Счастливые

4 января 1997 год, Малфой Мэнор Это было несравнимо ни с единой пыткой, ранее пережитой Драко. Ни с ебучим обучением под руководством Беллы; ни с легилименцией Темного Лорда; ни с получением клейма; ни с блядским ритуалом. Это было несравнимо даже с Круциатусом. Ведь там он знал, что это не реально; там он знал, что рано или поздно боль пройдет — Реддл закончит или же Драко наконец покинет навсегда этот ебаный мир. Но эти ощущения были самым искусным истязанием; новой вершиной; чем-то запредельным; чем-то невозможным — но происходящим все равно. У этих ощущений не было конца и не было начала. Не было привычного: агонии, стертой эмали, крика — заглушенного, — стиснутых зубов, влажного от пота лица. Не было никакого физического проявления и не было эмоций — тех самых, знакомых. Даже смерть Нарциссы была чем-то ясным — ему больно, потому что это смерть; это конец; это утрата, траур, горечь; его мама; его блядская вина; и он уже не смог ничего сделать; он уже лишился ее, потерял, скорбел и утопал. Но в данный миг он заявлял — ни разу в его жизни ему не было так больно. Грейнджер с самого начала стала чем-то чересчур контрастным — светом в непроглядной тьме. Какое пошлое клише, вычурность, приторность, но, сука, ее образ всегда шел рядом с надеждой — едва уловимой; той, которую хотелось втайне воплотить. Ее глаза и смех, дурацкие пижамы, вера в невозможность и наивность — все это так резонировало с его миром черноты; миром, запятнанным кровью; миром обреченным; миром смерти и вины. И каждый раз, даже не ища места, где он мог бы зализать свои давно гниющие от грязи раны, Драко попадал в объятия, в которых его загрубевшее, жестокое и едва бьющееся сердце снова запускало ритм. Грейнджер была сильнее его в несколько десятков раз. Он знал об этом. И это она — всегда — умела подарить самое действенное исцеление. И Драко не имел в виду ее ебаный дар. Одним прикосновением, дыханием, почти неслышным словом. Я с тобой. И Драко знал, что она с ним. Он чувствовал, даже не будучи эмпатом, — она была рядом; она та, кто заставлял его продолжать жить. Его прекрасный цветок — драгоценность, сердце, сила — погибал, и Драко был ничтожен, обречен, бессилен. Ей было так плохо, а он — как всегда — просто стоял и наблюдал; смотрел и ничего не делал. — Сын? — подняв голову от листов, удивленно спросил Люциус. Драко не знал, что он забыл здесь; что сподвигло его вновь сюда прийти — к отцу, в его некогда неприкосновенный кабинет; в свой старый дом; в поместье, где пытали его мать и девушку, которую он любит; где завяли все цветы; где навсегда покрылся тенью любой день; где сумасшедший психопат все еще продолжал осквернять некогда самое ценное, что было в его жизни. — В чем дело? — отложив в сторону перо и сняв очки, поинтересовался Люциус. Драко не знал, что говорить отцу, — в чем было дело? Что он мог ему сказать? Что за последние часы — самые страшные, длящиеся так долго, — Драко плакал больше раз, чем за всю свою ебаную жизнь? Плакал до рези в легких, до искусанных до крови губ, до синяков на теле — ведь он должен был по-настоящему почувствовать, увидеть, осознать сжирающую внутренности боль. Что он все еще стоял на ногах, держался, не разбил свой блядский лоб о стену только лишь благодаря коту? Что скажет Люциус, если узнает, что Драко общается с котом? Что плачет вместе с ним — нет, что рыдает? И скулит. И что готов на этом месте умереть, яростно заявляя, — Живоглот все понимал. Живоглот проходил все это вместе с ним — не спал, поддерживал и помогал. И видит Мерлин, если бы не он — Драко бы не смог выдержать это своими давно истощенными силами. Так что ему сказать? Отец, помоги мне, ведь я невыносимо жалкий? Отец, помоги мне, ведь я все еще тот маленький ребенок, кичащийся силой твоих слов? Отец, помоги мне, ведь я не смогу без нее жить? — Я повторяю свой вопрос, Драко, — впиваясь мутной радужкой в стоящего безмолвно сына, Люциус проговорил. — В чем дело? Сглотнув холодную слюну, Драко втянул со свистом воздух и ответил на смотрящий неотрывно взгляд. — Мама рассказала мне кое-что, — начал он хрипло, замечая едва дрогнувший уголок сомкнутых губ. — Она… — запнулся он, чувствуя горький вкус на языке. — После… После того, как… — Прекрати мямлить, Драко, — перебил Люциус, вынудив его замереть. Неспешно встав из-за стола, он двинулся к застывшему на месте сыну. — Не трать мое время, если не можешь связать двух слов, — отрезал он. Вальяжно опустившись в кресло — то самое кресло, как и день назад, тот день, в котором были прожиты несколько сотен самых страшных жизней, изувеченных кошмаров, мерзких, отвратительных исходов, предрешений, судеб, лет, — Люциус выжидающе уставился на Драко. Снисходительно. Высокомерно. Жестко. Снова. Словно перед ним стоял все еще маленький ребенок, которому сейчас чуть больше семи или восемь. Словно Драко вновь его неудовлетворил своим непослушанием, манерами и поведением. Словно похвала отца, высший балл в Хогвартсе и радость в глазах мамы — все, что озадачивало Драко в данный миг. Словно мир никогда и не был черным. Словно мир все еще оставался прежним. Словно мир его любил. Кивнув, Драко прочистил горло и присел напротив Люциуса на диван. В его кабинете всегда было тускло — слишком. В детстве Драко считал, что этой комнате нужно еще одно окно. Он думал, что, когда он вырастет и этот кабинет станет его, он сделает в стене еще одно окно и сможет любоваться садом мамы. — Я слушаю тебя, — вновь Люциус вздохнул, напоминая о затянутой по вине Драко паузе. — Я знаю, что вы потеряли ребенка, — негромко он проговорил и был готов поклясться в этот миг, что за секунду, как лицо отца скрылось за стенами окклюменции, в его глазах мелькнула неизвестная до этих пор, неясная и неразборчивая, непонятная, чересчур блеклая, темная вспышка, не позволившая другим взорам себя разглядеть. — И я… — переведя дыхание, продолжил он. — Я знаю, что… маме было плохо. И ты… — смотря на маску на жестком лице, он говорил. — То есть… Ты… Я знаю о Франции и… — снова и снова запинался Драко. — Что ты делал? Я имею в виду… — мечась между застывшими зрачками, он рвано выдыхал. — Как… Как ты ей помог? — Что с ней? — прервал Люциус ледяным тоном. Тем, которым он всегда ругал в очередной раз совершившего проступок Драко — опозорившего его честь, нарушившего обещание, заплакавшего; жалкого, испуганного, немощного. Как и сейчас. Каким он был на этот миг. Снова и снова. Каждый блядский новый день. — Что? — тихо он переспросил. — С твоей избранницей, — выдавил Люциус сквозь зубы. — Что с ней? Задержав вдох, Драко застыл, молча впиваясь в отца расплывающимся взглядом. — Святой Салазар, Драко, — протянул Люциус, подавшись ближе, — только не говори мне, что ты настолько глуп, что допустил подобное. — Что? — хмурясь, переспросил он, глядя на сверкнувшую в полутьме радужку. — Мерлин, нет, — вставил Драко поспешно. — Конечно, нет. Я… Нет, я не об этом. — Тогда спрашиваю еще раз, — произнес хладнокровно Люциус. — В чем дело? — Ей… — почти не выпуская звук, негромко отозвался Драко. — Ей плохо. Устало вздохнув, Люциус вновь откинулся на спинку кресла. — Уточни, сынок, — потерев переносицу, проговорил он нарочито мягко. — Что значит «плохо»? У вас реконструкция больничного крыла? Почему ее состоянием здоровья озабочен ты? — Отец, — прошипел Драко. — Что? — оскалился Люциус на его манер. — Изъясняйся внятно, а не заставляй тянуть из тебя не интересующую меня информацию. Мог ли Драко представить хоть однажды, что в один из дней он будет говорить с отцом — Люциусом Малфоем, чистокровным и великим, ненавидящим всех грязнокровок, — об одной из них? Не говорить, а умолять, просить о помощи, пытаться, унижаться, стоять на коленях — ведь он был готов на них стоять, если это поможет ей вновь возвратиться к жизни. Потому что ему было похуй на разочарование отца; Драко говорил еще тогда — сутки назад, — пусть Люциус выжжет его, пусть выгонит, откажется и отречется. Драко наплевать. Но ему было больше некуда идти. Он исчерпал лимит слезливых просьб у не имеющего ни одной возможности отказать Снейпа. И поэтому Драко сидел в эти секунды здесь — напротив, как всегда, высокомерного взгляда отца; напротив снисходительно поднятой брови; смотря прямо на того, кто был ответственен за смерть Нарциссы; кто являлся тем самым началом, блядской отправной точкой ко всему тому, что в эти дни происходило. И он не стыдился, и он не жалел. Пусть Люциус думает все, что он захочет. Драко похуй. Если он поможет ей — Драко готов унизить себя сотни раз. Если он поможет ей — Драко ему отплатит. — Она истощена, — сказал он, отвечая на жесткие взоры Люциуса. — Снейп сделал все возможное, чтобы она смогла выдержать визит к Темному Лорду, и сейчас пришло время платить, — рассказывал он глухо. — Но, помимо гребаной расплаты за этот блядский спектакль, который и так напрочь ее вымотал, прибавилось еще несколько событий, — почувствовав, как вздулись вены на его предплечьях, он проговорил. — В нашем ебаном подвале Сивый почти изнасиловал ее, — замечая приостановившийся вдох отца, Драко сказал. — А после этого она собственноручно стерла память о себе родителям, — продолжил он. — Она не ест, не может встать и едва дышит, лежа в одном положении, — пытаясь укрепить свои давно разрушившиеся стены, он сделал паузу, прикрыв глаза. — И я не знаю, что мне делать, потому что на нее не действует ни одно зелье, — громко сглотнув, он распахнул иссохшие веки. — Если бы не одна лазейка, связанная с ее блядской эмпатией, она бы даже не смогла воспользоваться заклинанием, потому что ее организму не хватает сил на магию, блять. — Следи за своим языком, — безэмоционально бросил Люциус, задумавшись о чем-то. — Что за лазейка? — спросил он, продолжив потирать двумя пальцами подбородок. — Я не особо вникал, — ответил Драко. — Что-то об эмоциональной синхронизации с реципиентом, если какие-то там частоты совпадают и этот реципиент готов отдать какой-то там поток. — Очень информативно, сынок, — издевательски протянул Люциус. — Я сказал, что не особо вникал, — закатив глаза, он отозвался. — Я вообще не был уверен, что это сработает. Я просто снял ее кольцо, — улавливая вопросительно приподнятую бровь, он пояснил: — которое сдерживает ее силы и… — вспомнив об украшениях из розового золота в своем кармане, Драко замолчал. Он забыл вернуть их ей. Он забыл. — И? — нетерпеливо Люциус надавил. — И попытался сделать что-нибудь, — отложив в сторону ненужные на данный момент мысли, он пробормотал. — Сделал? — Скорее да, чем нет, — откинувшись назад, выдохнул Драко. — Но попробовать сделать это снова ты не можешь? Протолкнув через силу сухой кислород, он сжал до боли челюсть. Выпустив два шумных выдоха, он снова поднял взгляд. — Мне больше нечего ей отдать, — тихо оставил Драко. На занятиях с месье Ришар, когда темой урока становилась живопись, он вынужден был изучить немало маггловских картин, имен художников и направлений. В данный миг — блядский Иероним Босх. Драко помнил только то, что он не понял нихуя из его живописи. Это было чересчур — чересчур странно, искаженно, непривычно, неприятно. Бред для мозга семи лет. Но почему сейчас именно его некогда увиденные Драко несуразные картины всплыли в голове и обрамили комнату кривыми образами, темными оттенками давно забытых красок на запыленном и старом полотне? Почему вид — неясный, горький — неожиданно возник и столь же неожиданно себя открыл; скользнул по пересушенной сетчатке — снова или в первый раз? Может быть, он забыл? Почему детское воспоминание, зарытое где-то невыносимо глубоко, вновь вырвалось наружу? Почему привычный мир в который раз себя явил? — Твоей матери понадобилось десять месяцев, чтобы вернуться к жизни, — прозвучал низкий голос, привлекая расплывающийся взор. Почти неслышно и неуловимо; незаметно ни для одного стороннего, чужого слуха — но его слова звучали далеко не так, как Драко слышал раньше; далеко не так, как он привык. И Драко понял в это же мгновение, что это первый раз, когда его отец говорил с ним о ней — о женщине, которую он любил, любит; первый раз, когда он говорил с ним так, как говорили с кем-то до боли родным — не связанным чистейшей кровью; с кем-то, кому доверяли; кому не страшились рассказать, отрыться, исповедаться. Словно Драко был его близкий друг; едва ступающее в тени отражение. Словно Люциус его и в самом деле уважал. Словно Драко был и в самом деле взрослым. Словно в этой комнате сейчас сидели не отец и сын, а два мужчины, обнажившие перед друг другом раны; убежденные — тот молчаливый взгляд напротив все поймет; уже без слов давно все понял. — И что ей помогло? — стараясь не разрушить эту связь громкими звуками, тихо Драко спросил. Взгляд Люциуса был направлен вдаль; куда-то сквозь рабочий стол; на стену — именно туда, где Драко бы хотел сделать окно; туда, где в один день мог бы открыться вид на сад: прекрасный, горячо любимый, яркий. Но этого отныне не произойдет — сад навсегда завял; мир навсегда утратил краски. — Время, — выдохнул так же негромко Люциус, все еще представляя Драко свой ледяной профиль. — Целители, — продолжил он, — цветы, — едва дрогнув уголком губ, оставил он. — А ты? — заставив отца обернуться, сказал Драко. — Что я? — Что делал ты? Впиваясь несколько секунд в смотрящее неотрывно серебро — такое же, как у него, такое же мерцающее, говорящее оттенком, мутным блеском, бликом в глубине, — Люциус тяжело вздохнул, пожав плечами. — Ждал, — ответил он, все еще сталкивая взоры. — Ты отвез ее во Францию, — хрипло Драко пробормотал. — И подарил сад. — Подарил, — повторил Люциус, неспешно отстраняясь от скрипнувшей спинки. Изучающе пройдясь зрачками по лицу сидящего напротив сына, Люциус шумно сглотнул. — Что еще тебе рассказывала твоя мать? — Она боялась, что ты ее бросишь. — Знаю, — вставил он. — Но ты не бросил, — робко Драко растянул. Внезапно поднимаясь с места, Люциус шагнул к скрытому выдвижному бару, заполняя охладевшее пространство стуком многолетнего стекла. Достав графин, он не спеша разлил по двум бокалам огневиски. Молча наблюдая за отцом, Драко всерьез рассматривал возможность того, что он все-таки сошел с ума. Может быть, он до сих пор сидел, прислонившись к старой двери ванной в Башне, и рыдал, а может, он заснул и все происходящее — всего лишь сон, очередная игра разума. И Люциус в это мгновение не протягивал ему второй бокал, безмолвно приглашая выпить вместе, ведь он знал — Люциус никого не приглашал. Он делал это напоказ с теми, кто был ему необходим; с кем ему выпить было нужно. Но он никогда не предлагал разделить свой напиток с кем-нибудь — всерьез. По крайней мере, Драко этого не помнил. — Примешь антипохмельное зелье перед тем, как вернуться, — сухо Люциус проговорил, заставив Драко выйти из оцепенения. Кивнув, он обхватил холодное стекло и проследил за опустившейся фигурой отца в кресло. Глубоко вдохнув, Люциус принялся крутить в ладони свой бокал, разглядывая жидкость. — После случившегося она спала, не просыпаясь, двое суток, — глухо он пробормотал, и Драко затаил дыхание. — Когда она пришла в себя, — медленно поднеся жидкость к губам, он сделал небольшой глоток, — она выгнала всех целителей и запретила приближаться к ней, — умолкнув на пару секунд, он снова немного отпил: — в особенности мне, — закончил Люциус, и его голос прозвучал изломанно, надрывно, хрипло. Будто те слова, которые он говорил, имели острые шипы, и, каждый раз произнося их, он вновь чувствовал проколы. Ему было больно. — Она плакала и спала, — тихо он выдохнул, — и это все, что она делала. — Но ты ведь все равно к ней приходил? — почти неслышно спросил Драко. — Когда она не видела. — И сколько она… — Девятнадцать дней, — закончил Люциус, взглянув на сына. — Потом она позвала меня к себе и заявила, что хочет развода. Брови Драко взлетели вверх, и он неверяще подался ближе. — Она захотела развестись с тобой? — почти по слогам переспросил он. — Нет, — вновь Люциус прозвучал. — Она боялась, что этого захочу я, — приподняв уголок влажных от огневиски губ, он объяснил, — поэтому сделала это первой. — Это… — вспомнив рассказ Нарциссы о цветах, которые дарил отец каждое утро в Хогвартсе, Драко замялся: — очень в духе мамы, — сказал он, встретившись с Люциусом взглядом. — И что ты ответил? — Ничего, — протянул Люциус, смотря в его глаза. — Я ушел из комнаты. — Вы… — вновь подал голос Драко, — очень подходите друг другу. Столкнувшись с ледяным отсветом блеска в мутной радужке, он замолчал. — И что было потом? — прочистив горло, он поинтересовался. — Я уехал, — отозвался Люциус, и Драко все сильнее слышал с каждым новым словом скрытую между хриплых звуков вину. А еще боль, обиду, горечь, и Драко задумался — в какой момент он стал так четко различать эмоции, чувства отца? Как в принципе было возможно то, что Люциус позволил себе эту слабость показать? Как допустил страшнейшую, непозволительную брешь в своей намертво скрепленной и многолетней обороне? Как разрешил он своим заповедям треснуть; убеждениям упасть? Или, быть может, вся причина была в Драко? Что, если это он смог наконец увидеть свет, спрятанный некогда в глубинах чересчур знакомых масок? Или, может быть, все это являлось, как всегда, последствием общения только лишь с ней? С той девушкой, которая стала ключом к тончайшей, хрупкой нити, что сейчас протягивалась между двух фигур, сидящих друг напротив друга? Двух фигур, которые, протягивая эту нить, пытались не сорваться вниз. — Куда? — Во Францию, — отпив еще немного, сказал Люциус. — Чтобы построить сад, — тихо Драко дополнил и поднес бокал к губам, мгновенно ощутив пряные запахи, скользнувшие по пазухам носа. Сделав небольшой глоток, он посмотрел на потускневший взор отца. Он снова впился несмотрящими зрачками в то самое место, откуда начинался разговор — печальный, откровенный, долгий. Словно Люциус тоже всегда мечтал увидеть сквозь окно — именно там — ее цветы, ее, некогда светлый день. Словно он размышлял в который раз… Вернее, нет. Словно жалел, словно прокручивал в мыслях ошибку — страшную, допущенную очевидно. Слишком. — Сколько у тебя заняло… — Чуть больше месяца, — ответил он, не дожидаясь окончания. — Когда я вернулся в Мэнор… — вздохнул Люциус, умолкнув на мгновение, — ее состояние оказалось хуже, чем я предполагал. — Ты не интересовался ее состоянием в свое отсутствие? — недоверчиво произнес Драко, и сверкнувшее в растекшейся ртути пламя едва не взорвало пространство. — Конечно же, — чеканя буквы, начал Люциус, — я интересовался, — низким голосом он проговорил. — Но я не учел факт того, что эльфы слушались ее ровно так же, как и меня. — Она приказала им сообщать тебе, что с ней все нормально, — догадался Драко. — Приказала, — Люциус подтвердил, и в этот раз Драко не знал, что за эмоция скользнула в помутненном взгляде. — Когда она увидела меня, то кинула в меня Бомбарду, — усмехнулся он, не обращая внимания на расширившиеся веки сына. — Попала? — едва шевеля языком, Драко спросил. — Я успел отойти, — шире он улыбнулся. — Она взорвала стену. Пытаясь отогнать возникшую картинку в голове — как его мама почти взорвала отца, — Драко моргнул несколько раз и перевел дыхание. — Почему она это сделала? — Подумала, я ее бросил. — Почему ты ничего ей не сказал? — не унимался Драко. — А что бы я сказал? — выдохнул Люциус, и это прозвучало, кажется, за весь их разговор, за всю их жизнь, настолько откровенно, что Драко вновь начал подозревать во лжи раскрывшийся для его взора мир. Но даже если все происходящее всего лишь сон, даже если образ отца, и кабинет, и эти тихие слова мираж — пусть будет так. — И что было потом? — Я сообщил, что мы едем во Францию, — сухо Люциус проговорил. — И она согласилась? — Что-то вроде того, — отпив еще немного огневиски, он тихо протянул. — Она обрадовалась? — глухо поинтересовался Драко. — Саду. Он понравился ей? — Кажется, да, — пожал плечами Люциус. — И… — в который раз пытаясь подобрать слова, он заикался. — Как… Как это… — Я не беспокоил ее, — прервал холодный голос мямлящие звуки. — Раз в месяц к ней приходил целитель, — продолжил Люциус, — чтобы следить за ее состоянием. — Вы не общались месяцами? — Общались, — отозвался он. — Иногда. — Я не понимаю, — мечась между остекленевшими зрачками, вставил Драко. — Мы жили в разных крылах дома, — Люциус пояснил. — Иногда мы встречались. — Что за целитель приходил к ней? — Разума. — Ты сказал про зелья, — не утихая, он бормотал. — Что-то по типу антидепрессантов? Кивнув, Люциус поднес запотевшее стекло к губам и одним глотком осушил, допив остатки. — И когда… Когда она… — Через три месяца она пригласила меня на прогулку в свой сад, — дрогнув уголком губ, выдохнул Люциус. — И мы стали гулять раз в неделю вместе, — впиваясь взглядом в опустевший бокал, он не спеша продолжил. — Еще через месяц она предложила ужинать вместе два раза в неделю. А еще через полтора мы стали видеться каждый день, — негромко говорил он. — Спустя полгода она обняла меня, — почти неуловимо, едва слышно, слишком тихо, слишком робко он сказал, и Драко мог поклясться — никогда в своей жизни его отец не представал в подобном облике. Словно прямо сейчас самый страшный из хищников выставил на чужое обозрение свое слабое место, рану — ту, которую ни разу не видел никто, за исключением глаз той, которая ее оставила на этом теле. С каждой секундой Драко явственнее ощущал покрытой ледяным слоем морозной дрожи кожей ставший плотным и густым соленый, горький и печальный кислород — он опускался вязкой массой на все некогда укрытые толстыми полотнами части, на запрятанные от любых смотрящих глаз места. Некогда рассказанная повесть мамы о произошедшем вызвала у него горечь, безусловно, но слова Люциуса — эта вторая сторона, второй кусочек пазла, откровение — стали признанием для Драко. Он бы никогда не смог выдержать то, что выдержал отец. В ее смерти виновен ты — слова, что Драко бросил, вмиг застряли в горле; распалились на саднящем языке. Он был не прав. И обозленный голос никогда не смог бы ранить Люциуса. Он уверен. Ведь он растерзал себя за это сам. И каждый новый день его порезы становились глубже. — Почему ты… — слишком тихо Драко начал. — Как… Как ты можешь жить без нее? Шумно выдохнув, Люциус отмер и перевел свои зрачки на Драко. Огневиски выпит, и момент прошел. Привычный грубый мир вновь подал знаки, и лицо отца медленно обрело отточенные и наигранные маски. Исповедь окончена. Драко пора. — Бабушка твоей матери была эмпатом, — отрезал Люциус. — Она рассказывала тебе? — Да. — Я не углублялся в их природу, но полагаю, что принцип точно такой же, как и у любой другой волшебной силы, — сузив взгляд, он выжидающе уставился на сына. — Чтобы отдать, нужно взять, и наоборот, — пробормотал Драко. — Это ясно. Но откуда мне… — умолкнув, он проследил за тем, как Люциус поднялся с места. — Идем, — отставив свой бокал, он бросил. Поспешно встав на ноги, Драко зашагал за удаляющейся спиной отца. — Куда мы идем? Не отвечая, Люциус продолжил свой вальяжный шаг, пока не привел две фигуры к дверям некогда светлой гостиной. Войдя в большой зал, он прошептал несколько заклинаний, наложив заглушку и усиленные чары. Пройдя в глубь комнаты, он взмахнул палочкой, заставив шторы запахнуться, а тусклые свечи, вмиг поднявшиеся к потолку, зажечься. Опустившись на колени, Люциус медленно вывел кривую руну на полу, и она вспыхнула, являя скрытое пространство. — Ты все еще хранишь их здесь, — ступая ближе, хмыкнул Драко. Призвав черный футляр и отложив его, Люциус вновь нарисовал узор, и тайное хранилище исчезло. Поднявшись, он, не говоря ни слова, двинулся к дивану, и Драко так же безмолвно проследовал за ним. Лишь опустившись вновь на мягкий бархат, Люциус поднял на сына взор. — Что ты знаешь о чинтамани? — Камень, исполняющий желания? — скривившись, выдавил из себя Драко. — Ты серьезно? Это же сказки о… — Конечно, это сказки, Драко, — оборвал он, тяжело вздыхая. — Но ни одна сказка не рождается из воздуха. — Хочешь сказать, этот волшебный камень существует? — Этот, — с нажимом Люциус произнес, — не существует. А вот молдавит, которым рациональная часть буддистов посчитала таинственный артефакт… — Так это молдавит? — в который раз нетерпеливо вставил он. — Нет, сынок, — снисходительно Люциус ответил. — С твоего позволения, я закончу. Поджав губы, Драко в ожидании уставился на темный футляр в руках отца. — Чинтамани по описаниям имел схожий с молдавитом окрас, — размеренно продолжил Люциус, — а он славился своими целительными свойствами, поэтому вывод напрашивался сам, — покручивая черную коробку, он негромко говорил. — Но версия с недосягаемым мифическим камнем, исполняющим желания, откликалась куда больше, чем обычный молдавит, — сделав паузу, он дополнил: — Поэтому о нем быстро забыли, — пройдясь большим пальцем по верхушке кожаного футляра, Люциус шумно сглотнул, — почти все. Опасливо смотря на маленький предмет в ладонях Люциуса, Драко прерывисто дышал, стараясь успокоить загнанный сердечный ритм. Что бы его отец ни сжимал в данный миг в своих невероятно бледных руках, этот предмет был способен помочь ей. Он чувствовал. Он верил в это. Он почти об этом знал. Иначе бы Люциус не позвал его в свое тайное — неприкосновенное — хранилище спрятанных темных артефактов, иначе бы он не рассказывал Драко эту забытую легенду. И если это не окажется тем самым блядским чудом, мерлиновой благосклонностью и божьей помощью — Драко не будет знать, куда идти; Драко не будет знать, что делать дальше. Потому что он уже не знал. И если бы не разговор с отцом, он бы все еще сидел на полу в ледяной Башне и рыдал, как он делал все это время до прихода в Мэнор. Поэтому в эти секунды Драко умолял. Умолял всех, кого он знал, кому ему должно было быть стыдно умолять, о том самом ебаном чуде. Сука. Пусть это будет оно. — Если бы все легенды оставались исключительно легендами, — привлекая помутненный взор, вновь подал голос Люциус, — то мистер Горбин никогда бы не открыл свой магазин, — снисходительно он улыбнулся. — Нужно всего лишь отыскать в легенде ту деталь, которая раскроет правду. — И что за деталь в этой легенде? — тихо спросил Драко. — Цвет, — ответил Люциус и, обхватив крышку футляра, раскрыл темную коробку. Мерцая сквозь складки черного атласа, зеленый камень мутным блеском осветил все близлежащее пространство. Щурясь, Драко едва нащупал чересчур чувствительной роговицей сквозь палящий свет осколок с кривыми гранями.  — Что это? — Кто-то считает тондиит, — захлопнув крышку, сказал Люциус, — кто-то атакамит, — растягивал он неспешно. — Это неважно, — убрав в сторону футляр, он заявил. — Важно то, что этот камень и вправду наделен весьма… — замявшись, Люциус приостановился, — занятными свойствами, — продолжил он. — Я смог заполучить его совсем недавно, лишь в прошлом году в один из вечеров в Италии. Неважно, — вновь выдохнул он. — Даже просто держа его в руках в пропитанном защитными чарами футляре, я чувствую его мощь, — с благоговением Люциус говорил. — Это, — подавая ближе кожаную коробку, указал он, — настоящий чинтамани. Пусть он и не имеет знаменитого названия, — не останавливаясь, низкий голос размеренно бормотал. — Тот камень привлекал красивыми словами — исполнение желаний. А чего желает большинство? — впившись в смотрящее на него серебро, он задал вопрос в воздух. — Могущества, бессмертия и силы. — Это камень бессмертия? — Нет, Драко, — устало Люциус возразил. — Это камень силы. — Я не понимаю, — хмурясь, Драко поерзал на диване. — Как он действует? — Это неизвестно. Все, что я знаю, — в руках слабого волшебника он станет смертным приговором, — безразлично Люциус сказал. — Как бы парадоксально это ни звучало, но нужно обладать собственной силой, чтобы заполучить его благосклонность. — Так ты предлагаешь мне убить ее? — оскалился Драко. — Я ничего тебе не предлагаю, сынок, — тяжело вздохнул он. — Я предположил, — с нажимом он проговорил, — что факт ее эмпатии может сыграть ключевую роль. — При чем здесь ее эмпатия? — Сынок, — потерев переносицу, Люциус прикрыл веки, — не разочаровывай меня. Я заплатил немало галлеонов лучшим преподавателям для твоего развития. — Отец. — Насколько мне известно, Драко, эмпаты ощущают чужие эмоции, — отняв ладонь, он выдавил сквозь зубы. — А эти эмоции состоят из разных потоков, которые и заставляют эмпата их ощущать, — чеканил Люциус. — Этот камень наделен таким количеством магии, энергии и всевозможных потоков, что, если рядом с ним поставить две сотни людей, эмпат не то что не почувствует их, — сделав паузу, Люциус подался вперед, — он их даже не заметит. — Ты считаешь, камень способен отдать ей свою силу, просто находясь рядом? — мечась между затянутыми радужками, Драко спросил. — Я предположил, — сухо ответил Люциус. — Почему ты не думаешь, что сила камня исчезнет в ней, как только я верну его в футляр? — не унимался Драко. — Эмпаты не питаются чужими эмоциями, они просто ощущают их. С чего бы силе камня оставаться в ней, как только он исчезнет? — Ты вполне можешь попробовать и второй вариант. Сведя брови на лице, Драко непонимающе уставился на Люциуса ровно до того момента, как смог осознать его слова. — Значит, ты предлагаешь мне рискнуть ее жизнью? — вскакивая на ноги, он прорычал. — Дать ей подержать этот блядский неизвестный минерал и помолиться, чтобы он ее не убил? — Сомневаешься в ней? — скучающе Люциус поинтересовался. — Она истощена, — прошипел Драко. — Она, блять, даже собственную магию не может выдержать, а ты мне предлагаешь использовать на ней блядский темный артефакт, который никто прежде не использовал. Выругавшись еще раз, он обернулся спиной к Люциусу и склонил шею, сжав до боли пальцы в волосах. Сука. Сука. Зажмурившись, он тяжело дышал, и лишь плывущее пространство и вздымающаяся грудь дали ему об этом знать, ведь он не слышал своего дыхания. Его слух поглотил гул крови, и Драко удивился, что способен чувствовать его, — ведь он не должен был. Он обескровлен; его тело покоилось где-то в далеком месте — рядом с ней, — в их безопасном тайном мире; в том, в котором никогда не будет смерти, страха и войны. Где май, теплые кисти солнца и цветы — цветов так много — и ее улыбка. Нет. Она будет смеяться — громко. Их мир прекрасен, нежен, чист. — Если бы ты был на моем месте, — хрипло начал Драко, всматриваясь в тьму. — Если бы это была мама, — едва слышно сказал он, пытаясь прояснить свой взгляд. — Как бы ты поступил? Фигура за его спиной молчала — словно статуя. Ни звука. Тишина — словно фигуры за спиной и не существовало, как и не существовало ничего. Он не стоял здесь. Его не было на этом месте никогда. Мираж — опять. Мираж — снова и снова. — Я уже сделал свой неверный выбор, — почти неслышно, ломано, чересчур хрипло низкий голос произнес, заставив Драко вздрогнуть. — Я не тот, кто может дать тебе совет. Нет. Конечно, нет — вокруг него не было сна. Драко не спал. Мираж — вот чего никогда и не существовало. Драко все еще проживал и в самом деле все свои кошмары — по кривому кругу; замкнутому; ждущему; живому. Он платил за грех — за все. И он платил за веру; за надежду — как посмел он думать, что имел право на эту жизнь; как он посмел мечтать о ней и как посмел в ней потеряться? — Камень… — охрипшим басом Драко прошептал. — Камень либо убьет ее, — сорвавшись на последней гласной, выдавил он едва слышно, — либо… — Увеличит ее силу, — Люциус закончил. — Вполне возможно, ты явишь магической Британии волшебницу, способную встать наравне с Темным Лордом. Шумно втянув кислород, Драко моргнул несколько раз, прежде чем обернуться. — Ты бы не поступил так с мамой, — поведя головой, оставил он. — Ты бы никогда не подверг ее такой опасности. Смотря на тень, стоящую над его снисходительным — как и всегда и как обычно — взглядом, Люциус молчал, и Драко не нужны были его слова. — Это темная магия. — Ты не в первый раз от нее это скроешь, — пожав плечами, бросил Люциус. Сука. — Верно, — прорычал Драко. — Именно поэтому я знаю, что она требует плату. — Любая магия требует плату, сынок. Мы это уже обсуждали. — И какая цена у этой? — выплюнул он. — Это мне тоже неизвестно, — смахнув пылинку с подлокотника дивана, Люциус пробормотал. — Неужели? — прошипел Драко. — Так предположи. — Масса возможных вариантов. — Отец, — вновь прорычал он. — Я не знаю, Драко, — ответил низкий голос. — Может, у нее изменится цвет волос или характер, — раздраженно выдавил он. — Да что ты? — шагнув ближе, пропел Драко. — А больше никаких возможных вариантов ты не скрыл? — подавшись вниз, сквозь зубы он спросил. — Бесплодие? Пару лет жизни? — Я уже ответил тебе, Драко, — вставая с места и вынуждая обозленный образ сделать шаг назад, неспешно Люциус протянул. — У меня нет ответа на этот вопрос, — впиваясь в помутненную сетчатку, говорил он глухо. — Но за этим камнем охотятся не просто так. — Хочешь сказать мне, это будет того стоить? — фыркнул Драко. — А разве у тебя есть альтернативный вариант? Сука. Блядский удар под дых; очередная горечь в горле — ему нечего сказать в ответ. Люциус прав. Сука. У него нет других ебаных вариантов. Один день — все, что осталось. Завтра вечером вернутся все, кто уезжал, — и гребаный Поттер и Уизли захотят ее увидеть. Сука. Нет. — Ты… — заикаясь, начал он. Нет. Не сейчас. Сука. Еще немного. — Ты расскажешь мне, что делаешь? — сморгнув остаточную пелену, он поднял взгляд на Люциуса. — С ним. Свернув во тьме, разлившись серебром, искрящийся и мутный блеск заполнил все холодное пространство. Он не расскажет — не сейчас. И в данный миг его слова бы потерялись в вое ветра — за окном ныла метель, и некогда прекрасный сад был усыпан грубым и грязным снегом. — Приведи в порядок свою избранницу, Драко, — ровным голосом произнес Люциус, заставив сына замереть. — Ты и так уже задержался. Сколько времени он потерял? Драко не знал, не помнил; стрелки на часах давно не привлекали его взор — он руководствовался счетом. Живоглот пришел к нему спустя двести семнадцать — столько Драко проплакал в первый раз, давясь своими всхлипами, тихо глотая спазмы, ведь он не мог ее волновать. Его палочка потерялась где-то, и ему вряд ли бы хватило сил ее призвать. Он забыл наложить заглушку, и поэтому он должен был контролировать себя. Спустя две тысячи триста двенадцать он зашел к ней снова; спустя шестьдесят по возвращении к Драко вновь присоединился Живоглот. Последний счет, что Драко помнил, — девятнадцать тысяч сто семьдесят восемь. Сколько с тех пор он потерял? Почувствовав прикосновение, Драко моргнул несколько раз и опустил иссушенные веки. Протягивая склянку с зельем, Люциус упер ладонь в черную ткань смятой рубашки. Когда в последний раз он смотрел в зеркало? Отец бы наказал его… — Пей, — низкий голос прогремел, и Драко медленно взял предложенную жидкость. Антипохмельное зелье — он не мог прийти к ней без него. Наскоро проглотив, он отдал опустевшую склянку отцу. Как будто Драко вновь был маленьким ребенком. Будто он принял лекарство, потому что папа так ему сказал. Словно на этот крошечный момент — пальцы перехватили опустевшее стекло — все снова стало просто и понятно. Чересчур. — Папа, — глухо выдавил Драко, и сомкнувшаяся кисть вокруг склянки едва заметно дернулась. — Спасибо. Сухо кивнув сыну, Люциус призвал черный футляр. Не говоря ни слова, он подал коробку ближе, и Драко несмело ее обхватил. — Тебе пора, — выдохнул Люциус, вытаскивая палочку, и прежний мир в который раз подал о себе знак. Драко и вправду задержался — его счет потерял числа; час давно настал. — Я верну этот камень, — громко сглатывая, он пробормотал. — И в тот день, когда я приду, ты все расскажешь мне. Безмолвно обернувшись, Люциус проследовал к двери и снял наложенные чары. Стук. Щелчок. И Драко посреди большого зала в темноте — как в детстве ночью. Страха не было — в те дни. Он был непозволительно наивен и по-детски глуп. Однажды. Сделав два долгих вдоха, он прикрыл глаза и аппарировал обратно в Башню. Оказавшись перед входом в спальню, Драко понадеялся лишь на одно — блядское чудо и вправду произойдет.