Far North

— Ксюша, — услышала голос Киры возле себя и, вздрогнув, я несильно оттолкнула от себя растерянную женщину, посмотрев в огромные от шока глаза сестры. — В машину, — грубо кинула я и, не посмотрев на женщину, стоявшую передо мной, быстро, не оглядываясь, направилась к машине, борясь со своими эмоциями, — живо. Стоило сестре опуститься на пассажирское место, как я тут же тронулась и, стремительно набирая скорость, которая была недопустима на школьной территории, мы уехали. Какого хрена я сделала? Да что блять она делает со мной, раз я так низко опустилась, и ради чего? — Ничего не хочешь мне рассказать? — осторожно спросила блондинка, смотревшая куда угодно, но только не на меня. — Что я должна тебе рассказать, чего ты не видела, Кира? — холодно задала я вопрос в лоб. — Значит, ничего? — ее голос сорвался на крик, и теперь она смотрела на меня. — Ты постоянно твердишь мне что хорошо, а что плохо в нашей бренной жизни. Я на протяжении многих лет получала осуждение в свой адрес от тебя, и сейчас я вижу, что ты целуешься с не просто женщиной, а с моей директрисой. Какого хрена, прости, ты сейчас вытворяла? — Замолчи, — жестко перебила ее я. — То, что сейчас ты видела, больше никогда не повторится. Минутная слабость и только. — Так значит теперь поцелуй называется минутной слабостью? — на лице сестры появилось осуждение. — Хотя, о чем это я? Ты никогда не думала о чувствах людей. Тебе же плевать на всех, Ксюша, и даже на меня, поэтому не стоит сейчас пытаться сказать что-то в свою защиту. Наши родители хорошо постарались, чтобы вырастить из тебя бесчувственную машину правосудия. — Не выводи меня, Кира, — мои пальцы сильнее сжали руль, а нога вдавила педаль газа в пол. — Знаешь, хочу, чтобы ты знала, что я не считаю твой поцелуй с Пановой чем-то неправильным. Я не буду больше скрывать от тебя, боясь осуждения, — она нервно сглотнула, — мне тоже нравятся женщины. — Какого черта ты несешь? — нажав на газ, нас несильно занесло и, обернувшись на сестру, я посмотрела на нее горящими от ярости глазами. — Я сказала, что мне нравятся женщины, — голос сестры дрогнул. — Тебе рот с мылом вымыть? — Что не так, Ксюш? Прости, что задеваю твою высокую самооценку и твою правильность, но еще пару минут назад ты лизалась с женщиной, — голос сорвался. Схватив ее за шею, резко притянула к себе другой рукой, сжав подбородок блондинки. — Эта. Была. Минутная. Слабость. Советую тебе раз и навсегда забыть этот разговор, иначе в противном случае твой рот и правда познает вкус мыла. — Нет, это твои чувства к ней. Будь честна хотя бы сама с собой. — Замолчи, — выдохнула ей прямо в лицо, сильнее сжимая пальцы на тонкой шее. — И впредь я больше не собираюсь плясать под твою дудку, — без доли страха проговорила сестра, — мне нравятся женщины, и я не собираюсь затаптывать в себе эти чувства потому, что так захотела моя сестра. — Я смотрю у тебя язык прорезался, — жестко сказала я. — Мне искренне жаль, что ты моя сестра, Ксюша, — в сердцах произнесла блондинка, на глаза которой стали наворачиваться слезы. — Не беспокойся, Кира, потерпеть тебе осталось совсем недолго, и ты выйдешь из-под моего контроля, — отпустив ее, я, больше ничего не произнося, тронулась в сторону дома, сдерживая эмоции, дабы не показать ей, как сильно слова единственного родного для меня человека задели меня до глубины души. Высадив ее возле дома, я, ничего не говоря в ответ, уехала. Мне следовало побыть один на один со своими чувствами. Остановила машину я возле реки, которая находилась в паре километров от нашего дома и, убедившись, что нахожусь здесь совсем одна, я дала волю слезам. Иногда можно позволить себе расклеиться. Я не обязана постоянно притворяться сильной и делать вид, что ничего не чувствую. Слезы горячими ручейками текли по моим щекам, и я, не сдерживаясь, давала им волю. Я всю свою жизнь себе во всем отказывала и даже погубила свои чувства к человеку, которого, как я тогда считала, сильно любила. И сейчас, когда я сталкиваюсь нос к носу с подобной ситуацией, мне сложно устоять перед соблазном почувствовать, что такое быть счастливой. Но и ответить я тоже не могу, потому что мои гребаные принципы то и дело мешают. Я не могу показать людям себя настоящую, потому что боюсь получить удар даже не в спину, потому что я привыкла к ним, боюсь получить удар в лицо.

РОV Панова

Это уже был мой третий урок у восьмого класса с момента начала учебного года, когда в дверь класса под номером «восемь» постучались, и из-за приоткрывшейся двери показалась голова добродушной старушки, — к нам приехала новая учительница. Тогда, выйдя из класса, я увидела статную молодую девушку, которая была полностью облачена в черный, и у меня ненароком сложилось ощущение, что она пребывает в трауре. Пока шел наш небольшой диалог, я никак не могла отвести глаз от ее холодного, практически ничего не выражающего взгляда. Казалось, как будто она и вовсе не жива, потому что, смотря на девушку, я строила ассоциации с навечно холодной, бесчувственной статуей, которая закована в мрамор. Чем чаще она появлялась в моем поле зрение, тем сильнее мне хотелось разгадать ее. Этот манящий образ действовал на меня как катализатор. Помню, как впервые за долгие недели пребывания девушки в школе я услышала ее приятный голос, который хоть и был холоден, но он завораживал. Ее речь была хорошо поставлена и порой, сидя в учительской на большой перемене, я, прикрыв глаза, могла слушать ее голос все время. Все чаще у Юсуповой стали происходить маленькие конфликты со Шмит, которые то и дело пытались показать свое лидерство. Эльвира сама по себе непростой человек и появление такого сильного оппонента взяло над ней вверх. Подруга все чаще и чаще стала донимать Ксению расспросами о ее жизни, пытаясь хоть как-то разгадать загадочную учительницу. А я в свою очередь даже не пыталась это остановить, потому что мне и самой было интересно, что она из себя представляет. Перекопав всю информацию в отчетах, я так и не получила ничего, что могло бы мне раскрыть темный лист ее жизни, кроме образования. Однажды, подойдя после окончания всех уроков к окну, которое выходило на внутренний двор школы, я ненароком стала свидетелем слабости девушки, когда она, кривясь от боли, вышагивала по школьному двору без трости. Вероятно, Юсупова полагала, что никто не видел ту боль, которая в тот момент искажала ее лицо. В начале октября, сидя друг напротив друга в учительской, я украдкой рассматривала темноволосую коллегу, которая то и дело о чем-то тихо переговаривалась с Дарьей Сергеевной. Мне было искренне непонятно, как такая скрытая особа могла выделить из всего коллектива эмоциональную, жизнерадостную и такую не похожую на себя девушку. Я не могла отвести от нее взгляд. Ксюша такая слаженная, приятная внешне девушка. Ее скрытый тонной тонального крема шрам вовсе не портил ее лицо. А наоборот, этот тоненький шрам, который пересекал ее верхнюю губу слева, только придавал ей шарма. — Колись, Панова, — заходя после уроков в мой кабинет с улыбкой на губах потребовала подруга, — чего это ты глаз с Юсуповой не сводишь? — Не понимаю, о чем это ты, — подписывая ведомости и не поднимая головы на подругу, ответила я. — Послушай, — учитель английского села на небольшой диван, находившейся в кабинете, и, закинув ногу на ногу, внимательно посмотрела на меня, — не буди лихо пока оно тихо. Ксения Николаевна не та девушка, которая сможет сделать тебя счастливой. Понимаю, как сильно тебя тянет к ней, но вот ее к тебе не тянет, Рит. — Я и сама не могу понять, что со мной происходит. Эта девушка не покидает моих мыслей и мне самой искренне не нравится, что я думаю о девчонке, которая мне в дочери годится. — Надеюсь, теперь ты понимаешь мои чувства, — с досадой проговорила Эльвира. — Благо сейчас, спустя столько времени, я переболела тобой, и могу смотреть на тебя как на друга, но только вспомни как сильно я желала тебя, Рит, но каждый раз получала отказ. Когда Эльвира переехала из большого города работать в нашу школу, тогда я еще была замужней женщиной. Мой супруг на тот момент работал лесорубом, поэтому деньги в нашей семьи водились. Тогда я смотрела на все затуманенным взором, потому что кроме воспитания сына, который подавал успехи в учебе, я ничего вокруг себя не замечала. У меня даже не было подруг, с которыми я могла бы обсудить нескладывающуюся личную жизнь. Эльвира ворвалась в мою серую безрадостную жизнь словно ураган, который принес за собой просветление. Мы сблизились, и я даже ждала каждое утро, чтобы мы вновь встретились. А когда новоиспеченная коллега выкупила маленькую, но не сильно убитую квартиру по соседству, моему счастью не было границ. Через год нашего близкого общения я стала замечать взгляды подруги, которые она то и дело украдкой кидала в мою сторону. На тот момент я даже и подумать не могла, что у людей одного пола может быть какое-то влечение. Эльвира рассказала мне о своих чувствах, которые я отвергла. К сожалению для нее, наши чувства не были взаимны, потому что в ней я видела прекрасную и даже очень близкую подругу, но ничего более. Мне даже пришлось принять тот факт, что такие отношения имеют место быть в наше время. Все чаще я стала читать стихи Ахматовой, да так глубоко, что порой по моим щекам текли слезы. Я прониклась к чувствам Эльвиры, которая заведомо осознавала, что обречена, но, несмотря на это, продолжала быть со мной рядом, потому что понимала, как я нуждаюсь в ее дружбе. И чем дальше все шло, тем сильнее я стала понимать и свою сущность. Вспоминая прожитые в браке годы, я поняла, что была так несчастна не потому, что Вася был плохим супругом, а потому что я никогда его не любила. А потом, после нашего развода, последовал сильный удар от людей, которым Василий задолжал крупную сумму денег. Как оказалось, человеком, который дал ему деньги на якобы лечение сына, был наш сосед Тихонов. Вася благополучно сбежал, оставив меня и сына в долгах, которые мы стали вынуждены оплачивать. Вскоре Тихонова посадили, и его старший сын строго настрого приказал мне следить, чтобы у Павлика, его брата, жизнь была слаще шоколада, иначе мой Антон познает все прелести сиротской жизни. Долг Тихонов старший простил с условием, что я буду прикрывать Павлика в школе, дабы он смог выйти с корочками, а не со справкой, как вышел его старший брат. Эльвира на протяжении долгих лет была опорой для меня и сына, помогая мне покрывать задницу Павлика, который с каждым годом наглел все сильнее. И когда в школе появилась Юсупова, которая глаза не хотела прикрывать на творившуюся безнаказанность учеников, я даже мысленно стала ей благодарна, потому что сам Тихонов понимал, что моего слова будет недостаточно, чтобы в очередной раз прикрыть его. Мальчишка стал все чаще приходить ко мне с просьбой угомонить «стерву», прекрасно осознавая, что моего слова против ее слов будет недостаточно. — Твоя любовь ко мне быстро остыла и переросла в дружбу, — теплота разливалась по моему сердцу. — Вероятно мне просто тогда было тебя жаль, Рит, — женщина в красном платье улыбнулась. — Ты была такой серой, невзрачной и одинокой, что мне захотелось тебя пригреть, и я спутала чувство жалости с любовью. Мне всегда нравились энергичные, живые девушки, но никак не такие как ты. Поэтому больше не смей напоминать мне о моих надуманных к тебе чувствах. В походе, когда руки Юсуповой, такие холодные, но нежные, коснулись моей спины, я не могла спокойно дышать. Она пленила меня, и я впервые за всю свою жизнь почувствовала себя слабой, потому что Ксюша стала той, перед кем я начала робеть первый раз за прожитые мною пятьдесят лет. Мне так хотелось хотя бы случайно прикоснуться к ней, но она всегда контролировала свои руки. Девушка была так отстранена от людей. Каждое утро, просыпаясь, я шла в школу с наполненной душой, потому что я была счастлива. Мы не общались, но даже видя ее в коридоре украдкой, по моему телу разносилось невиданное ранее тепло. То, как она уверенно дискутирует и чувствует себя королевой, возносило ее в моих глазах. Она была первой, в чьих глазах я никогда не видела намека на страх, даже в самых лютых конфликтах. Ксюша стала для меня героиней моего собственного романа. — Что тебя связывает с Юсуповой младшей? — спросила я у Эльвиры, когда мы вышли из школы и размеренным шагом направились к красной миниатюрной машине подруги. — Взаимный интерес, — рыжеволосая расплылась в улыбке. — Никогда прежде не встречала таких умных и заинтересованных особ. — Она несовершеннолетняя, — напомнила я видя, как горят глаза подруги, — помни об этом. — О чем ты, Панова? Кира безусловно нравится мне, но она юна для меня. Мне приятно с ней поговорить, возможно, порой я даже флиртую с девчонкой, но дальше я заходить не собираюсь. — И правильно. Новогодняя ночь. Я накрываю на стол, когда слышу звон дверного звонка и радостный голос Эльвиры, которую впустил Антон. — Дарья Сергеевна, — проговорила она, пробираясь ко мне поступью княжны, — не будем сегодня проводить такой праздник в одиночестве. Мы ее коллеги, и поэтому должны быть рядом. — Это неправильно, — через какое-то время проговорила я, когда мы поднимались по лестнице на второй этаж, — нельзя приходить без приглашения. Меня переполняли эмоции, когда я увидела ее в гостях у Дарьи. Она как и всегда была невероятно красива. Ее глаза такие же холодные, но что-то глубоко в них подсказывало мне, что она несчастна. Когда, подсев ко мне, она сделала мне комплимент по поводу моего платья, я думала, что потеряю рассудок если еще раз услышу из таких манящих уст подобные слова в мой адрес. Но стоило ей коснуться практически невесомо одними лишь кончиками пальцев моей руки, покоившейся на столе, я забыла, что значит дышать. — Вы не любите тактильных контактов, насколько мне помнится. Ксюша смотрела на меня не моргая, и ее лицо как и всегда было без единой эмоции. Ничего не ответив на мои слова, она продолжала дарить мне тепло. В первый учебный день после каникул на собрании я уже заведомо знала, что Хватко ничего не скажет против Тихонова и Анохиной. Эти двое хорошо постарались, чтобы запугать невинную девушку. Я то и дело смотрела на черный силуэт возле окна. Ксюша внимательно следила за всем происходящим, и мне уже было очевидно, что ей прекрасно известно, что все происходящее – цирк. — Можете быть свободны, — проговорила я, когда вся процессия подошла к концу, и, посмотрев на Ксюшу, которая была темнее грозовой тучи, мысленно прокляла себя за трусость. — Какого черта вы им верите? — ее лицо исказилось от боли. Я плохо помню, что она говорила, но когда девушка вышла из кабинета, оставив меня один на один с Эльвирой, по моим щекам потекли слезы. — Я не могла иначе. — Могла, — отозвалась подруга и, не дав мне нужной поддержки, вышла из кабинета. За всю свою, можно сказать долгую, жизнь я никогда не испытывала таких сильных и искренних чувств, каких испытываю к этой девушке. Сорвавшись с места, я кинулась вслед за ней, потому что понимала, что не хочу терять ее из-за своих страхов. Она, вероятно, единственный человек во всем мире, ради которого я готова даже унизить свои чувства, бросаясь вслед за ней. Я понимала, что она тот человек, чье доверие очень сложно заполучить и, к сожалению, мне его никогда не добиться. Но даже несмотря на это, я унижалась, умоляла ее поговорить, потому что мне казалось, что если сейчас я ее отпущу, та невидимая грань между нами навсегда сотрется. И все, что я получила, это толчок в грудь и ее полный презрения взгляд. По моим щекам заструились слезы и я, прикусив губу дабы сдержать рвавшиеся наружу эмоции, направилась в школу. Произошедшее далее я помню как сон, когда девушка, обогнав меня, вышла из машины и, подойдя ко мне, поцеловала.

Конец POV