Счастливые

3 января 1997 год, Лондон Ей всегда нравился зимний Лондон — так красив и сказочен; так чист. Но не сейчас. Прямо сейчас вокруг был лишь туман — плотный и мутный; или, может быть, все дело в том, что он сопровождал ее — повсюду, на каждом шагу, с тех пор, как Гермиона разомкнула веки. Кажется, Драко переместил их в самую ближайшую от ее дома точку аппарации, и, кажется, он уже был здесь; кажется, он уточнил или, возможно, Гермиона упустила это уточнение. Все воспоминания казались блеклыми — как и картинка на ее сетчатке. Все казалось слишком тусклым — как ее заплывший взор. Драко говорил с ней. Постоянно. Что-то спрашивал и что-то утверждал. Но его голос все никак не прояснялся; ее слух был слишком слаб, а его тембр слишком тих. Ее родители дома — Гермиона знала. Ее маме никогда не нравилось праздновать Рождество и Новый год. Снег под ее ногами издавал забавный звук. Как и всегда. В детстве она любила его. Хруст. На улице было прохладно. Ее щеки обдувал приятный ветер с запахом зимы. Хруст. Хруст. Она пахла всегда так… по-другому. Конечно, Гермионе нравился запах весны и запах лета; осень тоже была ничего — но именно зима всегда имела самые запоминающиеся ароматы. Хруст. — Милая, — голос Драко прозвучал в этот раз громко. Или Гермионе показалось. Или это было связано именно с тем, что они несколько минут стояли с ним на одном месте. Их пальцы были переплетены. Вернее, ее кисть — расслабленная, обессиленная — была стиснута в ладони Драко. Гладкие, блестящие и черные — его перчатки. На ее руках была серая шерсть. Когда она успела их надеть? Может быть, это тоже сделал Драко? — Милая, — вновь обратился он, и тень возникла перед ее взором. Ей было не видно выражение его лица — слишком расплывчато, туманно, — но его образ давно запечатлен с обратной стороны ее иссохших век; и лишь один звук его голоса показал непроявленную в данный миг картину. Холодная кожа его перчатки прикоснулась к щеке Гермионы. Большой палец очертил узор. — Ты уверена? — теплый и пряный пар коснулся ее губ, как только Драко выпустил глухие буквы. Ей не хотелось отвечать и не хотелось говорить. Пусть хруст вернется, нужно идти дальше. Пусть хруст вернется, им нужно идти. — Милая, все в порядке? — спустя два стука Драко произнес, и ее тело содрогнулось. Приоткрыв глаза, она медленно заморгала. — Милая? — Да, — выдохнула Гермиона едва слышно, но она надеялась, что он услышит. — Хорошо, — через секунду отозвался Драко. — Хорошо. Не торопись. Она не торопилась. Кафель под ее щекой был влажный. Она лежала на полу. Она не помнила, когда легла на него. Кажется, в последнее воспоминание она стояла. Подогнув колени, Гермиона медленно приподнялась, схватившись за раковину пальцами. Возвысившись у брызжущего крана, она зачерпнула воду и склонилась вниз. — Прости, — выйдя из ванной, выдохнула Гермиона. — Я немного задержалась, — ступая к комоду, выдавила она из себя. Она помнила, что около него стояла сумка. Ей нужно было не запнуться и не наступить — Драко заметит и забеспокоится. Ему не стоило знать. — Все в порядке, — ответил низкий голос сбоку. Да — она была способна видеть его тень и очертания сквозь блики солнца. Даже не имея четкости в своих зрачках, она все так же знала — он прекрасен; она все так же знала — он выглядел как самый безупречный сон. — Ты… Ты не поможешь мне? — ощутив новую волну ледяной дрожи, прохрипела Гермиона едва слышно, и сильные руки в это же мгновение обвились вокруг. Одна покоилась на талии, — как он так быстро оказался около нее? — другой он сжал ее влажные пальцы, или, возможно, влага находилась на его. Неважно. — Извини, — прошептал Драко. — Конечно. Извини, — ведя ее снова так осторожно, аккуратно, робко, сказал он. Он посадил ее на смятую постель. Наверное, им нужно поспешить. Который сейчас час? Кажется, Драко говорил недавно — десять. Сколько прошло с тех пор? — Ты… — замешкался он. — Ты хочешь надеть что-нибудь определенное? Неважно. — Выбери сам, — ответила она. Кажется, он кивнул и, кажется, остановил свой выбор на старом свитере и джинсах. Неважно. — Я… — положив вещи на кровать, вновь подал голос Малфой. — Я могу… — Все в порядке, — выдохнула Гермиона, перебив. — Я сама. — Хочешь, чтобы я вышел? — так неуверенно, так тихо, непривычно, далеко он произнес. — Нет. То есть… Прости. Я не буду тебе мешать… — Мне все равно, — отозвалась она, схватившись за края футболки. Ее плечи поднялись, и Гермиона тихо застонала от возникшей судороги в мышцах. Ее руки затряслись, и она обреченно уронила их, прикусив губы. Тишина. Но ее было слышно слишком. В этой тишине спустя два громких вздоха отмерла стоящая напротив обессиленного тела тень. Драко не говорил. Он молча шагнул ближе и коснулся ткани — осторожно. Так талантлив; так силен — одним прикосновением он вынудил ее исчезнуть. Вновь. Ее нагую грудь обдало холодом лишь на один малейший миг, прежде чем колющая шерсть старого свитера коснулась ее головы и обрамила горло. Кажется, Гермиона покупала этот свитер с мамой. Кажется, это было пару лет назад. Неважно. Ее бриджи — так же, как футболка — по велению магии Драко исчезли. Тень у ее глаз скользнула вниз, и теплая ладонь мягко обхватила ее за лодыжку. Осторожно приподняв, Драко опустил ее ступню на свое колено, и она почувствовала, как он не спеша надел один носок, а затем взял вторую ногу и проделал то же самое. Драко призвал ее лежащие на покрывале джинсы — она уловила шорох — и аккуратно натянул. Вновь вырастая перед Гермионой, он без слов подал ладонь, и она ухватилась за него, вставая также. — Спасибо, — выдохнула она, когда Драко застегнул пуговицу на ее джинсах. — Не за что, — едва слышно он ответил. Холодно. — Что именно ты… Тихо. — У меня небольшой выбор. И темно. — Они никуда не уедут без меня. Его затихший вздох — печальный, горький, громкий. Как всегда. Он понял все без объяснений. — Я готова, — обернувшись в сторону струящегося сквозь плотные шторы солнца, отрезала она. Впиваясь в капельки растаявших снежинок на его пальто, Гермиона молча простояла несколько секунд и, тихо выдохнув, двинулась мимо Драко. Она успела сделать два шага, прежде чем его ладонь сомкнулась вновь на ее локте. — Грейнджер, — остановив ее и развернув, выдавил он, в который раз оказываясь перед ее взглядом. — Мы можем… — Я знала, что рано или поздно мне придется сделать это, Драко, — перебила она, смешивая чересчур тонкие буквы с ветром; обреченно и смиренно выпуская глухой звук. — Вероятно, моим вариантом оказалось «рано», — безэмоционально бросила она. — Пошли. Дернув плечом, Гермиона высвободилась из хватки Драко и, сжав зубы от стрельнувшей боли в мышцах рук, двинулась к дому. Если бы ее зрачки все еще могли видеть четко, она точно бы заметила на двери слева скол; внизу на лестнице смогла бы рассмотреть небольшой след, оставленный, когда ей было восемь; в том окне, которое всегда было прикрыто занавесками, блестела бы устало старая гирлянда сквозь тонкую ткань — это папа повесил, она знала; ее папа всегда любил Рождество. — Ты хочешь побыть немного с ними? — печальный голос у ее лопаток облачил всю улицу привычным запахом — тоской; привычным вкусом — горечь. — Нет, — ответила она. — Грейнджер… — Просто подожди меня на улице, — обернувшись, отчеканила она. — Я не задержусь, — раздражаясь, дополнила Гермиона. Она была уверена, что, если бы не возраст, Драко сделал бы все сам. Возможно, он бы рассказал ей — после; а возможно, он бы даже взял ее с собой. Но она была рада — в этот раз, — что все сложилось так, а не иначе; рада, что она сама исполнит план, возникший в ее голове еще в конце пятого курса, — самый страшный и кошмарный; тот, который никогда не должен был быть воплощен. Замешкавшись лишь на мгновение, она достала из кармана ключ, улавливая, как ее своей фигурой закрывает Драко от любых возможных глаз. Набрав побольше воздуха, Гермиона попыталась попасть в скважину замка, но ее руки затряслись, картинка была такой мутной, что она смогла лишь несколько раз промахнуться. Поймав ее дрожащую ладонь, Малфой неспешно вынул ключ из ее пальцев и тихо — слишком тихо — открыл дверь. — Спасибо, — выдохнула она, смотря на расплывчатый коридор, видневшийся в проеме. — Я скоро, — отрезала она, шагая внутрь. Листья инжира, ирис, лен и мускус. Ее маме всегда нравился именно этот аромат. Если бы ее взгляд был четче, Гермиона точно отыскала бы стоящий на столе диффузор с палочками, что распространял привычный запах. Ее родители в гостиной — она знала; она слышала звук телевизора и тихий смех. Они смотрели кино вместе. Как всегда. Им всегда нравилось вместе его смотреть. Если бы у нее было чуть больше времени, она бы тоже посмотрела с ними. А еще, наверное, они немногим раньше пили чай. Цитрус, роза и мед. Ее любимый. Как и мамы. Интересно, в чайнике еще осталось для нее? Ее шаги были неслышны, или, может быть, все дело в том, что шум в ушах все громче раздавался с каждым. Голоса. Кажется, она не смотрела этот фильм. Нужно будет узнать название. Она не помнила произнесенных слов. Ее родители вновь засмеялись — так синхронно. Кажется, это была комедия. Нужно будет узнать. Палочка в ее руке чувствовалась странно. Как будто это больше не было чем-то знакомым, правильным, привычным. Странно. Слишком странно. Зажмурившись как можно крепче, Гермиона сосчитала до семи и распахнула веки, изо всех имеющихся сил — которых нет — пытаясь прояснить немного взгляд. Ее ладонь дрожала; боль в предплечье и плече подала знак. Когда она сняла пальто? Должно быть, Гермиона сделала это, когда вошла. Ей нужно вспомнить. Нет. Она почувствовала судорогу — снова; она стиснула до скрипа челюсть и направила древко вперед. «…Ты должна была догадаться об этом, Сидни!..» Голос этого актера незнаком. Может быть, это слишком старый фильм? «…Я столько раз просила тебя, Альберт…» И актриса. Кажется, Гермиона никогда не слышала и ее голос тоже. «…О Господи! Как ты невыносим…» Наверное, мама и папа будут обсуждать по окончании. Наверное, они произнесут название, и Гермиона тоже сможет посмотреть именно этот фильм — потом, немного позже. «…Пресвятые угодники! И это ты…» Ее лопатки обдало теплом, и в легких вмиг возник слишком знакомый аромат. Тень за спиной прижалась к ней вплотную; теплое дыхание мгновенно потерялось у нее в кудрях. Прохладная ладонь легла поверх дрожащих пальцев, и она почувствовала пряди шелка на своих висках. — Я с тобой, — прошептал Драко едва слышно, прижимаясь к ее уху. — Ты сможешь. «…Не в этот раз, Альберт!..» — Я с тобой, — сжимая крепче ее ледяную кисть, вновь сказал тихо Драко. Немного надавив, он опустил ее запястье вниз, заставив Гермиону недоверчиво нахмуриться. Его свободное предплечье обвилось вокруг, и он обнял ее, коснувшись змейки. Испуганно обернувшись, она врезалась в его склонившуюся шею и уткнулась в кожу, почти не дыша. — Тише, — вновь выдохнул Малфой. — Ты доверяешь мне? — потянув кольцо, спросил он и остановился. «…Сидни, ты ведь знала…» Гермиона не ответила ему. Глупый вопрос. Чересчур глупый. Или это спрашивал не он? Что, если Драко не было с ней в комнате? Что, если эта комната — мираж? Что, если все происходящее — и вправду — нереально? «…Прекрати сейчас же!..» Теплый поцелуй. Драко оставил теплый поцелуй у нее на виске и не спеша стянул кольцо. Содрогнувшись у него в руках, она прижалась к бьющейся груди вплотную, ощутив потоки тишины, уюта, расслабления и… страха, боли — едва пробивающейся и привычной, — но спустя мгновение другое чувство поселилось в ней. Вернее… Нет. Конечно, нет. В ком-то другом. В ком-то стоящем рядом с ней в гостиной. Незнакомое. Нет. Нет. Наоборот. Такое ясное. Понятное. Цветные пятна. Словно патока вновь растеклась — но уже не вокруг. В ее крови сладкие ноты — пряность. В ее теле кипел мед. Обхватив пальцы Гермионы, Драко поднял ее руку с палочкой наверх. — Я с тобой, — вибрацией на ее коже низкий тембр прозвучал. — Ты сможешь. Ее ребра обожгло огнем, и буйная волна растекшегося пламени заставила Гермиону снова содрогнуться. Ее взор в одну секунду прояснился; спазм расслабился; пульсирующий ритм утих. Словно она глотнула эликсира жизни, силы и чистого света. Словно чье-то сердце — крепче и сильнее — с этих пор отныне билось в ней. «…Ах, Альберт!..» Убрав руку со спинки дивана вниз, ее папа нежно обнял маму за плечи. «…Прости, Сидни. Я совсем не хотел…» Прильнув поближе, мама опустила голову на его плечо. В их мире никогда не будет магии — привычной для Гермионы; в их мире никогда не будет Хогвартса, волшебных палочек и заколдованных вещей; в их мире никогда не будет сов и писем; никогда не будет заклинаний, зелий, эльфов и других людей. У них никогда — отныне — не родится дочь. В их мире никогда не будет ее первых сделанных шагов, ее негромких слов и плача, криков и улыбок; никогда не будет гордости в глазах, историй о профессоре МакГонагалл и Дамблдоре, Гарри; никогда не будет Живоглота; никогда не будет прежних дней. В их мире никогда не будет Гермионы. — Обливиэйт, — прошептала она хрипло, и все тело налилось свинцом — как будто эти тихие слова вновь отобрали свет, зажегшийся немногим раньше; как будто эти тихие слова остановили ее сердце — отданное кем-то — тоже вновь. В ее венах забурлила магия — одолженная Драко. В ее венах заструилась жизнь — которую он дал. Конечно, нет. Дело было не в его магии. Ты уникальная… Ты знаешь… Кап. Твоя магия работает везде. Свечение — последнее свечение их прежней жизни — прикоснулось к двум фигурам впереди, и с этих пор Венделл и Моника покинут Англию. Их никогда не сможет отыскать ни один сумасшедший Пожиратель; они никогда не будут беспокоиться, что скоро на войне окажется их дочь. У них никогда не было детей. И никогда не будет. Но они счастливы. Они так счастливы. Она почувствовала дрожь. С каждым мгновением все больше разрастаясь вширь, ледяной вихрь завибрировал под ребрами. Плотный туман отяжелел, отмер, усилил интенсивность. Осколки грубых льдов впились под кожу. Кровь понизила свой градус. Сердце — отданное — сократилось, сжалось и расслабилось спустя секунды, навсегда потеряв ритм. Так холодно, больно и пусто. Желтые таблетки. — Я не хочу их пить, — хныкала Гермиона. — Они противные. — Милая, но иначе ты не выздоровеешь, — мягко ответил ее папа. Гарри. Кажется, третий год. Гарри рассказывал им с Роном о дементорах: «из тебя медленно уходит жизнь», и Гермиона ощущала в этот миг — спустя больше тысячи дней с тех пор, — что означало это выражение. Но рядом не было дементоров. И рядом не было отныне никого, кто ей знаком. Почувствовав, как тело Гермионы обмякает и склоняется на пол, Драко обвил ее руками крепче и прижал к себе. Поспешно натянув кольцо на ее палец, он вздохнул, и вихрь аппарации вновь затянул два образа и поглотил, перемещая. Приземлившись посреди их спальни в Башне, Драко осел вниз вместе с едва держащейся в сознании Гермионой. Влага коснулась ее губ, и она приоткрыла рот, глотая безвкусную жидкость. — Когда ты вылечишься, — забирая опустевший стакан, сказал ее папа, — мы вместе пойдем кататься на аттракционах в парк. — Правда? — все еще кривя лицо от чересчур горького вкуса, поинтересовалась Гермиона. — Конечно, правда, милая, — ответил, улыбнувшись, ее папа. Свет все еще не проникал. Или, возможно, вся причина была в том, что ее веки все еще закрыты. Но ей показалось, что вокруг темно. Темно, холодно, страшно. Нет. Не страшно. Странно. Как будто только что произошло что-то… невероятно странное или… Как будто Гермиона еще не смогла осознать. Такое ощущение — когда проснулся и не помнишь… Нет. Оно не подходило. Такое ощущение — когда еще не разобрался… Нет. — Милая, — голос Драко вновь ее прервал. Она не видела его лицо уже так долго. Несмотря на то, что образ Драко навсегда запечатлен под кожей ее век, она соскучилась по его виду — прежнему, невероятно нежному, невероятно ясному. Она соскучилась по Драко. И она соскучилась по ним. Пусть снова будет утро, где они лежат с ним вместе в их кровати. Пусть на Драко втайне заберется Живоглот. Пусть Драко несмешно пошутит. Пусть он поцелует ее в губы, а потом сорвет пижаму и возьмет. Пусть они вместе примут душ, в котором снова будут слышны стоны. Пусть Драко пробурчит в который раз, глядя на динозавров, и соврет. Пусть Топси по его приказу переполнит стол. Пусть он сыграет на рояле. Пусть они станцуют, глядя на явивший свои лепестки очередной цветок. Пусть их прекрасный мир, их хрупкий дом вернется. Пусть все происходящее окажется всего лишь сном. Ее тело объяла магия, и Гермиона ощутила голой кожей бедер ворс ковра. — Потерпи немного, милая, — прошептал Драко. — Сейчас я уложу тебя в кровать. Фламинго. Ее любимая пижама. Это мама подарила ей. Кажется, два года назад. — Мама! — кинулась на ее шею Гермиона. — Она такая красивая, спасибо! — Я рада, что тебе понравилось, — чмокнув дочь в макушку, она отозвалась. — Эта твоя любовь к пижамам еще с детства научила меня выбирать самые подходящие варианты, — подмигнула она, улыбаясь. Тело Гермионы оторвалось от земли — Драко поднял ее, в который раз взяв на руки. Он не ответил. Однажды она спросила, было ли ему тяжело ее нести. Он не ответил. Мягко. Драко опустил ее на смятую постель, и Гермиона оказалась вновь в привычном месте. Мягко. А еще тепло. Должно быть. Но тепло пока не наступало. Позже. Уложив ее и накрыв одеялом, Драко наклонился, чтобы потерять очередной — чересчур быстрый — поцелуй в ее кудрях. — Отдохни, милая, — почти неслышно сказал он, коснувшись пальцами ее макушки. — Я буду здесь, — замолкнув, он дополнил спустя два неровных вдоха: — Если ты не против. А еще в тот вечер они ели испахан. Да, точно. Ее родители привезли так много сладостей из Франции. И так много подарков. — Засыпай, — пробормотал знакомый тембр. Но пижама. Пижама была самым лучшим из подарков. Отстраняясь, Драко задержал ладонь в ее кудрях еще на несколько секунд. Его кисть нежно гладила ее разметанные пряди. Кажется, в детстве мама или папа тоже гладили ее так иногда. Или, возможно… — Ты все сделала правильно, — негромкие слова были едва слышны или, возможно… — Ты все сделала правильно, — и вновь. Ей всегда нравился зимний Лондон. Хруст. Сегодня она побывала в нем. Хруст. Хруст. Кажется, Гермионе нужно было сделать что-то. Хруст. Но она не могла вспомнить, что именно… Хруст. Хруст. Неважно. Может быть, она проснется и сразу об этом вспомнит. Хруст. Она проснется и поймет. Чувствуя теплую ладонь в своих волосах, она зарылась носом в одеяло и свернулась на боку. Нужно будет сказать папе о ее деснах. Они немного кровоточили. Нужно будет сказать. — Спокойной ночи… — неразборчиво проговорила Гермиона. Она надеялась, мама заварит для нее тот самый чай с утра.