Счастливые

4 января 1997 год, Башня старост Когда Гермиона разомкнула веки, вокруг стало вновь темно. Или… Быть может, ее глаза продолжали видеть сон? Неясно. Мутно. Незнакомо. Если она все еще спала, ей снова хотелось уснуть. — Милая. Шорох неподалеку. Голос Драко. Это было ей знакомо. Пустота. И холод. Ветер. Кажется, окна были открыты, или, может быть, ей показалось, но… — Цветочек, — пальцы прикоснулись к коже на ее щеках, и Гермиона поняла, что из полуприкрытых век струилась жидкость. Слезы. Соль. И жгучая волна. Но Гермионе не хотелось плакать. Ее глаза обманывали Драко. Ее глаза… — Хочешь сходить в ванную? — негромко он спросил, и Гермиона медленно моргнула — заторможенно, чересчур долго, безучастно. Кажется, ответ был «да». Кажется, ей хотелось в туалет, но ее сил не хватало, чтобы пошевелиться. — Все в порядке, — сказал Малфой, и она почувствовала, как он сдвинул в сторону теплое одеяло. — Я помогу. Холодно — снова, слишком. Ее тело вновь объяла дрожь, как только ледяной поток коснулся всех раскрытых частей тела — но этого не было видно. У нее нет сил, чтобы дрожать. От Драко пахло свежестью и кедром. Сандал не доходил до обоняния… Быть может, он еще не проявился; не успел? Его серебряные пряди были влажными. Драко помылся. Она бы тоже сделала это, но мыться тяжело. Нужно раздеться и взять гель. Еще вода. И нужно двигаться. Нет. Для начала нужно встать, но… Осторожно подняв ее на руки — снова, — Малфой зашагал в сторону ванной. Ткань под ее щекой была гладкой и приятной. Атлас. Драко в пижаме. Черной. Но, когда она проснулась, кажется, он не лежал. Драко проснулся раньше? Почему он не остался рядом? Яркий свет полоснул по ее сетчатке, и она зажмурилась от резкой вспышки. — Извини, — прошептал Малфой, и спустя секунду Гермиона ощутила, как в новом пространстве стало вновь темно. Приоткрыв глаза, она увидела, что они стояли посреди тускло освещенной ванной. Ей нужно в туалет. Вот почему они пришли. Почему она не дошла сама? Почему ее держал Драко? Он неспешно опустил ее и, кажется, снял ее брюки. Нет, на ней ведь были бриджи. Да. Они скользнули вниз. Противный скрип проехался по ее слуху; запах вони выстрелил ей в нос. Ах ты сука! Бедра были мокрыми; ледяной воздух обдувал и неприятно холодил. Какой… Какой сегодня день? Звук слива позади заставил ее мысли проясниться — на секунду. Что за сон немногим раньше всплыл? Что это было? Что? Она хотела пить. Пальцы — бледные, трепещущие — отняли пустой стакан, как только она осушила его. Еще? Нет. Что… — Милая, — голос Драко снова зазвучал. Прости меня. Прости меня. Кто… Кто это говорил? Прости меня. Кто говорил… — Давай умоемся, цветочек? — фигура перед ней спросила тихо, нежно, мягко. Слишком. Умываться тяжело. И чистить зубы тоже. Что это? Горечь. И тишина. Противный свист. Кажется, Драко вновь поддерживал ее за локоть; ступням холодно, но это хорошо. Она очень идет тебе. Чей это голос? Мне она нравится. Ее… Рука обвила талию — сильнее, крепче, вновь, — как только Гермиона покачнулась, поднимая взгляд. В зеркале, стоя в полутьме, едва заметно возвышалась бледная фигура, но ее глаза не видели; ее глаза были не в силах прояснить чересчур мутную картинку. Я сама. Ее любимая пижама. Кажется, она увидела блеклое очертание. Фламинго. «…Я столько раз просила тебя, Альберт…» Что? Я рада, что тебе понравилось. Мама… Они приехали из Франции. Эта твоя любовь к пижамам еще с детства… И они ели испахан. Листья инжира, ирис, лен и мускус. Мама любила этот аромат. Почему она… — Тише, — все тот же тембр выдохнул у ее уха, как только Гермиона вздрогнула. — Это вода, — мягко дополнил он. — Я просто открыл кран. Ее десна. Роза, цитрус и мед. Она ведь собиралась сказать папе. Я с тобой. Ей нужно было… Я с тобой. И еще чай. — Цветочек, — теплая ладонь коснулась ее щек, и Гермиона ощутила жидкость. Нет. «…Ах, Альберт!..» Но… — Милая, — сквозь гул, сквозь неприятный звук — кто-то скулил — в очередной раз к ее слуху прикоснулись буквы. Мы вместе пойдем кататься на аттракционах… Нет. — Вот так, — негромко растянул все тот же бас. Ее десна. Ее десна. Ей нужно сказать папе. — Все в порядке, милая, — прохлада, жидкость и скулеж. Кто-то скулил. — Вот так, — кто-то все еще гладил ее щеки. Нет. Твой запах свел меня с ума. Нет. Убирайся. — Тише, — так громко и так жалко. Пусть он прекратит. Пусть прекратит. — Все хорошо, милая. Все в порядке, — пусть прекратит. Я найду тебя по запаху, не сомневайся. Нет. Тебя и всю твою семью. Обливиэйт. Рыдание сорвалось с ее губ, и Гермиона поняла, что все эти мгновения она скулила. Ее ноги подогнулись, и ладонь — вторая, мягкая и влажная, именно та, которая смывала соль с ее лица, — поспешно метнулась вниз. Драко позволил ей осесть и опустился сам, перемещая задыхающееся тело на свои колени. Кажется, над ними все еще шумел льющийся кран, но все, что Гермиона могла слышать, — плач. Ужасный. Отвратительный. До рези в легких. Кто-то плакал. Кто-то плакал и кричал. — Папа! — завизжав на всю комнату, Гермиона кинулась к нему. — Ты вернулся! Подхватывая на руки, он закружил смеющуюся дочь. Всегда так близко. Всегда рядом. Гермиона знала — они есть. — Мы с папой гордимся тобой, милая, — приподнимая уголки дрогнувших губ, сказала ее мама, обнимая опустившиеся плечи. Словно позади всегда были защита, тыл, простая данность — есть куда пойти или, быть может, есть тайное место, где хотелось бы остаться. Место, где ее любили просто так. Место, в котором находились ее жизнь и навсегда забытое и похороненное детство. Словно все произошедшее смогло коснуться ее разума только сейчас. Защитная реакция или, быть может, ее мозг необратимо повредился. Волан-де-Морт, легилименция и Драко… Он ведь так устал. И Круциатус… И… Было еще… Что-то, о чем она должна была сказать или… Она должна была запомнить… Сивый. Мерзкий запах изо рта. И ее ноги… Мокро, грязно, холодно и… Снейп. Древесный вздох. Присущ ему — и только. — Ты позволишь? Нет. Пусть прекратит. Пусть прекратит. Пусть прекратит. Двадцать минут. Кафель был влажный. Лондон был некогда сказочен и чист. Альберт и Сидни ссорились. Позади стоял Драко. Папа обнял маму. Гермиона навсегда оставила свою прошлую жизнь. Кажется, она задыхалась; ее слюни вперемешку со слезами и стекающей слизью из носа — недышащего, опухшего, заложенного — пачкали чистую ткань. Пижама Драко. Черная. Черная. Снова. У нее больше не будет новых пижам, привезенных мамой. У нее больше не будет мамы. И не будет папы. Никогда. Ее плач был похож на неумелые мазки смычком по старой и расстроенной забытой скрипке. Ненужная. Запыленная. Где был музыкант? Почему бросил свою нимфу? Почему оставил? Как посмел он ее так бессовестно предать? Кажется, Драко что-то говорил; и, кажется, он вновь пытался влить ей что-то. Сколько раз уже происходило это? Сколько раз это еще произойдет? Я однажды потерял ключи… Может быть, если Гермиона сильно этого захочет, все пройдет? И ты нашел их? Леденцы. В тот раз у нее получилось. Может… Мама любит тебя. Она плакала… В тот день она заплакала, и мама подошла, и обняла ее, и… Мама любит тебя. Гермиона. В последний день, в последний вздох — как ощущал себя стоящий на вершине? Что запомнит этот обреченный человек? Миндаль. Ванильный крем. Малина. Цитрус. Еще роза. И, конечно, шантильи. Она хотела испахан. Она хотела к маме.

***

Кто-то касался ее щек. И кто-то гладил ее волосы; поддерживал за шею. Кто-то пытался напоить ее водой, но губы Гермионы не хотели размыкаться. Кажется, она проснулась — снова. Кажется, она спала, и, кажется, она уже давно лежала на кровати. Чей-то запах постоянно оставался рядом с ней, но ее нос был почти полностью заложен, ее нос едва дышал, и кислород не доносил ни один аромат, за исключением основы — соль. — Цветочек. Ее разум смог запомнить лишь его — одно тихое слово. Ее разум смог запомнить лишь его — звук боли на устах. — Кто это у нас здесь? — подкрадываясь сзади, ее папа схватил Гермиону и заставил завизжать. — Папа! — разразилась она истошным криком. — Ты напугал меня! — извиваясь у него в руках, бурчала Гермиона. — Ну и ну, — отпуская дочь, улыбнулся мистер Грейнджер. — Ты рассказывала мне вчера, как вы с друзьями одолели… — замешкавшись, он сделал паузу: — тролля, — вспомнив, продолжил он, — и, несмотря на это, ты все еще остаешься маленькой трусихой? — шире растянул улыбку он. — Я не трусиха! — возмущенно возразила Гермиона. — Ладно-ладно, — усмехнулся мистер Грейнджер. — Пойдем вниз. Мама уже заварила чай. Роза, цитрус и мед. «Мария-Антуанетта». Кажется, он назывался так.

***

Ее веки приподнялись в который раз, но в какой именно — она не могла вспомнить. Того запаха, который был рядом всегда, не оказалось на привычном месте. Гермиона чувствовала свое одиночество — она была одна посреди блеклой комнаты. Рассвет. Ее зрачки смотрели на струящийся луч солнца — едва обретающий и цвет, и вес, и интенсивность. Первые секунды. Именно они. Ей всегда нравился рассвет. Сколько прошло с тех пор, как они с Драко оказались в Башне? В первый раз или второй. Она не помнила. Сколько прошло с тех пор? Что изменилось? Гермиона должна была сделать что-то, но никак не могла вспомнить что. Дверь скрипнула. Шаги — такие тихие и аккуратные. Чересчур. Слишком. Тот знакомый запах снова подошел. — Милая, — робко выдохнул возникший силуэт. — Как… Гермионе показалось, что он нервничал. Наверное. Неважно. Ей захотелось вновь уснуть. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он наконец, и чье-то тело село рядом. Чья-то рука коснулась пряди у лица и не спеша смахнула — вновь. Все это уже было. Слишком. Все это было. Чересчур. — Тебе нужно поесть, — тихо пробормотал сидящий рядом Драко. Драко. Это все еще был он. Всегда. В каждую мутную минуту и непроясненную картинку у нее в глазах. Всегда. Это всегда был Драко. — Может быть, ты хочешь чего-нибудь определенного, милая? — перебирая ее кудри, он негромко предложил. — Может быть, тыквенный пирог? Или лимонный? — продолжал говорить он. — Может быть, пудинг, милая? Или печенье? Или круассан? Особенная. Драко обращался с ней словно она была… особенная; не как все. Словно с ней нужно было говорить не так, как он привык. Словно Драко боялся — напугать, спугнуть, расстроить. Осторожно — слишком. Аккуратно — чересчур. — Может, попросим Топси принести все? Что скажешь? — поглаживая ее волосы, он говорил и говорил. — Думаю, она будет счастлива, цветочек. Ей всегда нравилось тебя кормить. Необъяснимо, нереально, неприятно, гадко. Быть особенным и понимать — Драко старался, так старался. Драко некомфортно. Драко было некомфортно рядом с ней. Сжавшись, она поежилась, пытаясь отстраниться от прикосновения. Ее слезы вновь потекли из едва приоткрытых глаз. И они врали — снова. Гермионе не хотелось плакать; Гермионе не хотелось быть особенной и жалкой. Гермионе не хотелось пачкать одеяло и подушку, простыню. Тяжело вздохнув, Малфой убрал свою ладонь. — Прости, — проговорил он, отстраняясь дальше. — Я не буду прикасаться, милая, — дополнил он. — Прости. Она расстраивала его — Гермиона знала. Драко так старался, и она расстраивала его — вновь. Его голос звучал именно так, как говорили с не совсем обычными детьми; как говорили с тяжелобольными. Осторожно — слишком. Аккуратно — чересчур. Она вела себя как лицемерка. Гермиона знала. И ей было стыдно. Ей было так стыдно перед ним. Он пережил смерть мамы. Гермиона была той, кто говорила ему эти громкие слова о жизни и о вере, о борьбе и о судьбе. С ее родителями все было в порядке — они живы. С ее родителями все было в порядке — они будут в безопасности, и они будут жить. Нарцисса умерла. И если бы он мог, он поступил бы — дважды — так же, как она. И он бы не заставил ее чувствовать этот кричащий дискомфорт; он бы не вел себя так отвратительно, так жалко, лицемерно, гадко. По-особенному. Всхлип — до боли мерзкий. Громко. Снова. Слишком. Чересчур. — Я сейчас уйду, милая, не переживай, — мягко Малфой пробормотал. — Я не буду заставлять тебя, цветочек, — сказал он. — Только попей немного воды, ладно? Бледная ладонь возникла у ее лица, и Гермиона уловила солнечного зайчика, мелькнувшего в воде. Ее зайчик тоже был где-то неподалеку. Гермиона помнила. Она его недавно обнимала. — Совсем чуть-чуть, цветочек, — все еще держа перед ее лицом стакан, оставил Драко. — Попьешь немного, милая? Где ее зайчик? — Можно я помогу? Его ладонь вновь проскользнула за ее расслабленную шею и приподняла. Анис. У жидкости был странный вкус. Анис. Неважно. — Ну вот, — едва касаясь дрогнувшими пальцами капелек воды на ее губах, выдохнул Драко. — Смотри, какая ты молодец, — натянуто он улыбнулся. Он улыбался лучше всех. Его уголки губ всегда так мило поднимались, когда он действительно этого хотел. Как будто сотни огоньков мгновенно зажигали некогда потухший свет, и все пространство вокруг них — их хрупкий дом, их хрупкий мир — мгновенно освещался. Но сейчас было темно. Его улыбка — ложь. Его улыбка — маска и притворство. Соль. Ее глаза вновь утонули в мутном океане соли. — Все в порядке, милая, — проговорил он тихо, и его ладонь взметнулась вверх, почти коснувшись ее слез. Анис. Но он убрал ее, поспешно поднимаясь. — Все в порядке, милая, — повторил Драко, аккуратно подоткнув скользнувшее вниз одеяло. — Все в порядке. Отдыхай, — не прикоснувшись к ней, оставил он и отстранился. — Я не буду тебя беспокоить, цветочек, — мелодично, робко, нараспев он бормотал, — но я буду иногда заходить к тебе, хорошо, милая? Ты мне позволишь? Когда в последний раз она произносила буквы? «…Прости, Сидни. Я совсем не хотел…» «Русалочка». Ей никогда не нравилась эта история. Глупо и опрометчиво. Так безрассудно. Глупо. Глупо. И жестоко. — А почему твой друг не с тобой, милая? — подняв с пола мягкую игрушку, Драко протянул. Отряхнув ее зайчика, Малфой положил его на кровать. Но если бы однажды на том самом корабле был он. Если бы сквозь бушующие волны Гермиона уловила его вид — она бы отказалась от хвоста, от голоса, от своей жизни. Тоже. Она отказалась бы, убила бы и… — Отдыхай, — чересчур мягко — как всегда, как прежде, снова — Драко произнес. Ради него. Глупая сказка. Шорох. Глупая сказка. Он ушел.

***

— А теперь вот этот, — загадочно прищурившись, ее бабушка вынула блестящий сверток из кармана. — Бабушка! — восторженно охнула Гермиона. — Но ты ведь уже подарила мне подарок! — Это не от меня. Останавливая вмиг схватившиеся за обертку пальцы, Гермиона недоверчиво взглянула на усевшуюся в кресло бабушку. — Как это не от тебя? — Вот так, — пожав плечами, выдохнула она. — Посмотришь, что там? Нахмурившись, Гермиона опустила веки вниз и принялась неспешно распаковывать таинственный подарок. Маленький старый футляр — немного поцарапанный, бордовый, лаковый — предстал перед ее уставившимся взором. Обхватив верхушку пальцами, она приподняла ее, раскрыв. — Мы с твоим дедушкой всегда хотели дочь, — раздался тихий голос. — Конечно, после твоего папы, — улыбнулась ее бабушка. — Эти серьги передавались из поколения в поколение по женской линии в семье твоего дедушки, — размеренно продолжила она, глядя на завороженную Гермиону. — Но у них также не было дочерей. Не отрываясь и едва дыша, Гермиона приковалась взглядом к бабушке. — Мать твоего дедушки умерла, а два его старших брата были не женаты, — проговорила она хрипло. — И серьги достались ему, — замолкнув на мгновение, она печально усмехнулась. — Думаю, этот идиот стащил их из сейфа семьи в первый же день нашего знакомства. — Он подарил их тебе, — утвердительно сказала Гермиона. — Подарил, — кивнула ее бабушка. — В день нашей свадьбы. — Но… — запнулась Гермиона, вновь метнув зрачки на украшение. — Но почему ты отдаешь их мне? — У нас с твоим дедушкой больше не было детей, кроме твоего папы, — грустно сказала ее бабушка. — По идее эти серьги должны были перейти к нему, а он бы передал их твоей маме, и уже потом они бы перешли к тебе, но… — Но вы с дедушкой не захотели, чтобы они принадлежали моей маме. Поджав губы, ее бабушка шумно вздохнула и в который раз умолкла на пару секунд. — Твой дедушка очень тебя любил, — пробормотала она едва слышно. — Он провел с тобой совсем немного времени, но ты украла его сердце моментально, — улыбнулась ее бабушка. — Если бы он был жив, этот нетерпеливый идиот сам бы вручил тебе эти серьги еще в твой первый день рождения, — хохотнула она сквозь ступившие слезы. — Но, к сожалению, он не успел.

***

Дверь скрипнула. В который раз. Но в какой именно — она не помнила. Неважно. — Милая? Драко вновь подошел. Драко вновь оказался рядом — он возвысился у подступа ее кровати. Кажется, он делал так иногда — он смотрел. — Я принес тебе кое-что, цветочек, — участливо Драко проговорил. — Мне кажется, тебе понравится. Ступив еще немного ближе, он присел. Матрас прогнулся, и прохладный запах моментально объял ее вид. Кедр и горечь. Без сандала. Драко пах почти как всегда. Но почти. Достав что-то из плотного пакета, он неспешно протянул цветную ткань. — Смотри, — разглаживая складки на примятом хлопке, выдохнул он. — Я выбрал для тебя две новые пижамы, — останавливая ее вдох, Драко с улыбкой заявил. Натянутой, нарочной, неестественной, чересчур темной. Снова. — Вот тут котята, — поглаживая мелкие рисунки, продолжал он бормотать. — Тебе ведь нравятся котята. Роза, цитрус и мед. Ее мама больше никогда не заварит чай и не привезет пижаму из командировки. Франция. — А вот здесь цветочки, — достав второй комплект, Малфой сказал. — Прямо как ты, — мягко дополнил он. — Я удивлен, что у тебя не было такой пижамы раньше. Не дышать. Ей нужно задержать дыхание и не дышать. В детстве, когда с ней рядом была мама и она пыталась не заплакать, это помогало. Нужно всего лишь не дышать. Немного потерпеть. И не дышать. — Я бы принес еще веселые носки, но мы ведь собирались вместе выбрать их тебе и мне, — пытаясь выискать ее глаза, оставил Драко. — Помнишь, милая? Не в этот раз. С шумом втянув в горящие от боли легкие некогда самый светлый аромат — без одной составляющей, без главной, без желанной, той, которая своим отсутствием разрушила всю пирамиду, деформировала композицию, украла ее почти сбывшуюся мечту, — Гермиона опустила веки. Она была такой жалкой. Ее слезы снова заструились из прикрытых глаз, а ребра сжались — до невыносимой рези, горечи, удушья — в который раз и как всегда. Гермиона слышала, как Драко тяжело вздохнул — почти неслышно и так обреченно. Снова. Она расстроила его. Опять. Она расстраивала его. Снова. Снова. Снова. В детстве Гермионе нравилось придумывать цвета словам и вкусы чувствам. Цилиндрический — у этого слова был серый цвет. Радость — ее вкус манго; иногда она папайя, а еще иногда — шоколад. Какого вкуса стыд? Пусть будет слива. Нет. Не слива. Чернослив. Кислый, иссохший, с косточкой и слегка горький. В этот миг на ее языке стоял именно этот вкус. А еще соль. Соль на ее рецепторах держалась уже долго — слишком; соль на ее рецепторах уже давно разъела слизистую, но продолжала так настойчиво протаптываться вглубь. Ей было стыдно. Ей было так стыдно перед Драко. Снова. Ему некомфортно. Ему неприятно. Ему больно. Она знала — ему больно быть здесь; больно видеть ее; больно каждый раз пытаться на нее смотреть без жалости. Ведь она была жалкой. Слишком. Слишком. Чересчур. Она имела право плакать, злиться и расстраиваться, но… Но она не имела право заставлять Драко чувствовать себя обреченным. Бесполезным. Обессиленным. Ненужным. Мелким. Тот, кому не позволяли подойти; на кого даже не смотрели; с кем не говорили и кому не отвечали; на кого не реагировали, несмотря на то, что… Он пытался. Драко так пытался сделать что-нибудь; уйти или быть рядом; как-нибудь помочь. И она знала это — Гермиона чувствовала, видела и замечала, — и она хотела плакать, видя это, снова, снова, снова; вновь и вновь. Пусть он уйдет. Пусть он уйдет. Пусть он оставит ее. Пусть откажется и бросит. — Ничего, милая, — мягко Драко проговорил. — Мы потом вместе выберем тебе еще пижам, — убирая вещи в пакет, он бормотал. — Ты ведь научишь меня выбирать их, цветочек? Чернослив и соль. Кедр и горечь. Клюква и корица. Снова. В последний раз — тот самый, о котором Гермиона даже не подозревала, — она уехала от бабушки, наивно полагая, что через семь дней увидит ее вновь. Но она не увидела. И даже с ней не попрощалась. Все, кто покинули ее, — она ни с кем не попрощалась. Она ни с кем не попрощалась. Снова. Снова. Снова. Вновь и вновь. — Я утомил тебя. Извини, — выдавил Драко, и она услышала звук льющейся воды. — Мне нужно уйти, — сделав паузу, он дополнил: — Ненадолго. Живоглот будет тебя охранять, пока меня нет, милая. Не переживай, — фальшиво улыбаясь, сказал Малфой. — Ты еще не проголодалась? — как всегда оставляя свои слова без ответа, он спросил. — Может быть, тогда попьешь? — подавая стакан ближе, Драко осторожно предложил. — Совсем немного. Как в тот раз, — настаивал он сиплым басом. — Можно я помогу? Анис. На этот раз его ноты звучали приглушенно. Или нет. Может быть, Гермионе показалось. Да, наверное. Неважно. Ей хотелось спать. — Вот так, — отнимая запотевшее стекло и вытирая капельки воды на уголках иссохших губ, Драко негромко протянул. — Отлично. Матрас вновь скрипнул, и прохладный аромат стал отдаляться. Драко встал. Спустя секунды тихое мурчание коснулось ее слуха, и Гермиона уловила робкие шаги. — Он обещал мне присмотреть за тобой, — опуская Живоглота рядом с ней, заявил Малфой. — Ты не против, милая? Можно он будет здесь? Ее маме никогда не нравился Живоглот. Она все время говорила, что он страшный и лохматый; что он чересчур линяет, плохо пахнет и пугает ее иногда. — Гермиона! — крикнула ее мать из кухни. — Забери отсюда своего несуразного кота! А ее папе, кажется, он нравился. Наверное. Возможно. Гермиона больше никогда не сможет у него спросить. — Спи, цветочек, — хрипло Драко пробормотал и наклонился, но… Но замер, едва обдавая щеку некогда привычным вкусом сбитого дыхания, и отстранился, вырастая, — так и не уронив свой поцелуй. — Спи, — выдохнул он и ушел, и самое ужасное… Звук тихого дыхания привлек ее внимание к себе. Простояв несколько секунд на месте, где его оставил Драко, Живоглот шагнул к ее ногам и, потоптавшись, сел, принявшись наблюдать. Не примостился. Не урчал. Был осторожен — также. Сглотнув привкус мерзкого аниса, Гермиона запахнула веки и зарылась носом в ткань. Ее пододеяльник пропах чем-то странным. Может быть, это запах ее слез, а может, нет. Неважно. Солнце все еще светило где-то за пределами погрязшей в темноте невероятно душной спальни, и самое ужасное — ей не хотелось на него смотреть. И самое ужасное — ее не привлекал ни один из рассветов больше. И самое ужасное — она надеялась, что Драко не придет. И самое ужасное — она надеялась, он не вернется.