Far North

Я смутно помню какие мысли первее появились в моей голове, когда я дважды за свою жизнь открыла глаза в реанимационной палате. Ко мне никто не подходил и не говорил, что происходит, а я мысленно гадала, какая же травма привела меня не просто в больницу, а на реанимационную койку. После того, как меня перевели в общую палату, мой доктор Николай Сергеевич, приличного возраста мужчина, сообщил мне, что я получила не просто ушиб, как мне казалось, а перелом основания черепа. С его слов, эта травма считается довольно-таки тяжелой и на восстановление может уйти до месяца, к чему я, если честно, была совершенно не готова. К сожалению, из-за бушующей в стране пандемии, которая не обошла стороной и такой маленький по численности населения городок, в больницах был введен строгий карантин, поэтому я осталась одна, наедине со своими мыслями на долгие для меня две недели. Единственным моим развлечением было окно, рядом с которым находилась моя жесткая кровать из далекого СССР. Первую неделю я строго соблюдала постельный режим, поэтому оно стало для меня спасением, чтобы не погрязнуть в своих думах. Есть в жизни такие моменты, которые нужно пройти в одиночку. Есть моменты, где нужно ставить точку и уходить, не оборачиваясь. А есть ситуации, когда сердце рвется от одиночества и хочется получить поддержку, но ее нет. Нет таких людей, которым было бы не плевать на мои чувства. За мое время пребывания в стационаре я получила «передачку» от Киры всего один раз. Она привезла мне вещи, которые, как она посчитала, могут понадобиться мне в больнице. Но этот поступок не оставил во мне теплых чувств, потому что в пакете не было даже клочка бумаги, где бы я получила послание от нее. Складывалось ощущение, что сестре просто плевать на меня. Разве так можно? Я регулярно, день изо дня видела, как моим соседкам по палате, а они были различного возраста,– от мала до велика, хотя бы раз в день поступали звонки. Кира знала, я более чем уверена, что знала, что мой второй телефон не остался в Москве. Он лежал в чемодане, потому что в этой «новой» для нас жизни я боялась смотреть на свою «старую». Ровно через две с половиной недели я, не выдержав, выпросила Николая Сергеевича выписать меня из стационара, позволив долечиться еще две недели дома. Он долго отказывался, но, увидев всю мою решимость, все-таки согласился, строго настрого порекомендовав мне проводить время в постели и как можно больше. Кое-как добралась и вошла в дом, ключ от которого находился под ковриком. Вероятно, Кира предполагала, что, вернувшись домой, я могу не застать ее. На удивление дома стоял порядок. Форточка на кухне была открыта, даря дому свежий зимний запах. Но стоило мне только пройтись по нашему небольшому дому, как я тут же отметила, что Кира явно не ночевала в нем. Ее домашние вещи, которые обычно висели на спинке стула, сейчас отсутствовали. Голова до сих пор кружилась, когда я, пересилив себя, встала на колени и вытащила из-под кровати черный кожаный чемодан. Вещи из него до сих пор были не разобраны, потому что они были бы не к месту в этой жизни. Аккуратно, дабы не навести беспорядок в чемодане, я достала с самого низу телефон последней модели, с замиранием сердца включив его. Его не могли прослушивать, потому что он был моим личным. Я никогда не назначала по нему деловые встречи и не общалась со своими сотрудниками. Да и номер его был только у самых близких для меня людей, одним из которых была Хронис. Пропущенных звонков именно от Ирэн было больше всего, и в сердце предательски защемило. Она всегда была той, кто ждет меня несмотря ни на что. После каждого заседания я, заходя в свой кабинет, видела ее улыбающееся лицо. Да, Хронис поступила ужасно, но ведь в ней говорила обида, и мне надо быть милосерднее и научиться прощать. Более чем уверена, что именно Ирэн примчалась бы ко мне даже на край света, стоило бы только попросить. Скорее, и просить бы не пришлось, узнай она, что я нахожусь в больнице. Я знаю, что она до сих пор искренне питает ко мне сильнейшие чувства, которые, к моему великому сожалению, я к ней утратила. Найдя в телефонной книге номер Киры, я, поднеся телефон к уху, стала, закипая, ожидать ее ответа. Не знаю почему именно сейчас я злюсь, ведь раньше я была только рада, когда она не донимала меня и жила своей жизнью. Но я сильно прикипела к ней после нашего побега из столицы, взяв на себя ответственность за сестру. — «Ксюша?» Я слышала испуг в голосе сестры. Вероятно, она не ожидала получить звонок с этого номера, поэтому и испытала ужас. — Я дома, — холодно, без эмоций проговорила я и, отключив телефон, поднялась на ноги, перебарывая в себе приступ тошноты. Поспешно приняв душ и переодевшись в спортивный костюм, который я позволяла себе носить лишь дома, посмотрела на свое отражение в зеркале, и мне стало противно от самой себя. На лице под глазами до сих пор оставался след в виде светло-синих синяков с красным оттенком. Да еще и этот мой уродский шрам теперь отвратительно сочетался с моим отечным от долгого лежания в постели лицом. Вернувшись в кровать, предварительно взяв с кухни снотворное, которое стало задолго до моего обвинения моим верным спутником жизни, накрылась с головой, отдаваясь во власть Морфею.

POV Кира

Утро началось с того, что я проснулась, услышав в соседней комнате звон будильника, который стал для меня чем-то родным за эти две с половиной недели. Каждое утро я просыпалась с мыслью, что сейчас увижу такую красивую и домашнюю Эльвиру Эдуардовну. Никогда бы не подумала, что такая грациозная и изысканная женщина может быть такой домашней. Утром меня ждал самый настоящий завтрак, а не тост с кофе, которыми обычно меня пичкает Ксюша из-за нехватки времени. Эльвира Эдуардовна готовила мне каждое утром омлет, когда сама предпочитала оставаться голодной, потому что у нее есть привычка не есть по утрам. Мне безумно сильно льстило, что женщина готова менять свои устои жизни ради какой-то навязавшейся соплячки. В школу и из школы мы добирались вместе, иногда предпочитая заезжать в магазин и думывая совместно над ужином. Каждый раз после школы я уединялась в гостиной за работой над домашними заданиями, а Эльвира Эдуардовна уходила в свою комнату, до самого вечера сидя за проверкой тетрадей. Когда у нее появлялось свободное время, она с радостью присоединялась ко мне, и мы вместе выполняли мои работы. Особенно приятным стало работать над английским, который она же мне и велела сделать. Около пяти вечера она, бросая все свои дела, шла на кухню готовить для нас ужин. Признаться честно, такой вкусной еды я в жизни не ела. Домашняя еда никогда не сравнится с едой из любого заведения, даже самого дорого. Ксюша никогда не умела готовить, и поэтому раньше вся еда в доме была заказана из ресторанов, а сейчас все чаще и чаще сестра покупала полуфабрикаты, потому что готовка никогда не была ее сильной стороной. За ужином мы постоянно разговаривали, и нашим разговорам как-то будто не было конца. Эльвира Эдуардовна стала единственной из всех девушек и женщин, каких я знала, лучшей. С ней я могла быть собой. Ее не смущал мой наивный характер, и вечно игривая улыбка на лице только радовала ее. Но такому счастью тоже приходит конец. Вернувшись со школы и сделав всю домашнюю работу, я пришла на кухню, где Эльвира Эдуардовна уже накрывала на стол. — Все сделала? — спросила женщина, облаченная в бежевое домашнее платье, которое было теплым. Присев на «свое» место, которое я успела оккупировать за проведенные в ее квартире две с половиной недели, я услышала звонок в дверь. — Сегодня пригласила Маргариту Валерьевну поужинать с нами, — ответила на мой вопросительный взгляд женщина, вытирая руки бумажным полотенцем, — Антон уехал со своими друзьями в соседний город на какой-то там концерт. — Здравствуйте, — смущенно поздоровалась я с директрисой, на лице которой уже какой день я видела потухнувший взгляд. — Уже здоровались, Кирюша, — да, Панова просто привязалась к этому прозвищу, которое мне дала Шмит. Усевшись за стул, который находился рядом с холодильником, гостья посмотрела на хозяйку. — Помнишь, что в конце месяца я буду ждать отчеты? — Больше никаких поблажек? — ставя на стол графин с компотом, спросила рыжеволосая и кинула на меня игривый взгляд. — Нет, — мне было не привычно видеть директрису без макияжа. В последнее время, смотря на нее, мне все чаще стало казаться, что она и правда выглядит на свой возраст. Макияж действительно молодит людей, и сейчас Панова этому доказательство. Под ее глазами пролегли синяки от хронической усталости. — Огонек, ты почему ничего себе не накладываешь? — дотрагиваясь до моей руки, спросила рыжеволосая, смотря мне в глаза. — Задумалась, — на моем лице появилась нежная улыбка, когда в глазах «любимой» учительницы я увидела ответные чувства. — Ничего не известно о Ксении Николаевне? — услышав вопрос директрисы, я невольно вздрогнула, отводя свой взгляд от глаз напротив. — Нет. После того как ее перевели в общую палату мы с Эльвирой Эдуардовной передали ей как мы посчитали, необходимые для нее вещи. К сожалению, в больнице посещения запрещены из-за бушующего в стране вируса. Но я более чем уверена, что если бы мне и разрешили прийти, Ксюша была бы против. Моя сестра не выносит, когда ее жалеют. Она сильная по характеру, поэтому моя поддержка будет ей только противна. — Не могу согласиться с вами, Кирюша. Людям, какой бы стержень в них не был, всегда нужна поддержка, — может, мне показалось, но она как будто хотела остудить мои мысли своими словами. — Вот и именно, людям, но не Ксюше. Она не привыкла, когда к ней проявляют заботу, и уж тем более жалость. Поверьте мне на слова, Маргарита Валерьевна, моя сестра не простой человек, — Ксюша холодная, бесчувственная и эгоистичная.— Никогда за свою жизнь я не видела от нее любви, и я более чем уверена, что никто не видел от нее такого чувства, потому что она создала себя такой, ибо всегда боялась своих пороков. Вы не подумайте, что я говорю плохо, потому что это не так, просто я всю жизнь считала Ксюшу закрытым и не умеющим любить человеком. Но даже если все на самом деле так, я всегда буду любить свою сестру больше чем кого-либо, потому что она мой единственный родной человек, давшая мне все, о чем я только мечтала. — Так почему же тогда вы не можете пробиться через ее барьер и навестить ее в больнице, конечно если вам этого хочется, — нападение? — Рит, Кира только что сказала, что посещения в больнице запрещены. — Запрещены, и я не спорю. Но ведь есть много других способов показать своей сестре, что вы ее ждете. Просто представьте, Кира, как ей сейчас тяжело находиться одной, запертой в четырех стенах, без поддержки. — Ксюше не тяжело, — я посмотрела на Эльвиру, которая вновь взяла меня за руку, тем самым высказывая мне свою поддержку. — Она любит одиночество, оно доставляет ей такое наслаждение, какое вы даже себе представить не можете. Моя сестра не нуждается в поддержке, и я говорю это потому, что знаю ее всю свою жизнь. — А я считаю иначе, — Панова начинала действовать мне на нервы. — Ну так езжайте и поддержите ее, — мой голос сорвался, а на глаза выступили слезы обиды, — только учтите, что она даже слушать вас не будет, потому что ей никто не нужен кроме себя самой. Панова уже собиралась что-то мне ответить, когда мой телефон, лежавший на столе, завибрировал. — Да быть не может, — прошептала я, смотря на знакомые цифры и фотографию сестры, облаченной в парадную форму. Прежде чем ответить я увидела взгляд директрисы, который был устремлен на фотографию звонившего. Мысленно отругав себя за то, что она увидела Ксюшу в форме с тем самым ее фирменным каменным лицом, я поспешно поднесла телефон к уху. Услышав надломленный голос сестры, которая произнесла всего два слова и сбросила, по моим щекам заструились слезы. — Она дома, — прошептала я и почувствовала, как теплые руки Эльвиры Эдуардовны обнимают меня, позволяя почувствовать ее тепло. Все происходило так быстро, что я осознала, что нахожусь рядом с домом только когда Эльвира Эдуардовна припарковала свою машину рядом с нашим домом, где уже стоял черный мерседес сестры, который еще пару дней назад припарковала к дому Дарья Сергеевна. — Мы, наверное, не будем заходить, — произнесла Панова, сидевшая на переднем сиденье и смотревшая на дом, в котором не горел свет. — Нет, — не знаю почему, но я не могла зайти в дом одна, — пожалуйста, пойдем вместе, и мы угостим вас чаем. Тем более, я более чем уверена, что Ксюша не сможет остаться в долгу за проявленную вами, Эльвира Эдуардовна, заботу по отношению ко мне. — Хорошо, — рыжеволосая улыбнулась мне, смотря в зеркало заднего вида, — ты смогла нас уговорить. Прежде чем я вышла из машины, успела заметить, как Эльвира похлопала Панову по руке. Достала из рюкзака приличную связку ключей, где так же были ключи от нашей квартиры и загородного дома, которые на данный момент были арестованы. В доме было очень тихо и темно, и поэтому, пройдя в прихожую, я зажгла свет, бросая взгляд на любимые кроссовки сестры, который сейчас стояли на этажерке. Пригласив женщин пройти на кухню, сама я пошла в комнату, вид на которую был прекрасно открыт из кухни, и поэтому я мысленно поругала себя за то, что, возможно, Ксюше будет неприятно, если кто-то увидит ее сонной. — Ксюш, — не зажигая света, чтобы никто кроме меня не увидел сестру, я нежно погладила ее по плечу. — Прости, — услышала я ее ответ спустя пару секунд, — я не в силах с тобой говорить. Просто сделай вид, что меня здесь нет. — У нас гости, — растерянно проговорила я, смотря на то, как сестра, скинув со своего лица одеяло, грозно смотрит в мои глаза, не обращая внимания на темноту. И, не дав ей шанса что-то мне ответить, я зажгла свет в комнате, заполняя ее теплом. Взглянув на сестру, которая, сев в кровати, посмотрела на меня, мне стало не по себе. Под ее глазами до сих пор остались синяки, правда теперь не было того ужасного отека. Шрам на ее лице сейчас по-особенному выделялся, контрастируя с игрой красок гематом. Ее волосы были собраны в неровный хвост, чем выдавал ее паршивое состояние. Сейчас она не была той эгоистичной, холодной Ксюшей, передо мной сидела сломленная, с болью в глазах, сестра. Никогда прежде я не видела ее такой слабой, какой она сейчас предстала предо мной. Я вышла на кухню и с тяжелым сердцем посмотрела на Эльвиру Эдуардовну, которая заваривала чай. Панова стояла возле окна спиной ко мне, и поэтому никто из них сейчас не видел того, какая боль от осознания беспомощности сестры стояла в моих глазах. Директриса была права, когда говорила, что каждому человеку нужна поддержка, и сейчас я понимала, как больно сделала Ксюше. — Разбудила? — спросила меня Эльвира, разливая в кружки чай и вскоре садясь со мной рядом за стол. — Да, — кротко. Я вздрогнула, когда услышала шаги за своей спиной и, обернувшись, посмотрела на сестру, которая, скрестив руки, стояла в центре кухни, смотря на незваных гостей. — Не ожидала, что у нас сегодня будут гости, — в ее голосе не было холода и глаза сейчас не метали молнии в сторону присутствующих. Сейчас Ксюша напомнила мне нашу мать, которая выглядела так же после ссоры с отцом. Она хоть и пыталась своим голосом заставить женщин чувствовать себя виноватыми, но у нее это явно не получилось. Я видела, с каким трудом стоит на ногах, опираясь об стену, дабы удержать себя на ногах, просверливая дыру в полу, а не в глазах своей жертвы. Ее черный спортивный костюм сейчас неприятно контрастировал с бледностью ее кожи. Смотря на сестру, мне стало жалко ее так сильно, что я ощутила, как мои глаза вновь наполняются слезами. — Ксения Николаевна, — услышав голос Пановой, я перевела взгляд на нее, и моему удивлению не было предела, когда я следила за тем, как женщина ровной походкой направляется к моей сестре, останавливаясь от нее буквально в одном шаге. — Что? — Вы простите, что мы вот так пришли без приглашения, — я посмотрела на Шмит, когда увидела, как Панова приобняла сестру за талию. — Ничего, — отвечает Ксюша и не препятствует этому контакту. — С тобой все хорошо? — смотря в глаза сестры, серьезным тоном спросила я. — Да, — отвечает даже не смотря в мою сторону. Я не стала скрывать свою ревность, когда увидела, как Панова дотронулась до лица Ксюши, проведя по ее щеке пальцами, касаясь шрама и синяков под глазами. Не выдержав, я подошла к сестре и крепко обняла ее за талию, тут же услышав ее вздох. — Что ты делаешь? — спросила девушка даже не попытавшись обнять меня в ответ. — Я скучала по тебе, — прижавшись к сестре всем телом, с облегчением выдохнула, когда Панова, грустно улыбнувшись Ксюше, отошла в окну. — Ясно. — Ксюша, присаживайтесь за стол, — предложила Эльвира, замечая слезы, стоящие в моих глазах, — выпьем чаю. Эльвира Эдуардовна рассказывала Ксюше о том, как мы вдвоем проводили время, и вместо того, чтобы увидеть на лице сестры хоть какую-то положительную эмоцию, я видела скуку. Она сидела, откинувшись на спинку стула, скрестив на груди руки и смотря в пол. Никогда раньше она не опускала так свои глаза в присутствии людей. Никогда не показывала свою слабость. Никогда не заставляла людей себя жалеть. Никогда не сидела бы вот так. Она бы никогда не была той, кем является сейчас. Сейчас я видела, как она утратила огонь в своем сердце, и просто сдалась, догорая. — Спасибо, Эльвира Эдуардовна, — она поблагодарила Шмит. Ну не может это быть моя Ксюша. Я сидела и давила в себе слезы, смотря на человека, который сломался окончательно. — Так бы поступил любой на моем месте, — рыжеволосая улыбнулась моей сестре. — Как вы себя чувствуете? — Не очень хорошо, — да не может быть! Чтобы Ксюша кому-то сказала, что ей хреново?, да никогда. Я посмотрела на Панову, которая сидела рядом с сестрой, то и дело поднимая свой взгляд от пола и смотря на Ксюшу. Так не смотрят на людей, которые тебе не интересны. Более чем уверена, что Ксюша видит этот взгляд, но продолжает делать вид как будто ничего не происходит. — Все еще болит? — вдруг спросила директриса, теперь в открытую рассматривая лицо сестры. — Нет, но общее состояние отвратительное, — сказала темноволосая девушка и посмотрела на женщину, сидевшую рядом с ней. — Ксюш, тебе лучше пойти прилечь, — посоветовала я, дабы поскорее закончить со всем этим. — Думаешь? — она посмотрела на меня с вызовом. — Нет что ли? — мой голос дрогнул, когда сестра посмотрела на меня с укором. — Ну раз ты этого хочешь, то пойду прилягу, — поднявшись и попрощавшись с гостями, Ксюша ушла в нашу комнату, хромая больше чем обычно. Шмит и Панова тоже не стали задерживаться, и уже у машины, когда директриса села в автомобиль, я вновь с радостью прильнула к учительнице. — Мне больно видеть твои слезы, огонек, — рыжеволосая отпрянула от меня и провела пальцами по моим щекам, утирая слезы. — Эльвира Эдуардовна, я буду очень скучать по нашим с вами вечерам, — больше всего на свете мне бы хотелось поцеловать ее. — Ничего не заканчивается, Кирюша, — учительница похлопала меня по попе, даря игривую улыбку. — Это значит, что мы сможем видеться вне школы? — Только если ты будешь хотеть моего внимания, — на ее лице расплылась искренняя улыбка. — Очень. — Заходи в дом, Кир, а то замерзнешь, — и, притянув к себе, учительница поцеловала меня в висок, в очередной раз похлопав меня по попе. — До завтра, — хлюпая носом, попрощалась я. — До завтра, моя нежная девочка, — и, подарив мне грустную улыбку, она направилась к красному автомобилю.

Конец POV

Стоило сестре войти, я посмотрела на нее со строгостью, которую подавляла в себе все это время. — Больше не приводи гостей в наш дом без моего разрешения, — попросила я. — Если ты еще не поняла, то Эльвира Эдуардовна стала мне очень близка, потому что заботилась обо мне все время твоего отсутствия. Я впервые за долгое время почувствовала что значит жить в заботе, ощущать любовь другого человека и быть счастливой. — Значит, жизнь со мной тебя счастливой не делает? — ее слова задели меня до глубины души, хоть я и не показала ей этого. — Перестань, Ксюш. Ты живешь со мной потому что понимаешь, что так надо. Твоя правильность заставила тебя взять меня к себе, а не отдать в приют. Раньше мне было намного легче, потому что я не видела тебя практически никогда. Считала, что ты любишь меня. Но сейчас, когда мы стали видеться чаще и ты постоянно дома, я понимаю какой обузой для тебя стала. — Не неси глупости, — строго. — Глупости? Почему какой-то левой женщине ты позволяешь себя касаться, когда мне даже обнять тебя нельзя в самые плохие и тяжелые для меня дни? — Кто сказал, что можно ей? — Издеваешься? У меня есть глаза и я вижу, как ты реагируешь на ее прикосновения. Почему ты не оттолкнула ее? Почему? Господи, ну почему я ее не оттолкнула? Ведь я должна была именно так и сделать. — Тише, — попросила я, массируя свои виски. — Ты должна понимать, что главное место в моем сердце принадлежит тебе, Кира Николаевна. У меня нет никого ближе тебя. — Тогда почему ты отталкиваешь меня? — Не отталкиваю, — и, выбравшись из одеяла, я, встав с кровати, подошла к плачущей белокурой девочке и крепко обняла ее за плечи, — я люблю тебя, малышка. После моих слов она заплакала еще сильнее. — Ты никогда не говорила мне этого с такой искренностью, — сестра подняла на меня глаза и запечатала поцелуй на моем подбородке. — Я тоже очень сильно люблю тебя, Ксения Николаевна. В больнице я успела расставить приоритеты и понять, что одиночество, к которому я стремилась, не та монета, о которой я мечтаю. Без поддержки любимых и важных для меня людей очень тяжело справиться с невзгодами. Мы проговорили еще около часа. И я впервые со времени моего выпуска из школы смеялась так долго, вспоминая все наши с Кирой нелепые ситуации. Именно сегодня я поняла, что счастье для меня — это семья, а не работа и стремления подняться по карьерой лестнице. Вечером следующего дня к нам с Кирой в гости приехала Дарья Сергеевна с полным пакетом гостинцев. На ней не было лица и поэтому, как только она вошла в дом, я обняла ее, получив в ответ удивленный взгляд. Мы проговорили до самой ночи. Даша рассказывала мне о последних днях своего родного человека, о том, как прошли похороны и о своем возвращении домой. Я же рассказала ей о своей версии кто мог на меня напасть. Нам обеим было очевидно, что этот подлый поступок совершил Тихонов. — Он еще получит по заслугам, — проговорила Даша, отпивая чай из кружки. — Еще как получит. Благо я быстро восстанавливаюсь, и ему еще предстоит узнать какого это – быть со мной в контрах. Когда время на часах перевалило за полночь и Кира уже давно видела девятый сон, я, игнорируя все наставления врача, поспешно оделась, и мы с Дашей вместе вышли на улицу. Я не могла отпустить ее домой одну, да и оставить у себя не могла, так как свободной кровати у нас дома не было. Сев за руль, я ликовала от ощущения комфорта, которое дарил мне мой автомобиль. Отрегулировав сиденье, руль и зеркало под себя, я улыбнулась от того, что снова могу сесть за руль. — Скучала? — Очень. Я помню свой первый автомобиль, который приобрела после года работы. Тот маленький форд на всю жизнь останется в моей памяти как первая машина, но она никогда не сравнится с моим нынешним автомобилем. К его выбору я подходила очень долго, советуясь с Артуром, который к тому времени сменил уже не один автомобиль и прекрасно, на мой взгляд, разбирался в комфорте. Мы даже над номерами постарались, чтобы они были соответствующими данной машине. — Так не хочется расставаться, — грустно протянула девушка, когда мы остановились напротив ее дома. Я кинула беглый взгляд на окна Пановой, в которых, к моему удивлению, горел свет, хотя время уже было позднее, и уже сегодня придется рано вставать на работу. На моем лице начинала появляться неловкая улыбка при осознании того, что фары автомобиля светят прямо в ее окна. — Не хочется, — на эмоциях ответила я и, посмотрев в окно директрисы, не смогла выдохнуть, когда она, приподняв тюль, посмотрела прямо мне в глаза. — Панова смотрит, — проследив за моим взглядом, без эмоций проговорила девушка и сделала жест рукой. Долго у окна она не задержалась. — Заезжай завтра, если захочешь, — предложила я, когда девушка открыла дверь. — Буду только рада, — лицо осветилось от улыбки, — ты правда хорошо себя чувствуешь? — Все нормально, — соврала я и, проследив за тем, как она направляется к подъезду, мысленно поблагодарила вселенную за такую хорошую подругу. Постояв еще пару минут, я уже собиралась отъезжать, когда подъездная дверь распахнулась и, кутаясь в теплое длинное пальто, ко мне направлялась Панова. Подойдя к моей двери, она постучала по окну, призывая меня его опустить, но вместо этого я вышла наружу. — Уже поздно, — сухо, но все же сказала я. — Необдуманно с вашей стороны, Ксения, выходить на улицу после перенесенной вами травмы, да и к тому же садится за руль, — она впервые за столько времени смотрела мне в глаза, не боясь. — Вы волнуетесь? — Господи, ну что я несу? Я видела, как она дрожит от северного холода, как ее волосы красиво развиваются под порывами ветра. В ее глазах скопились слезы, и губы так манили меня, что я с трудом держала себя в руках, пытаясь не смотреть на их притягивающие изгибы. — Это сделал с тобой Тихонов? — проигнорировав мой вопрос, бесстрастно задала свой. Ее губы дрожали, впрочем, как и вся она. — Вам холодно? — Ксения, пожалуйста, не уходите от темы. Я спросила, с вами это сделал Тихонов? Как же она красива. Сегодня на ее лице не было и намека на косметику, и от этого она стала еще более привлекательной. — Не понимаю, о чем вы, — не сдержавшись, я улыбнулась. Мне было стыдно стоять перед ней с таким лицом. Представляю, какое отвращение один только мой вид сейчас может вызвать у человека. — Ксюша, — завелась. — Слушаю вас, — облокотившись спиной об машину, я пристально смотрела в ее глаза, и под этим напором она вновь сдалась, опустив глаза в пол. — Я же знаю, что это он. Просто чтобы я смогла хотя бы что-то предпринять, вы должны сказать мне правду. — Какую правду вы хотите знать? — ложь сейчас пойдет на пользу не только Тихонову, но и мне самой. — Вы же никогда не боялись говорить правду, так скажите мне, что произошло? — Все не так, как вы думаете, Маргарита Валерьевна, — я сделала шаг ей навстречу, оттолкнувшись от машины, и провела своими горячими пальцами по ее холодной щеке. — К сожалению, у нас на крыльце вместо ступенек горка изо льда. Я не устояла и поэтому поцеловалась с одним из ледяных бугров. — За дуру меня сейчас держите? — и вот первая слеза покатилась по ее щеке. У меня сердце сжалось от того, что она меня жалеет. Ненавижу, когда люди питают ко мне жалость. Первой мыслью было сесть в машину и уехать, оставив ее одну. Но, с другой стороны, отчего-то стало не по себе, потому что я понимала, что ей и жалеть то меня не за что. — Только плакать не надо, — получилось как-то жестко. Я смотрела на ее посиневшие от холода уста, которые, не переставая, манили меня. — Почему вы просто не можете сказать мне правду? — и, к моему сожалению, ее голос сорвался. — Я готова вызвать Тихонова и его мать на ковер, дело может дойти до ПДН, если вы сейчас же скажете мне всю правду. Сказать правду и огрести самой? Я под следствием, и не собираюсь еще сильнее портить свою репутацию. Мне не нужно, чтобы дело с несовершеннолетним ложилось на мое сверху. Обхватив ее лицо ладонями, я заставила женщину посмотреть на меня. — Вы и так уже знаете правду, — прошептала я. Отдавая отчет своим действиям, я наклонилась и накрыла такие манящие уста своими. Впервые по собственной воле я поддалась такому греховному искушению и больше не противилась этим манящим чувствам. Я не замечала ни холода, ни мигающего фонаря, который действовал ранее мне на нервы, потому что на душе у меня сейчас было очень тепло. Услышав ее тихий стон, я обхватила правой рукой ее талию, притягивая ближе и зарываясь второй рукой в ее волосы, углубляя поцелуй. Из нежного касания губ поцелуй медленно перерос во властный, даже можно сказать грубый. Ее дыхание, такое горячее, обжигало мою кожу, нагло и беспринципно сводя меня с ума. Стоило Пановой повторно издать стон, как мой язык вторгся в ее рот. Пройдясь стремительно по зубам, оплела ее язык своим, почувствовав, как ее тело задрожало и, развернувшись вместе с ней, вжала ее в машину, дабы предоставить опору. Она нежно касалась моего лица, поглаживая мой шрам и зарываясь в волосы свободной рукой. — Мне, — оторвавшись от моих губ, прошептала взволнованная и разгоряченная женщина, — пора идти. — И правда пора, — посмотрев на ее покрасневшее лицо, я отступила, давай ей шанс убежать. Только когда я села в машину и поехала в сторону дома, я осознала все, что только что произошло. Я как будто лишилась рассудка, позволяя себе такую вольность. Но даже получив этот поцелуй, меня не перестало тянуть к ней. Наоборот, я захотела, чтобы она стала всецело моей. Никто не дарил мне такой ласки, как это делает Панова тем самым влюбляя меня в себя.