривший Бобби отвлёк меня от мечтаний.       — Босс, возможно, я лезу не…       — Знаешь, Бобби… — Я тут же развернулся, по-прежнему держа фоторамку в руках. — Езжай домой. Я благодарен тебе за преданность и усердие в работе, но считаю, что хватит с тебя пока что. Отдохни, посвяти время семье, невесте. У тебя на носу свадьба, но обязательства, я уверен, не дают насладиться подготовкой в полной мере. Вы уже откладывали, меняли дату из-за твоей загруженности. Не мучай больше эту девушку. Посвяти себя этим моментам. Я искренне завидую тебе и спокойно отпускаю…       — Босс… — Помощник с непониманием глядел на меня.       — Ступай, Бобби. Я даю тебе неограниченные выходные до свадьбы. Об отпуске после свадьбы не переживай. Он так же остаётся в силе.       Я только хотел повернуться к окну, как ответ Бобби остановил моё движение.       — Нет. — Шагнул он ближе, обходя стол. — Нет, босс. Мне не нужны выходные.       — Бобби…       Но помощник, похоже, хотел высказаться. Не давал отказаться, отрезав выход из зоны у окна своим приближением.       — Позвольте, я выскажу своё мнение. Вы можете пропустить его мимо ушей либо же выслушать и оставить себе для размышлений. Но я оказался свидетелем многих событий за последний месяц, многое пришлось видеть и слышать, хотя я не имел желания влезать в то, куда не должен был. Я понимаю положение, в котором оказались Вы. Я сам переживал подобное. — Я не стал перебивать. Казалось, Бобби давно хотел высказаться. Хотя я и не просил, и вряд ли это как-то повлияет на ситуацию. — Да, мне приходилось быть в таком же положении. Быть отвергнутым из-за моих же ошибок. Мы с Джоан многое пережили, хоть и молоды, потому многие не ожидают от нас долгих историй и рассказов о сложных, пройденных испытаниях. Но я влюбился в Джоан ещё будучи подростком. В школьные годы. Мы дружили, ругались, мирились и влюблялись в стенах одной школы. Она не из простой семьи, и прекрасно знала, в какой родился я. Видела, кем становился. И я принимал её снисходительное отношение к моим обязанностям за должное. Принимал её так, будто никогда не потеряю. Но когда в очередной день я опоздал, она отвергла меня. Заявила, что если она в моей жизни не приоритет уже сейчас, то и такое же будущее ей не нужно, а потому нынешние отношения не имеют смысла. Те несколько дней без неё были хуже кошмара. Хуже всего, что я мог себе представить. Я чувствовал себя как никогда ненужным, пустым. Меня ничего так не волновало, как она. Ни работа, ни обязанности. Ничего не могло отнять столько моего внимания и волнения. Я добивался её ответа неделями. И думал, что это конец. Но всё же не мог оставить, ведь Джоан не дала мне точного ответа. А после всех моих попыток и стремлений наладить контакт, когда всё же мы поговорили и помирились, сказала, что ждала моих действий. Я Вам не советчик, но в полной мере могу обозвать себя свидетелем. В бездействии, желании отвлечься, я мог потерять её. Но ничего не стоило того. И всегда есть шанс. Криста глубоко расстроена, и я понимаю. Не каждая женщина в нашем обществе переживала то, что пришлось ей за Ваше отсутствие. Осуждения от Бульдога, множество разных взглядов, ожидание без объяснений, предательство близкой подруги…       — Близкой подруги? — уточнил я, наконец-то заговорив.       — Её подруга гостила в Вашем доме. Клои. Она присутствовала при вторжении Бульдога. Я слышал их ссору… — Бобби рассказал мне то, что смог запомнить из брошенных с обеих сторон слов. О том, как Клои была в бешенстве, высказала Крис своё мнение и обвинения, на что Крис ей ответила тем же и после выгнала за ворота.       Я не хотел оказаться правым в своем мнении о Клои. Искренне хотел ошибиться. И представить не мог, насколько больно был в тот момент моей Крис.       Ох, Крис… Пока продолжал переубеждать тебя, как же я хотел ошибиться.       Как бы я ни высказывался, я всё равно понимал, как была дорога Клои для Крис. Её первая подруга в этом городе, помощь и поддержка. Крис ей всё прощала, всегда была готова помочь в ответ. Активно спорила со мной, а ведь разногласия были в наших отношениях редкостью. Отстаивала честь подруги, несмотря ни на что.       Крис была хорошим другом. И мне было так жаль, что очередное разочарование ударило по ней за моё отсутствие. Что меня не было рядом. Хотя именно моё исчезновение стало лакмусовой бумажкой в их дружбе.       — Я пытался вразумить Кристу, пытался заверить, что нужно лишь дождаться Вашего возвращения. Но многое обрушилось на неё за Ваше отсутствие, и по-человечески я могу её понять. Хотя, как Ваш верный заместитель и солдат, знаю, что и Вы правы по-своему.       Я покачал головой, отставив наконец на стол рамку.       — Здесь нет правых и неправых, Бобби. Есть ситуация, что взросла из событий и мнений, и она требует решения.       Бобби не прекращал и уже надоедал:       — Поезжайте домой, Босс. Вам нужен отдых. Не здесь. Вам нужно набраться силами, побыть там, куда рвётся душа — домой. Переодеться, в конце концов.       Тут я ощутил бегающий по мне взгляд помощника. Здесь он оказался прав. В шкафу моего кабинета был один костюм, который я отправил на сжигание после казни Бульдога. Рубашка и брюки, что я носил третий день. И лёгкое весеннее пальто, что подходило для ночного времени. А днём мне носить по-прежнему было нечего.       — Босс. За эти четыре дня мы хорошо потрудились. От одного неполного дня ничего не изменится в худшую сторону. У меня полно сил, и я справляюсь с подготовкой к свадьбе. Всё же, женщины в этом больше смыслят. Моя мама и семья Джоан отлично справляются без меня. Я раздам оставшиеся на сегодня поручения, и смогу подвести Вас до дома. Если Вы отправляете на отдых меня, тогда и сами возьмите выходной…       

***

      Я проснулся ранним утром, а оказался перед воротами, за которыми была тишина, на закате. Много дел пришлось решить, прежде чем освободиться.       Ложь. Сам себе лгу.       Я не торопился приезжать сюда, занимая делом, лишь бы оттянуть время. Это трусливо, но я чувствовал: чтобы коснуться и отворить ворота мне придётся приложить всю силу духа. А сейчас я был ничтожным слабаком.       Так и оказалось.       Мне бы хватило двух секунд. Всегда хватало. Но в этот раз металл ручки меня почти обжог холодом, спустя целых десять секунд попытки открыть. Скрежет механизма от всунутого и провернутого ключа будто оглушил. Когда ворота отворились, мне хотелось закрыть глаза. Совершить сделку с Дьяволом, лишь бы дверь завершила своё действие, а реальность оказалась сном. Что мне не придётся окунуться с головой в пустоту.       Дома было пусто. Именно так.       Я шагнул на участок, хлопнув за собой дверью. И умолял, чтобы всё вернулось. Чтобы я сделал всего пару шагов, а дверь в дом распахнётся, и меня встретят любимые лисы. Но дверь так и осталась закрытой. А в окнах не горел свет.       Я хотел услышать лай наших собак. Чудо, что лаяла бы из дома, а старик Каприз — из вольера. Я посмотрел в огороженную зону с будкой, но и там было пусто.       В моих руках пусто.       Я так и не обнял горячо любимую женщину, что встретила бы меня.       И не держал на руках восторженную дочь.       Ненси… Моя Ненси…       Она не удивила меня небольшой прибавкой в росте и весе. Эти изменения были небольшими, но я всегда их замечал. И умолял время остановиться. Чтобы она перестала так быстро расти. Чтобы осталась той малышкой, которую я впервые встретил на пороге таунхауса. Когда она пряталась за Кетрин, разглядывала меня издалека и смущалась, когда наши глаза встречались.       Я бы всё отдал, — хотя всё самое дорогое уже потерял, — чтобы Ненси начала рассказывать новости, а мы ещё даже не вошли в дом. Но в реальности, а не в мечтаниях и воспоминаниях, я поднялся к двери один. В полной тишине.       Крис не придерживала меня за руку, когда я бы отпихнул открытую дверь. Открывал я её запертую сам.       Я переступил порог дома, но давнее желание вернуться домой меня так и не покинуло.       Стены стали обыкновенной оболочкой. А внутри пустота.       Меня будто выталкивало наружу. Атмосфера, появившийся сквозняк, наверное. Но это было только моё нежелание входить.       Трус.       У меня закружило голову от броского диссонанса.       Здесь… ничего не изменилось. Совсем.       Крис увезла очень много вещей, но с порога я сразу отметил, что всё оставалось на своих местах. Даже тапки.       Я прошёл дальше, не находя никаких изменений. Дошёл до лестницы и прошёл мимо, оглядев виды помещений из арок. Первое изменение замечено мной — отсутствие лежанок. Большая для Каприза, многоуровневый, мною сделанный дом для котов, лежанка для Чудо, связанная Кетрин.       А в столовой всё было, как прежде. Я вошёл в кухню, заметив только одну миску, почему-то полную едой. А на поверхностях не увидел ничего примечательного, выделяющегося. Всё на месте. Даже посуда в стеклянных окошках на кухонных тумбах и дверцах осталась там, где и стояла.       Я ушёл наверх, не давая воспоминаниям снова вспыхнуть. Напомнить, что с моим возвращением раньше в доме рождался вихрь от восторга. Кетрин накрывала на стол, бралась за готовку, Ненси не отлипала от меня. А по дому ходил запах самой вкусной еды. Запах дома.       А теперь пусто.       В коридоре второго этажа я миновал зону отдыха, заметив всё так же отсутствие принадлежностей для животных.       Казалось, что сейчас затрещат кости. С таким внутренним сопротивлением я не хотел шагать по коридору дальше.       Гостевая спальня пустовала как всегда. Когда я был дома, никто не гостил. Мне не хотелось, чтобы был кто-то лишний. Когда же меня не было, я спокойно относился к гостям Крис. Так ей легче переносить разлуку. Находить время для подруг проще, ведь и её фокус был только на нас, когда я дома.       Ещё одно отличие от привычной обстановки заставило моё сердце быстрее забиться. Оно сумасшедше заколотило изнутри по рёбрам, отбивая в висках, когда я заметил опустевшие стены.       Нет…       Нет, Крис!       Что ты сделала?!..       Наши фото. Их нет. Пусто…       Небольшие дырки с гвоздями торчали из стены. Едва заметные потертости и грани от рамок оголились. Но ни одного фото не было.       Выпускной Ненси. Наше первое совместное фото, после которого мы опомнились и решили исправить отсутствие воспоминаний, запечатлённых на бумаге. Теперь его нет.       Наша годовщина. Мы отметили её скромно. В нашем новом доме, с близким кругом гостей. Мы мучились от недосыпа, ведь за несколько дней до этого родился Франклин, и мы сутками поддерживали Фиону и Джексона, следили за Робином. Это была первая годовщина, когда мы с Крис не выехали куда-нибудь наедине. Но хуже от этого день не стал. На фото мы застыли с неизмеримым счастьем в лицах. И его теперь тоже нет.       Скромная коллекция детских фотографий Крис и Ненси. Напоминание, насколько сильны гены Крис. Какую копию себя она родила, но в то же время Ненси была так отличима для моего взгляда. Отдельная личность, со своим характером. Храбрая, творческая, эмоциональная и застенчивая. Безмерно нежная и чувственная. Моё сокровище. На фото с Ненси я видел куда больше одного лица. А теперь и его нет.       День рождения Крис. Я готовился к нему так долго. Отметили с размахом, после отправившись на горнолыжный курорт, куда ездили каждую зиму. Это был предпоследний праздник, который мы смогли отметить вместе, а меня с домом ещё не разлучили частые отъезды. Накануне вызова в Кайлас, очередной ошибки и затяжного отсиживания в тени. Тогда мне так хотелось послать всё к черту и вернуться домой. Но так бы я привлёк за собой ощутимый в то время хвост и внимание властей. Если бы я пошёл на поводу желания быть с любимыми, то поставил бы их под угрозу. В то время слежка была заразна через любую коммуникацию. Отправить письмо с сожалениями, предупреждениями и поздравлениями с Рождеством было максимумом моих возможностей. Фото с торжества, где мы вновь посетили фотографа, для меня напоминало не только о радости того дня, но и о последующих испытаниях. И этого тоже нет.       Последнее фото было сделано вскользь. На нём была Ненси, запечатлённая на снимке, сделанном Европой. Она привезла с собой дорогущий и редкий фотоаппарат. Диковинка, ведь такие технологии только выпустили: теперь не нужен был фотограф с огромной фотокамерой на штативе. Грант подарил фотоаппарат Европе на Рождество, и она взяла его с собой к нам в гости. Потому у нас появился отдельный альбом с кучей фотоснимков. Европа фотографировала всё: стол, украшения, детей, нас исподтишка успела заснять, как Ненси распаковывала подарки. И, когда Ненси задувала свечи, а рядом с ней стояли Крис и я, момент висел на стене вместе с остальной коллекцией. И его нет.       Ничего нет.       Стена была пустой. И это ударило по мне слишком сильно.       Меня охватила паника.       Неужели это конец?       Я развернулся, умоляя, чтобы это было лишь частью перестановки. Что Крис просто перевесила снимки. Унесла в зал или зону отдыха здесь, за углом. Я быстро вернулся назад, понимая, что ошибаюсь. Спустился вниз, в зал, полностью осознав, что это не так.       Фото исчезли. И только Крис знала, где они.       Надежда, что всё-таки они где-то поблизости, наделила меня небольшим количеством сил, чтобы дойти до спален. Я тут же оказался на развилке между нашей спальней и проходом к комнатам Ненси. Меня хватит только на одно. Или наша спальня, или комнаты Ненси. И то, и другое убьёт меня.       В комнату Ненси имело смысл заходить ради мазохизма. Она почти опустела, ведь я видел в таунхаусе все её вещи и творческие принадлежности.       Я выбрал нашу комнату.       Там я смогу найти свои вещи, прежде чем вылечу отсюда, поставив себе задачу вернуться только не одному. Если я вернусь, то только с Крис и Ненси. Верну дом в эти отныне бестолковые стены.       Или от очередных изменений в спальне или их отсутствия могу от отчаяния спрыгнуть с балкона и оказаться до смехотворного идиотом, ведь от падения со второго этажа я максимум разобью себе нос или сломаю какую-нибудь из конечностей. Нужно брать выше. Если спрыгну с крыши «Щита Льва», будет удачнее, наверное…       О чём я только думаю?!.. Мудак…       С желанием разбить себе лицо о деревянную поверхность, я дёрнул ручку, толкнув внутрь дверь. Солнечный свет из окна ослепил меня. Это позволило привыкнуть, зажмуриться.       Но я сразу почувствовал её запах. Комната была пропитана ароматом её духов, запахом кожи. Присутствия.       Я оглядел предметы мебели. И здесь было заметно, что дом перестал им быть. Все личные вещи Крис пропали. Исчезли.       Я всё это проигнорировал, как увидел кучу предметов, заваливших зону и урны, что стояла у угла, за туалетным столиком Крис. Беспорядок среди пустоты.       Я подошёл ближе. Тогда-то мои глаза зажгло, ведь я почти не моргал. Опустился на корточки. От моего касания опали лепестки. Несколько высохших букетов Крис оставила стоять в пустых вазах без воды возле урны.       Я потянул их на себя обеими руками, подальше от остальных предметов, окруживших зону. Ещё несколько потемневших, сухих бордовых лепестков, будто капли крови, опали на пол по следу движений ваз. Касаться опасно. Они окончательно оголят стебель. Даже их я своим появлением травмировал. До этого за розами ухаживали, поливали, заботились, а после больше не притрагивались, оставив и позволяя в отсутствии внимания увядать, иссыхать.       Я тебя понял, любимая…       Я крошечными движениями отставил вазы к стене, чтобы лишний раз не дать и одному лепестку упасть. И обратил внимание к оставшимся предметам.       Крис, как же ты была решительна. Настолько сильно я тебя обидел…       Украшения. Всё, что я когда-то подарил, лежали в шкатулке рядом. И дело было не столько в самих драгоценностях, сколько в воспоминаниях. Напоминаниях о нашей любви. Крис от них символично избавилась.       Шкатулка была отодвинута в сторону.       А я без брезгливости сунул руку в урну, вынимая кучу салфеток. Белоснежные, смятые. Большинство из них были с высохшими, но когда-то с влажными круглыми следами. Прозрачные.       Слёзы.       Я только обратил на это внимание, как заметил другие следы. Потемневшие красные, коричневатые. Кровь. Причину я увидел ниже в урне, под последней убранной салфеткой.       — Крис… Что ты наделала… — У меня задрожал голос, как только я ощупал рамку, вытащил и понимал, что на ней.       Наш совместный снимок искажался от разбитого стекла в рамке. Изогнутые, острые части паутиной трещин закрывали половину, пока вторая часть была пустой, а осколки я увидел на дне урны.       Во рту я ощутил вкус крови. С такой силой сжалась моя челюсть, прикусив щёки и язык. Тело охватил озноб. А шею сдавило напряжение мышц и удушье.       Наша совместная фотография была разбита. А точнее рамка, что её держала.       Я тут же, не заботясь о том, что могу пораниться, перевернул рамку, отстёгивая дно и вытаскивая фото. Его я отложил на стол Крис. А рамку был готов отправить обратно в урну, как заглянул туда, и сквозь осколки увидел небольшой кусок бумаги. Смятый и придавленный стеклом. Я перевернул урну, вытряхнув остатки, и, отбросив с листка осколок, поднял его.       «Моё сердце я оставил в твоих руках. Прости, что так ушёл. Невыносимо с тобой прощаться».       Я упал там же на задницу, держа в одной руке записку из моего же букета, а пальцами другой надавив на собственные закрытые веки. Их зажгло, а я не имел право на слёзы, что заполонили мои глаза. Крис из-за меня плакала здесь, в этой же спальне, ведь, я уверен, не могла этого сделать где-то в другой части дома. Никому бы не показала. И только в одиночестве она осыпалась, как цветы, что стояли рядом. Была разбита, так же, как рамка, лежавшая у моего бедра.       Потому я не имел право на эти эмоции, что охватили меня после обнаруженного.       Я тут же поднялся, с мутью в глазах находя фото на столике и дверь, в которую вышел.       Я отправился на первый этаж, чтобы найти метлу и совок. Убрать беспорядок, что натворил.       Мне хватало солнечного света из окон, чтобы не включать свет и найти в кладовке метлу, что стояла под полками. Я прошёл ближе в узком пространстве и почувствовал, как носок обуви дотронулся до чего-то нелёгкого. Я опустил голову, видя короб, что был накрыт тряпкой. Присел, сразу стянув ткань, так как новая коробка мне была незнакома.       Облегчение расслабило цепи, что сковали мне грудную клетку.       Боже… Крис, спасибо…       Я увидел стопки лежащих друг на друге рамок. Все наши фото были спрятаны здесь. А я очень боялся, что Крис от них избавилась, что даже озвучивать это предположение в мыслях было ужасающе.       Я так боялся этого.       Тогда же я вытянул короб на свет в прихожую, чтобы вернуть всё на свои места. Тогда же, когда верну семью.       Благодаря освобождённому месту, свет протянулся дальше, что я заметил ещё одну разрисованную коробку. Её я узнал. Ненси хранила в ней свои рисунки и поделки.       Я вытащил и её на свет, открыл, видя сразу незнакомые мне художества. Предположение оказалось верным. Это были рисунки, что Ненси рисовала в лагере.       Одна из работ изображала Ненси в качестве учителя. Я понял это сразу, по изображённому классу, партам и доске, у которой стояла взрослая Ненси. Высокая, с длинными косами. Копия Крис, только с зелёными глазами. На другом рисунке Ненси рисовала лошадь, а под листком лежало ещё несколько с неудачными попытками. Ненси сохранила их, как я когда-то учил. Сохранила, не выбросив, чтобы изучить ошибки. Ещё на одном листе была яркая бабочка. Градиент из цветов радуги выходил за границы её крыльев. Освежив каплями красок окружение. Делясь своей яркостью. Почти как Ненси. Моя храбрая, порой до излишнего альтруизма.       Я оглядел множество красивых работ, имея непреодолимое желание обсудить их с Ненси. Чтобы она поделилась тем, с какими эмоциями рисовала их, какую мысль вкладывала. Мы всегда обсуждали. Я откладывал каждую работу, чтобы сделать это в будущем. Мы обязательно сделаем это вновь.       Я добрался до последней работы. Увидел, кого нарисовала Ненси. И мне не пришлось спрашивать, кто изображён, ведь всё было понятно. И к тому же роль каждого для Ненси была подписана.       «Наша семья» — название рисунка.       Над нарисованной Ненси она подписала «Я», над детально изображенной Крис, что держала Ненси за руку справа, аккуратно вывела «Мама». А я стоял слева, так же держа Ненси за руку, а над головой моей прямыми, немного нервно прописанными буквами было выведено «Папа».       Папа…       — И ещё, Ненси назвала тебя папой…       Крис ударила меня под дых своей новостью четыре дня назад. Уколов в ту мечту, которую мы оба желали. Дав понять, что момент, когда Ненси назвала меня папой, я упустил.       Как я много пропустил в жизни Ненси, до нашей встречи. Как был огорчён этим. Как уверял, что больше этого не допущу.       Утаивая, идя за давно обещанными ушедшей семье целями, не ставя в известность любимых сейчас, не признавшись, хотя это было возможно, я ничего не добился. Я всё пропустил, всё потерял.       

***

      Солнце садилось, окрасив участок оранжевым светом.       Мой взгляд бегал от одной клумбы Крис до другой. Пятая точка уже онемела от сидения на ступенях. Дверь за спиной скрипела, качаясь, ведь я не потрудился её захлопнуть.       Зажжённая сигарета была зажата между губами и застилала, жгла мне глаза поднимающимся дымом. Это не помешало увидеть слева появившееся пятно бежевого цвета. Небольшое движение над забором.       Я нервно хохотнул, вынув изо рта сигарету.       — Ты… Паршивец…       Пух спрыгнул с нашего белого забора, мяукнув, оглядевшись. И увидев меня. Тогда его уши сдвинулись назад, хвост приподнялся, а лапы согнулись.       — Необязательно вставать в боевую стойку, как только видишь меня…       Наш будто бродячий, — ведь редко сидел дома, — кот в охотничьей походке, прижав жирное пузо к земле, начал красться ко мне вдоль кустов у дома и клумб.       Я впервые за долгое время рассмеялся.       — Балбес… Ну давай, давай. Подерёмся.       Я опустился вниз, касаясь кончиками пальцев травы. Потряс её, оставляя навесу. Пух, поверив в себя, тут же затряс задницей, зрачки его расширились, и спустя три секунды рванул на мою руку. В самый последний момент я убрал её, и кот почти влетел в основание ступень.       — Поаккуратнее ты не умеешь.       Я потеребил его шёрстку. Пух сразу же перекатился на спину и стал хаотично кусать и царапать мне кожу руки. Но делал это не сильно, только усмирить внутреннего охотника, ведь знал, что за приложенную силу тут же ему прилетит наказание.       Пух недолго поигрался с моей рукой, после чего встал. Обнюхал… и впервые погладился об неё, ткнув мордой и протиснувшись между большим и указательным пальцами носом.       — Не пугай. — Удивился я, поддавшись и погладив его голову в ответ. — Неужто соскучился по мне?..       В тот же момент Пух куснул меня за средний палец.       — Ясно… — Убрал я руку.       Огляделся, почувствовал, как Пух поднялся ко мне на одну ступеньку и стал облизываться.       — Ты какими судьбами здесь? Забыли тебя?.. Хотя неудивительно. Собирались быстро, в спешке, а ты летом дома раз в четыре дня появляешься. — Я снова потрепал шерсть Пуха, где он только что себя вылизал. Кот будто с человеческим недовольством поднял на меня взгляд. — Что? Это месть. Ты грязный после улицы к нам в постель лез. И, порой, в самые неудачные моменты глубокими ночами…       Кот взмахом хвоста отмахнулся от моей руки и сел подальше, возвращаясь к вылизыванию. А я не перестал наблюдать за ним, натыкаясь на, наверное уже, очевидную мысль.       Я скучал по этому засранцу…       Я скучал по всему зверинцу нашего дома.       Я скучал по своему хвостатому сыну, которому сам дал кличку Недокрашенного. Вечно отрешённый, игнорирующий весь шум нашего дома, как и своих братьев и сестру, он часто сидел в углу одной из комнат. Подальше ото всех. Ленивый. Никаким образом не поддающийся обучению командам. Но вечно ходящий за мной хвостом.       Я скучал по Рассвету, что так был привязан к Крис. Он буквально родился в её руках, был выкормлен Крис. Мне часто приходилось спать почти что на полу, потому что Крис грела его по ночам у своего бока, а я плохо спал от страха этого кроху придавить. Пискливый, ласковый. Нежнейший хвостатый.       Полная противоположность Шелли. И по ней я скучал, хотя она была хуже Пуха. Задира, будто с пропеллером под хвостом. Главный источник шума. Ночной кошмар моих вечно изодранных ног. Часто мне приходилось с опаской передвигаться по собственному дому. Особенно между столовой и кухней, потому что эта идиотка бросалась на мои ноги, а я в эти моменты мог что-то нести из еды в руках. Она часто с высоты лестницы бросалась мне на плечи. И вопила, когда я стриг ей когти, после того как она в этих прыжках расцарапывала мне ещё и спину. Но я готов быть вновь растерзанным, лишь бы снова оказаться дома. Неадекватная Шелли была его частью.       Как и Дама, любовница Пуха.       Как и Чудо — ангел-хранитель Ненси.       Как и Каприз. Я с ужасом представлял, как Крис справляется с ним. Часто я брал на себя уход за старым псом не из-за того, что мне это делать проще, а потому что не хотел видеть красные глаза Крис, после того, как она ходила к нему. И дело было не столько в сожалении, сколько в вине, что терзала Крис. Я всё понимал. Понимал, как ужасно себя чувствовала Крис перед своим верным другом детства. Слышал, как она плакала, а Каприз в ответ скулил. Это было ужасно. Я не винил Крис. Никто её не винил. Но она сама себя ненавидела за мучения этого пса.       Из раздумий меня вырвало мяуканье Пуха, что скрёбся у двери до этого, а сейчас гладился о мою спину, упрашивая впустить. Дверь ранее захлопнулась от сквозняка.       — Хочешь домой? — спросил я. — Я тоже хочу… Только тебя туда впустят, а меня — нет…       Мои сжатые пальцы до боли уже натёрли рану на ладони, пока я утопал в размышлениях и натирал тату на шее другой рукой. С женским силуэтом, посвящённым сестре. Её потери и обещанию, данному ей. Успокоить её незавершенные цели в этом мире.       Я выполнил обещание найти ответы на исчезновение отца. Но никогда не смогу вернуть его ей. Я не смог вернуть и себе отца.       Я посмотрел на источник резкой боли в руке, что уже кровоточил. Разрез от клинка на ладони едва покрылся коркой за это время и от подвижности этого участка кожи плохо заживал. Этим самым долго напоминая о значении. О клятве.       Клятва, данная Главе. Клятва, которую я нарушил, рассказав о произошедшем на Парадизе Крис.       Я не соврал. Ни в одной детали. Я был на Парадизе, изначально поехав со всеми, так как Грант собирался туда ради своей цели, но и взяв меня, как соучастника и запасного солдата. Позволяя мне под прикрытием от остальных завершить свой путь в поиске отца, так как информация об отце пришла одновременно с запланированным Грантом. И да, план Гранта провалился, Парадиз отцепили пограничники, и я прятался за стенами до отмашки Гранта. Он знал, что мне необходимо как можно скорее покинуть остров. И отпустил меня в первом рейсе.       Как только Грант вернётся, я буду обязан приехать в Кайлас. Узнать о завершении плана, доложить о произошедшем в моём городе и о том, что нарушил Клятву.       Грант будет в бешенстве. Но мне плевать.       Я никогда больше не поставлю в приоритет, даже временно, что угодно, кроме Крис и Ненси. Кроме моей семьи больше ничего не будет так важно для меня.       Я ничего больше не утаю от Крис.       И ничего не может быть важнее, чем наше счастье.       Я верну Крис.       Если до этого я несколько дней умирал от отчаяния и от нагнанной этим апатии, то сейчас я ощутил второе дыхание. Бесконечный источник сил от цели вернуть свою семью. Исправить, что натворил.       Исцелить Крис от боли, что причинил.       Она говорила об измене. Но я бы никогда так не поступил. Никогда. Я клялся ей в верности, что никого так не любил и не полюблю. И эта клятва никогда не будет нарушена.       Я слабак. И от этой слабости чуть не потерял Крис раньше. Сам отверг. Она пыталась всё объяснить, причину той боли, что причинила. Мне тоже было нестерпимо больно в те годы разлуки с ней. Но я бы пережил это ещё тысячу раз, лишь бы она была рядом по итогу.       И никогда её больше не обижу.       Казалось, между нами ничья. Именно так.       Итог нашего пути был очень похож на ничью в страданиях, причинённых друг другу. Когда-то я принял разлуку с Крис за финал нашей истории. Мы разлучились, потому что я отказался от её. И теперь оказался в том же положении, в котором годами томилась Крис. В отвержении.       Теперь чёрта с два я оставлю наш финал таким.       Я рассчитывал только на счастливый финал.       Не провал.       Не ничья.