Far North

По традиции поговорив с Ирэн перед сном, я со спокойной душой отправилась спать. Но этой ночью сон долго не приходил ко мне, потому что мое сердце разрывалось между двумя людьми. Нет, я не любила Хронис, но меня продолжало тянуть к ней. Мне было необходимо получить ее одобрение, чтобы быть спокойной. Я не смогу окончательно окунуться в свои чувства, если она не примет мою любовь к другой.

Октябрь 2018.

Теплая, приятная атмосфера царила в светлом салоне машины Хронис, когда мы отдалялись от колонии строго режима. За окном была пасмурная, неприглядная погода, которая навевала грусть. Сидя на пассажирском сиденье, я то и дело смотрела на навигатор, цель которого была намечена на придорожный мотель в ста километрах от колонии. — Не чувствуешь себя отвратительно? — осторожно спросила у меня подруга, не отрывая взгляда от дороги. — А должна? — Мне было не совсем комфортно сегодня смотреть в глаза тех осужденных, которым благодаря мне был вынесен пожизненный приговор лишения свободы, — я посмотрела на темноволосую девушку, которая сейчас сидела слегка ссутулившись и ослабив темно-синий галстук на своей шее. — Другой меры наказания для них было бы слишком мало, — холодно отозвалась я, мысленно ругая Ирэн за проявленную слабость. — Эти люди насильники и убийцы, и я ума не приложу, как ты можешь сейчас проявлять к ним жалость. — Это не жалость, Ксюша. Пожизненное заключение это самая строгая мера пресечения, и у этих заключенных больше нет никаких желаний. Они всю жизнь вынуждены будут жить по свистку. — Не хочу слушать этот сопливый вздор, — сняв пиджак, аккуратно положила его на заднее сиденье, оставшись в голубой рубашке и темно-синим галстуке. — Все, я молчу, — и, прикоснувшись к моей руке, она несильно ее сжала. Я не успела никак отреагировать, потому что стоило мне только понять, что она держит меня за руку, как ее рука тут же возвратилась к рулю. До мотеля мы доехали в полном молчании. Лишь заселившись в комнату, где стояли две раздельных кровати, я, переодевшись в свободную одежду, легла в кровать, проигнорировав душ. — Завтра последний день нашей командировки, — выходя из душа в одном полотенце, с досадой произнесла темноволосая. Мне нравилось до безумия смотреть на ее красивое тело. Я никогда не видела ее полностью обнаженной, но в полотенцах мне удавалось посмотреть на нее. Ирэн была длинноногой, хорошо сложенной красавицей, и мне порой было искренне непонятно, как она могла выбрать меня среди миллиарда других девушек. — Никогда бы не подумала, что я поеду с тобой в одну командировку, — с улыбкой на губах, присаживаясь перед зеркалом, проговорила девушка. — Почему? — все так же лежа на кровати, спросила я, следя за тем, как подруга, взяв расческу, начала аккуратно расчесывать свои длинные влажные волосы. — Ты уже одной ногой стоишь у повышения, а я все так же остаюсь рядовым прокурором, — ответила коллега, — да и судов у тебя за плечами втрое больше, чем у меня. — Зато пожизненные приговоры есть и в твоей биографии тоже, — напомнила я суть нашего приезда в довольно-таки известную колонию. — Есть, — повернувшись ко мне, она лукаво улыбнулась, — представляю, как бы взъелся Артурчик, узнай что мы с тобой проводим время вместе. — Если бы это был отпуск, то, вероятно, мы бы столкнулись с его негодованием. Но, поверь, здесь ему будет скорее не до веселья, ведь он понимает, что мы здесь не отдыхаем, а проводим беседы с пожизненно заключенными, которые к нам питают исключительно негативные мысли. — Но ведь это только в колонии мы находимся в стрессе, — поднявшись, девушка медленной кошачьей походкой подошла к моей кровати, останавливаясь в шаге от нее, — в свободное время мы можем наслаждаться друг другом. Я прикрыла глаза, стоило ей отпустить полотенце и, отвернувшись от подруги, я легла к ней спиной, так и не открыв своих глаз. — Здесь нет никого кроме нас, поэтому ты можешь хотя бы сегодня не притворятся, что питаешь ко мне исключительно дружеские чувства, — я почувствовала, как она, присев на кровать, стала нежно гладить меня по руке, — давай поможем друг другу справиться со стрессом. — Иди на свою кровать, — строго попросила я, игнорируя ее прикосновения к моему телу. — Да хватит, Ксюш, — она прилегла рядом со мной, прижимаясь ко мне всем телом, — я же знаю о твоих чувствах и вижу, как ты на меня смотришь. — Как же ты до сих пор понять не можешь, что я никогда не изменю себе? Я до сих пор помню ту фразу, которая поставила преграду в наших с Ирэн отношениях. Именно поэтому я так сильно раздосадована сейчас, потому что предала себя не ради Хронис, с которой знакома большую часть своей жизни, а ради той, которую знаю всего полгода. На следующий день после шестого урока я вместо того, чтобы отправиться домой, ушла в спортивный зал к Даше, которая попросила меня посидеть с ней пока она займется подготовкой к субботним веселым стартам, которые будут проходить между старшеклассниками. — Как дела с Пановой? — спросила меня учительница физкультуры, когда я, опустившись на лавку темно-зеленого цвета, стала внимательно следить за тем, как она переносит мячи в корзины. — Вчера я заезжала за Кирой, — никогда бы раньше я ни с кем не стала бы делиться информацией о своей личной жизни, — и решила зайти в гости к Маргарите Валерьевне. — Ты серьезно сейчас? — кинув мяч в корзину возле стены, спросила блондинка. — Более чем. Панова открыла мне дверь и мы с ней обнялись, — ну да, обнимались мы. Я заметила, как округлились глаза подруги, и не смогла сдержать лезшую на лицо улыбку. — И она не была против? — Мне казалось, она и сама была не против. Потом пришел домой Антон и нам пришлось соврать, что я заходила за отчетами. — Какими, позволь узнать? — девушка усмехнулась. — Как сказала Панова, — на душе стало приятно от воспоминаний, — семестровыми. — Что с тобой сегодня? — останавливаясь в середине зала, спросила блондинка. — Не понимаю, о чем ты. — Ты светишься от счастья, или мне это просто кажется? — и, не дав мне ничего ответить, девушка искренне засмеялась. — Никогда бы в своей жизни не подумала, что кто-то сможет обратить внимание на Панову. — Замолчи, — крикнула я, — она шикарная. — Просто ты фрукт явно не из ее окружения, — подруга подошла и села рядом со мной, — по ней ведь даже не скажешь, что она девушек любить может. Сложно мне поверить, что такая как наша Маргарита Валерьевна будет с девчонкой отношения строить. — Мне показалось, или ты хотела сказать "со мной"? — Естественно с тобой. Ты же, Ксюш, холодный булыжник без эмоций, и я не понимаю, чем ты так сильно привлекла ее внимание. Панова не та женщина, которая потерпит к себе неуважение, а ты ей сполна его преподнесла за время своего пребывания в школе. — Мои флюиды очень сильны в работе по завоеванию Пановой. — Знаешь, вы смогли найти свое счастье в такие темные для каждой из вас времена потому что тепло все еще нежится в ваших сердцах. Мне от чего-то стало невыносимо грустно и, посмотрев на подругу, я одобрительно кивнула головой в знак согласия. — Зато теперь мне будет невыносимо сложно отпустить ее, — я пыталась не думать о моменте, когда мне предстоит покинуть это место, ставшее для меня таким родным. — Но ведь ты обязательно вернешься к нам, Ксюш? — Я не уверена, что моя защита будет сильнее стороны обвинителя, — опустив голову, я прикрыла лицо руками, тяжело вздохнув, — мне так обидно терять то счастье, которое я смогла обрести, потеряв свой смысл жизни. Всегда думала, что работа – это вся моя жизнь, и тем самым я себя погубила. — Не думай о плохом, — теплая рука подруги опустилась на мою спину, — я верю, что тебя оправдают, и вы с Кирой вернетесь к нам. — Мне бы искренне хотелось этого, но профессионально я понимаю в какой яме сейчас нахожусь. — Ведь главное вера в победу, Ксюш. — Я буду верить, — только почему-то поверить мне в это очень и очень сложно. — Ты не собираешься рассказать ей о себе? — осторожно спросила девушка. Собираюсь ли я вообще кому-то говорить о себе? Нет. Никто кроме Даши не узнает о моем прошлом, потому что узнай они, я получу еще один удар. — Нет. — Но почему? Не лучше ли будет, если она будет знать, куда ты уезжаешь? — Не дави на меня, Даша, — попросила я, сильно сжимая разболевшееся колено, — я сказала свое последнее слово. Панова и никто другой никогда не узнают обо мне из моих уст, потому что я не собираюсь слышать жалость со стороны одних и насмешки с другой стороны. — Только подумай, Ксюш, что узнать о твоей личности не составит труда. Узнай хоть один человек твою фамилию, они найдут всю нужную информацию, — она была права. — Мы же не в допотопном мире живем, и я более уверена, что как только начнется суд над тобой, об этом будут твердить все новостные программы. Если раньше тебя не замечали по новостям, то это только потому, что мы тебя не знали. Более чем уверена, если даже мельком кто-то увидит твою физиономию на экране, вся твоя прошлая жизнь в миг разлетится по школе. — Ну и пусть, — уж лучше так, чем узнай кто-то такую нелицеприятную информацию от меня. — Представь, что почувствует Панова, когда узнает такую информацию из новостей, а не из твоих уст. — Мне плевать, — и вновь холод. — Я все сказала по этому поводу, Даша. Пусть даже весь мир перевернется, я никому о себе не расскажу. — Знаешь, я не хотела тебе говорить. Но когда ты только приехала в школу и я впервые увидела тебя в учительской, уже тогда твое лицо казалось мне смутно знакомым. После того, как ты открылась мне, и я смотрела вместе с тобой новости, я вспомнила, что не единожды видела, как ты давала резюме по каждому нашумевшему делу. Не думаешь, что кто-то уже знает о тебе, просто молчит, боясь тебя задеть? Я и сама прекрасно понимала, что мое лицо известно каждому, кто хоть раз в жизни смотрел новостные программы. — Да и пусть, — я поднялась, — главное, что они не услышат этого от меня. — Но почему? — Я не собираюсь давить на жалость, — прикрикнула я, — вот почему. — Ты неправильно все понимаешь, — блондинка встала и, подойдя ко мне, обняла за плечи, прижимая меня к себе. — Будь я на месте Маргариты Валерьевны, я бы никогда не простила тебе молчание. — Ей и не надо будет прощать меня, потому что она меня больше никогда не увидит, — я почувствовала, как белокурая девица всхлипнула. — Ты плачешь? — Почему я переживаю за ваши отношения больше, чем за свою нескладывающуюся жизнь? — Перестань, — прервав наши объятия, я посмотрела в глаза подруги, которые были наполнены слезами. — Ты так спокойно обо всем говоришь, как будто тебе искренне плевать, что ты можешь оказаться в колонии и провести там всю свою молодость, оставив свою любовь в неведении. — Она не останется в неведении, — спокойно произнесла я, — безусловно, насчет новостей ты была права, и Маргарита Валерьевна увидит репортаж обо мне, поэтому так будет даже лучше, ведь не каждый захочет иметь какие-то счета с преступницей. — Прекрати себя унижать, — взмолила подруга, — ты не сделала ничего, чтобы тебя осудили. — Спасибо, что веришь мне, — не сдержавшись, крепко обняла ее. Подготовив все необходимое снаряжение на завтрашние «веселые старты», мы решили заехать купить бутылочку красного и неспешно распить ее у Дарьи. — Из закуски сыр и горький шоколад, — выставляя на стол из маленького холодильника тарелку с сыром и плитку шоколада, проговорила подруга. — Надо было купить еще чего-нибудь, — проговорила я, открывая бутылку с полусухим. — Купили бы, если б не твое нытье, что нас может кто-то увидеть, — кольнула меня в сердце подруга. — Там пол школы в очереди за чипсами стояли, — отозвалась я и, открыв бутылку, поставила ее в центр небольшого стола. — Не хватало мне еще свою репутацию портить. — Кира до дома без приключений добралась? — спросила меня коллега, стоило ей кинуть взгляд на моей телефон, который я положила на стол. — Она сегодня вновь с Эльвиркой позаниматься отпросилась, — эти ее занятия со Шмит мне не особо и нравились, но идти против желаний сестры я на данный момент не особо то и хотела. — Может я не в свое дело лезу, но хочу, чтобы ты знала, что Эльвира Эдуардовна мужчинам девушек предпочитает. — Лесбиянка значит? — в миг осушив бокал, я нервно усмехнулась. — Да, — осторожно ответила подруга, — и даже не скрывает своей принадлежности к ЛГБТ сообществу. — Кто ж ее блять к обучению детей допустил? — я начинала заводиться, несмотря на то, что еще пока была трезва. Сама я себя к лесбиянству не относила и считала это аморальным, забывая о том, что сама всю свою жизнь обращала внимание исключительно на свой пол. — Мне вот интересно стало, они там английским занимаются или чем-то более увлекательным, — холод прорезал мой голос. — И зачем я только тебе это сказала, — раздосадовано проговорила блондинка. — Наоборот, ты сделала все правильно, — поднявшись, я кинула на нее взгляд, — ты со мной или мне наведаться в гости к нашей Эльвирке самой? — Стоп, — поспешно поднявшись, она перегородила мне путь, — притормози коней. То, что я тебе сказала, еще не говорит о том, что Эльвира Эдуардовна обратила внимание на Киру. Она не та, кто будет совращать малолеток. — Думаешь, я не видела, как Шмит смотрит на Киру? — Она смотрит на нее так же, как и ты смотришь на Панову, — словестный удар по лицу. — Я не лесбиянка, — жестко. — Но тем не менее тебе нравится Панова, а она, как мне помнится, женщина. А ведь Даша говорит все верно. Кто тогда я, раз меня привлекают исключительно женщины? Я не хочу вешать на себя ярлык и бить себя в грудь, выступая за меньшее равенство. Я не отношу себя к лесбиянкам, потому что моя любовь к женщинам намного сильнее чем этот бесполезный ярлык. Кто вообще придумал такое название? — Да, — отозвалась я, — но я не лесбиянка. — А кто ты? — она задала вопрос очень серьезно. — Я человек, который испытывает чувство к другому человеку, — и, подойдя к столу, налила себе в бокал вина. Удивительно, насколько могут быть прекрасны люди. Я никогда раньше не уделяла время тому, чтобы узнать людей, окружающих меня на работе или в зале, ничего не знала о своих сотрудниках. Но сейчас, оглядываясь вокруг и изучая черты их лица, губы, глаза, как ветер играет волосами, я понимаю, как много в них жизни, они невероятно восхитительны. Я по-настоящему счастлива, что благодаря «новым» людям в своей жизни смогла переосмыслить себя и выбраться из капкана. — Жизнь слишком коротка, чтобы жить без чувств, — отпивая из своего бокала, проговорила Даша, — я когда-то отвергла человека, который любил меня, и сейчас, когда мне нужен рядом человек, мое одиночество мешает мне воспринимать кого-то нового. — Одиночество не всегда плохо, — вспоминая, как сильно я любила это ощущение, попыталась поддержать подругу, — ты всегда счастлива, потому что тебе не по кому убиваться. Вся твоя жизнь предоставлена лишь тебе одной. — Сильные слова, но не по мою честь. Мы проговорили так около двух часов, и когда на часах уже была половина шестого, и бутылка вина была допита, мы решили съездить за добавкой. Даша вздрогнула, когда мой телефон завибрировал. — Кто звонит? — с интересом в голосе спросила подруга. — Неизвестный номер, — первой моей мыслью было заблокировать телефон. — Не ответишь? Но я неожиданно вспомнила, что дала номер Пановой без ее ответного жеста. — Слушаю, — натянув голос до максимальной строгости, произнесла я. — Это Маргарита Валерьевна, — стоило мне только услышать ее ставший таким родным голос, как на моем лице тут же появилась улыбка, — твоя машина еще долго будет стоять под моими окнами? — Мешает? — я не совсем поняла, чем моя машина могла помешать ей, ведь ее окна всегда зашторены. — Нет, — отозвалась она и я поняла, что она улыбнулась, — просто думала, что ты захочешь зайти перед тем, как уехать от Дарьи Сергеевны, я полагаю. У меня сердце в пятки ушло, когда я осознала, что она хочет меня увидеть. — Мне можно зайти? — и, поймав раздосадованный и обиженный взгляд подруги, я усмехнулась. — Если хочешь, — услышала я ее нежный голос. — Тогда я сейчас спущусь, — ответила и, скинув, посмотрела на обиженную девушку. — Как так то? — она, скрестив на груди руки, подошла к окну. — Ты же понимаешь, что я не могла ей отказать, — подойдя к девушке, я по-дружески обняла ее за плечи. — Я вообще не могу ей ни в чем отказать. — Да ладно, Ксюш, я же все понимаю, — развернувшись ко мне, белокурая девушка нежно улыбнулась, — сейчас все свободное время ты должна проводить с ней, чтобы потом не сожалеть. Надев обувь и сняв с вешалки куртку, я, попрощавшись с Дашей, спустилась на первый этаж, остановившись около знакомой мне двери. Мои ладони предательски вспотели и, постучавшись, я ждала ответа как трусливый школьник, пришедший к своему учителю исправлять двойку. — Проходи, — открывая дверь, Панова пропустила меня внутрь. Она была все в том же костюме, в котором я сегодня видела ее в школе. К сожалению, у меня не представилось возможности поговорить с ней, но зато сейчас у меня появился такой шанс. — Антона дома нет? — спросила я, протягивая ей свою куртку, которую она тут же повесила в шкаф. — Он делает домашнее задание всегда вместе с Лилей и Катей Лушко у нее дома. Можешь не беспокоиться, он приходит домой около девяти часов вечера. — Ну ладно, — сняв обувь, я прошла вслед за ней в гостиную, где, сев на диван, я удивленно отметила, что она осталась стоять. Сама квартира была в точности такой же, как и у Дарьи. Гостиная Пановой была оформлена в серых тонах, что, если честно, неприятно действовало на меня. Кроме шкафов, полностью уставленных книгами, и телевизора больше ничего не было. — Я занимаюсь приготовлением ужина, — она нервно провела пальцами по своим бедрам, — думала, ты захочешь отужинать вместе. Никто никогда не готовил ужин лишь ради меня одной. Безусловно, моя мать всегда кормила нас и ее блюда всегда были очень вкусными, но для нее ее это скорее было обязанностью, чем желанием доставить удовольствие своей семье. Мне на душе стало так приятно, что Маргарита Валерьевна позвала меня, чтобы разделить со мной ужин. — Буду только рада, — и, набравшись смелости, улыбнулась, поймав ее нежный взгляд. — Если хочешь, можешь осмотреться, а я пока пойду на кухню. — Хорошо, — и вновь улыбка накрывает меня. Когда Панова улыбается мне, я таю как кусок льда. Господи, да я никогда бы в жизни не подумала, как приятно заставлять людей улыбаться. Особенно если улыбается тот, кому ты неосознанно начинаешь отдавать права на свою жизнь и сердце. Я нашла свой дом в ней! В гостиной было две двери и, войдя в ту, которая находилась справа у окна, я оказалась в светлой спальне. В центре комнаты стояла двуспальная кровать, опрятно застеленная темно-шоколадного цвета пледом. У окна, которое было плотно завешано шторами, стоял небольшой стол, и на нем находился старенький компьютер. Также здесь, как и в гостиной, был книжный шкаф, и, подойдя к нему, я внимательно стала изучать книги, авторы, которые мне были знакомы еще со школьной программы. Сборники стихов Ахматовой, Есенина, Северянина и многих других. Мне не трудно было догадаться, что я сейчас нахожусь там, где она проводит большую часть своего дня. Пробежавшись по комнате взглядом, единственная фотография, которую я увидела, это фото улыбающегося Антона. Выйдя из комнаты, я также наглухо прикрыла за собой дверь, проигнорировав другую, прекрасно понимая, что за ней будет комната Антона. Более чем уверена, что он бы не хотел моего присутствия в ней. Я вздрогнула, когда почувствовала, как моей ноги коснулось что-то теплое и, опустив глаза вниз, увидела довольно-таки упитанный комок шерсти. — И кто ты у нас такой? — взяв рыжего кота на руки, я усмехнулась от того, насколько он был полный. — Это Тяпа, — услышала я голос Пановой с кухни, — будь аккуратна, она у нас очень своенравная мадам. — Так ты у нас девчонка, — и, прижав пушок шерсти к себе, мысленно улыбнулась, что Тяпа была не против моих нежностей. Повозившись немного с кошкой, я грустью думала о своем любимом друге — Хантере. Мой пес всегда был моей опорой. До суда я обязана буду увидеть его, потому что он мне безумно дорог. Кира много не понимает, когда обвиняет меня в том, что мы оставили Хантера у Артура. Но я не могла взять его сюда с больным позвоночником и почками. У меня просто не было даже средств купить ему корм, не говоря уже о лекарствах, которые стоят неприлично дорого. Отпустив кота на свободу, я прошла на кухню, где Панова, стоя у плиты, обернулась ко мне и нежно улыбнулась. — Наигралась? — Да, — и, присев за стол, отметила про себя, что ей очень идет быть такой до одури домашней. Я нутром почувствовала, как она улыбнулась. На столе стояла вазочка с конфетами и, взяв одну, уже собиралась ее съесть, когда у меня вырвали сладость из рук. — Сейчас уже ужинать будем, — строго проговорила директриса и, отойдя от меня, выключила огонь на газовой плите. В моей жизни в последнее время происходит так много приятных вещей, и все потому, что я отказалась от негатива, который всю свою жизнь несла внутри себя. — Маргарита Валерьевна, — мне так нравилось наблюдать за ней, — я там у вас в комнате увидела сборники стихов. Может почитаете мне? Внутри меня как будто что-то перевернулось, когда она, повернувшись ко мне, посмотрела мне в глаза таким смущенным выражением лица. — Даже не знаю, — я слышала в ее голосе растерянность, граничащую со смущением. — Пожалуйста, — одна моя рука свободна лежала на столе, когда другая, в свою очередь, нервно потирала бедро, — просто представьте, что мы в школе и я ваша ученица. В ответ она улыбнулась. — Ладно, если ты хочешь, — смущение, — я почитаю для тебя. Как же приятно, когда любимый человек начинает переступать через свои внутренние границы ради другого человека. И, прервав наш зрительный контакт, она стала накрывать на стол, проигнорировав мое желание ей помочь. Я не могла отвести от нее своего взгляда. Никогда раньше я не чувствовала себя такой счастливой, как в этот самый момент. Хронис была моей любовью, но не первой. Первой и самой сильной любовью в моей жизни, которая смогла меня изменить, стала любовь к Пановой. — На ужин картошка, фаршированная сыром, запечённая в беконе, и оливье, — присев рядом со мной, проговорила женщина, — любимые блюда моего Антона. Вероятно, теперь эти блюда станут и моими любимыми. — Расскажите мне о себе, Ксюша, — попросила женщина, когда моя тарелка была наполнена благодаря ее стараниям. — Что рассказать? — очень боюсь этого вопроса. — Почему вы променяли столичную жизнь на нашу деревенскую? И что я должна ей ответить? Без сомнений, ей интересен мой ответ, в принципе, как и каждому в школе хочется это узнать. — Я столкнулась с трудностями, которые вынудили меня уехать из города, — как бы мне не хотелось солгать, но я не могла врать, смотря в ее глаза. — По работе или в личной жизни? — как же сейчас сильно горели ее глаза. — Моя личная жизнь началась с вами, Маргарита Валерьевна, — серьезно проговорила я, — до этого вся моя жизнь вертелась вокруг работы. Меня подставили и мне пришлось уехать из города, потому что я не хотела, чтобы Кира почувствовала на себе травлю сверстников. — Может это не мое дело, но как вас подставили? Она с такой добротой смотрела на меня, что мне стало даже как-то тошно. — Я не могу говорить об этом, — и опустила глаза в свою тарелку, потому что больше не в силах выдерживать ее взгляда. Почувствовав ее ладонь, которой она накрыла мою руку, я ощутила себя такой счастливой, понимая, что у меня есть поддержка. — Ничего страшного, Ксюша, я понимаю, — и, нежно погладив меня по руке, она убрала свою ладонь. — Спасибо. — Откуда у тебя шрам на лице? — вновь спросила женщина и я мысленно отругала себя, что вообще согласилась прийти. — На меня совершили наезд умышленно, — честно призналась я, — я вела дело, которое меня попросил взять другой прокурор. Там все было нечисто и у подсудимого были люди, которые не желали его ареста. Я же считала, что его надо посадить и рыла под него информацию, тем самым перейдя дорогу. — Из-за этого ты уехала? — подняв на нее глаза, я заметила, что Панова не смотрит в мою сторону, опустив взгляд в свою тарелку. — Да. — Ты такая смелая, — неожиданно проговорила женщина и вновь опустила свою горячую ладонь на мою холодную. — Ну я бы не сказала, — и на моем лице появилась улыбка. — Знаешь, я думаю о тебе все время, — честно проговорила женщина, — это глупо с моей стороны, потому что у меня уже не бальзаковский возраст, Ксюшенька, но я ничего не могу с собой поделать. — Мои мысли уже давно принадлежат вам, Маргарита Валерьевна, — что со мной делает это чувство? Скажи мне еще год назад, что я буду такое говорить женщине, я бы уничтожила того, кто сказал бы мне такой вброс. Пока мы ужинали, она рассказывала мне о структуре работы в школе и об общении с учениками. Весь мир останавливался, когда она говорила, и мне хотелось слушать только ее такой приятный нежный голос. Рядом с ней я становилась другой и, безусловно, в этом лишь ее заслуга. Я предлагала ей помощь, чтобы помыть посуду, но она любезно отправила меня в комнату, чтобы выбрать сборник стихов любого автора на свой вкус. Взяв первую попавшуюся книгу, я вернулась в гостиную, где Панова уже сидела на диване, призывая меня присесть рядом с ней. Вместо света сейчас горела настольная лампа, которая откидывала тень на ее красивое лицо. Шторы были плотно задернуты, что придавало уют атмосфере, царившей в данный момент. — Цветаева? — посмотрев на сборник, который я протянула ей, спросила на меня директриса. — Первый попавшийся в руки сборник, — сказала я и заметила ее легкую улыбку. — Я немного смущаюсь, — неловко призналась директриса, подняв на меня свой взгляд, — никогда прежде мне не приходилось читать стихи в такой обстановке. Панова нужна мне настолько сильно, что я не могу даже описать. Она заставляет меня не просто улыбаться, а счастливо смеяться, чаще, чем кто-либо другой, и рядом с ней я становлюсь лучше. — «Мне нравится, что Вы больны не мной…»

Мне нравится, что Вы больны не мной, Мне нравится, что я больна не Вами, Что никогда тяжелый шар земной Не уплывет под нашими ногами. Мне нравится, что можно быть смешной — Распущенной — и не играть словами, И не краснеть удушливой волной, Слегка соприкоснувшись рукавами.

Она сидела чуть поодаль от меня, слегка склонив голову к книге, но я видела, что она не читает, а рассказывает стих по памяти. Ее короткие волосы спадали на лицо, и я видела манящий изгиб ее губ.

Мне нравится еще, что Вы при мне Спокойно обнимаете другую, Не прочите мне в адовом огне Гореть за то, что я не Вас целую. Что имя нежное мое, мой нежный, не Упоминаете ни днем ни ночью — всуе… Что никогда в церковной тишине Не пропоют над нами: аллилуйя!

Я нуждаюсь в этой женщине настолько сильно, что без нее я забываю, что значит дышать. Господи, насколько же приятно осознавать, что она открывает душу сейчас лишь для меня одной.

Спасибо Вам и сердцем и рукой За то, что Вы меня — не зная сами! — Так любите: за мой ночной покой, За редкость встреч закатными часами, За наши не-гулянья под луной, За солнце не у нас над головами, За то, что Вы больны — увы! — не мной, За то, что я больна — увы! — не Вами.

— Не зря вы выбрали профессию учителя литературы, — произнесла я, когда она закончила, прикрывая томик, — вы говорите с прекрасным выражением. Я могу вам только позавидовать. — Благодарю, — и подняла на меня полный нежности взгляд. — Может, прочтете что-нибудь еще? — «Имя твое, птица в руке»

Имя твое — птица в руке, Имя твое — льдинка на языке. Одно-единственное движенье губ. Имя твое — пять букв. Мячик, пойманный на лету, Серебряный бубенец во рту.

«Имя твое пять букв», почему эта фраза сильно зацепила меня. И я видела, как она мимолетно подняла на меня свой полный нежности взгляд.

Камень, кинутый в тихий пруд, Всхлипнет так, как тебя зовут. В легком щелканье ночных копыт Громкое имя твое гремит. И назовет его нам в висок Звонко щелкающий курок.

Никогда раньше я не встречала человека так сильно любящего поэзию. Хоть Панова и делает вид, что читает, но я более чем уверена, что стихи идут из ее памяти, но никак не со страниц книг.

Имя твое — ах, нельзя! — Имя твое — поцелуй в глаза, В нежную стужу недвижных век. Имя твое — поцелуй в снег. Ключевой, ледяной, голубой глоток… С именем твоим — сон глубок.

Я смогла найти свой счастье в самое темное для меня время. И этому счастью скоро наступит конец. — Очень красиво, — протянула я. — Не хочешь выпить чаю? — спросила учительница, накидывая на свои плечи плед, который лежал на диване. Я тот человек, который не особо ласков по отношению к другим людям, а уж тем более нежен с окружающими, но Панова будит во мне это чувство. Она является олицетворением всей моей нежности. — Вы моя нежность, Маргарита Валерьевна. С ее появлением в моей жизни все для меня разделилось на «до» и «после». Я открываюсь с ней, благодаря Пановой я поняла, что такое любовь. — Ксюшенька, — она произнесла мое имя с таким трепетом. Поднявшись, я сделала ровно пару шагов и, сев рядом с ней, обхватила ее лицо двумя руками, жарко поцеловав такие манящие изгибы ее трепетных губ. Прежде чем я овладела своими мыслями, руки Пановой обвились вокруг моей шеи, и на меня нахлынула беспомощность, я осознала, что сдалась ей окончательно и навсегда. Я целовала ее губы с небывалой нежностью, и вскоре поцелуй стремительно перешел в страстный, заставивший Маргариту Валерьевну прижаться ко мне как к своему единственному спасению. Тело ее дрожало под моими руками, и я понимала, что это те ощущения, которые я могла познать и ранее, но лишь с ней я захотела открыться. — Не надо… прошу, — прошептала срывающимся голосом учительница, делая слабую попытку отвернуться, но вместо того, чтобы уступить ей, я крепко прижала ее к себе. Я обвила одной рукой ее талию, когда другая гуляла по ее нежной теплой шее. — Господи, как приятно от вас пахнет, — прошептала я, отрываясь от ее губ и страстно целуя в шею, убирая кончиками пальцев волосы за спину. — Рита, — надрывно произнесла учительница и сама поцеловала меня в уголок губ. — Что? — Зови меня Ритой, — и, не дав мне ничего ответить, она, поглаживая мою щеку, стала покрывать мое лицо страстными поцелуями. Ее горячее дыхание небывало сильно распалило меня. Спускаясь ниже, я поспешно расстегнула две верхних пуговички на ее рубашке и, не получив протеста с ее стороны, жадно поцеловала набухшую грудь, скрытую белым кружевом. — Не торопись, — прошептала сбивчиво Панова и, отстранившись от меня, застегнула пуговицы, — я не могу так быстро. — Хорошо, — согласилась я, когда внутри меня уже разгорелось пламя дикого желания. — Давай выпьем чаю, — пытаясь найти опору в своих действиях, женщина скрестила на груди руки. — Хорошо. Панова не успела встать на ноги, когда я услышала сильную вибрацию своего телефона, который находился в кармане куртки. Извинившись, я пошла на звук и, услышав на том конце провода голос Киры, которая уже засобиралась домой, я очень сильно огорчилась. Мне даже было плевать, чем она могла там заниматься со Шмит, потому что в данный момент я не хотела уходить от Пановой. — Позвонила Кира, — возвращаясь в гостиную, где женщина сидела на том же месте, где я ее оставила, сказала я, — просит меня зайти за ней. — Хорошо, — поднявшись, она подошла ко мне, и только сейчас я заметила, что ее помада неприлично красиво размазана по губам. — Спасибо за ужин, — и, наклонившись, я поцеловала ее в уголок губ, при этом ласково погладив по щеке. — Будь осторожна, — в ее голосе сейчас было столько заботы. Пройдя в прихожую, я неспеша обулась и, надев куртку, уже собиралась выйти, когда женщина, взяв меня за руку, заставила развернуться. — До завтра, — и, приподнявшись на носочках, она запечатала теплый поцелуй на моих губах. — До завтра. Уже дома, когда сестра лазила в телефоне, я стояла у плиты, думая лишь о том, что произошло. Сейчас я ощущала себя настолько счастливой, что мне стало казаться все происходящее сном. — На стол накрыто, — через двадцать минут войдя в нашу комнату, сказала я сестре. — Ты ужинать не будешь? — удивилась сестра, отмечая, что я сажусь за стол, беря ее ноутбук. — Мне надо просмотреть видео, которые отправил Артур, поэтому нет, — я должна доказать свою невиновность, потому что я не в силах теперь отказаться от своих чувств. — Иди поешь сначала. — Я не голодна, — если бы она только знала, где я поужинала. Утром следующего дня после веселых стартов, когда выиграла команда одиннадцатого класса среди старших классов, я поймала взгляд Тихонова, которым он оглядел троих одиннадцатиклассников. Мы с Дашей уже подходили к спортзалу, когда услышали крики, доносящиеся из зала. — Как же меня уже все это достало, — прошипела блондинка и, свистнув в свисток, забежала в спортивный зал, где наш всеми любимый Тихонов сцепился с сыном директрисы. — Что здесь происходит? — строго спросила я, проходя в зал вслед за Дашей. — Какая блять теперь разница? — кинул Тихонов и толкнул Антона в плечо, пошел прочь из зала. — Кажется, тебе пока еще никто не разрешал уходить, — направившись вслед за парнем, жестко кинула я. — Да хватит уже ко мне цепляться, — прокричал парень, проигнорировав присутствие Дарьи Сергеевны, которая была свидетелем нашего разговора. — К тебе, Тихонов, никто не цепляется, — проговорила Даша и встала рядом со мной, — не забывай с кем ты разговариваешь. — Со стервой и ее прислужницей? — на его лице появилась наглая улыбка. — Я тебе сейчас твой язык вырву к чертовой матери, — подойдя к нему и хватая его за ворот толстовки, жестко сквозь зубы процедила я. Насколько невоспитанным надо быть, чтобы так нагло говорить со своими учителями? Его звериный прищур, которым он сейчас смотрел на меня, говорил мне о многом. — Руку убери, — попытался оттолкнуть меня. Не выдержав, я сжала его подбородок, заставляя смотреть мне в глаза, — Ты еще будешь рыдать у меня кровавыми слезами, Тихонов. Во-первых, я не давала тебе права обращаться ко мне на «ты». Во-вторых, за оскорбления педагогов я тебе гарантирую, что завтра твоя мать будет приглашена на ковер. — Да хватит уже, — прошипел он. — Это тебе пора остановится, Павлик, — прикрикнула Даша. — Да пошли вы, — и, набравшись смелости, он плюнул мне в лицо, тем самым стерев мою последнюю границу. Не соображая, что делаю, я, со всей силы замахнувшись, влепила ему звонкую пощечину. — Ксения Николаевна, — услышала я строгий крик Пановой и, вытерев с лица неприятно пахнущие табаком слюни, обернулась к направляющейся к нам директрисе. — Тихонова надо отстранять, — звонко вступилась за меня Дарья Сергеевна, протягивая мне платок, — он посмел оскорбить двух педагогов за одну минуту, да и к тому же плюнуть в лицо своему учителю. — Замолчите, Дарья Сергеевна, — сколько злости сейчас в ее голосе, — я самолично видела, как Ксения Николаевна ударила ученика. Я услышала тихий всхлип и, обернувшись, посмотрела на наливающиеся слезами глаза парня. — Я разочарована в вас, Ксения Николаевна, профессионально и лично, — она даже не смотрела мне в глаза. — А я разочарована в этой прогнившей системе, которая преподносится в данной школе, — холодно бросила я сквозь зубы и направилась прочь. Лишь у самого выхода из школы меня нагнала Дарья. — Ну Панова и сука, — бросила сквозь зубы подруга. — Не говори так о ней, — спокойно попросила я, когда внутри меня закипала волна непонимания. — Ты вообще видела с какой нескрываемой злостью она смотрела на тебя? Ксюш, да она убить тебя готова была лишь за то, что ты проучила хулигана Тихонова. Почему ей было плевать на то, что он нагло харкнул тебе в лицо? Ведь она все это видела, но весь гнев был в твою сторону. — Потому что она ему жопу лизать готова, — никогда не подумала бы, что произнесу эти слова, — только я понять не могу, почему? Сев в машину, мы только тогда поняли, что обе вышли без верхней одежды. — Сходить за куртками? — спросила меня Дарья, оглядывая свой спортивный костюм и легкие кроссовки. — Поехали лучше выпьем, — предложила я и мы молча тронулись с места.