Счастливые

4 января 1997 год, Башня старост Он пах дождем. И он вернулся. Его привычный, настоящий, самый лучший в мире, прежний аромат с каждым замедленным взмахом ресниц тускнел и отдалялся, навсегда стирался из чрезвычайно слабых легких, исчезал, выветривался, погибал. Но даже без сандала с кедром Гермиона знала — это Драко. Он стоял у нее за спиной. Он тяжело дышал, тихо глотая воздух. Он смотрел на нее и безмолвно умолял — конечно же, она об этом знала. Сколько раз его душа будет расколота еще — из-за нее? На что он вновь пойдет, какую грань он переступит — по ее велению? Той ночью в ноябре. Что, если взмахом ее кисти был разрушен некогда предписанный исход? Что, если дьявол так разгневался, что наказал в отместку двух глупцов, которые решили поиграться с неприкосновенным — смертью? Что, если Гермиона обрекла две некогда влюбившиеся, хрупкие души на вечный ад, на вечные скитания? Что, если флоксы появились, попытавшись закричать лишь об одном — о помощи? Что, если их мечта шептала о желании измученных, охрипших лепестков — навек умолкнуть? Едва слышно ступив ближе — осторожно, недоверчиво, с опаской, — Драко подошел. Где смог он уловить капли дождя? За окном выла вьюга. — Милая? — тихо он прошептал, и Гермиона ощутила, как матрас прогнулся. Драко сел. Его тень обдавала холодом ее лопатки. Она думала — надеялась, — он не вернется, но Драко пришел. — Прости, я задержался. Глухо. Его голос прозвучал не так, как в прошлый раз. Словно он говорил не с ней. Он говорил… — Я видел Топси, — Драко продолжал. — Она передала мне для тебя целую кучу выпечки. Его ладонь хотела прикоснуться к кудрям. Гермиона знала. Его ладонь сжалась в кулак — даже не видя его рук, она была уверена, что это так. — Но Топси сказала, что все это можно будет съесть только после ее фирменного супа. Кровать скрипнула, когда Драко внезапно встал. — Давай сейчас вместе сходим в ванную, — он зашагал, неспешно обходя кровать, и его тихие шаги раздались громким топотом по ее барабанным перепонкам, — а потом поедим? Он поднял ее на руки — опять. И он помог ей — снова. В этот раз вода на ее щеках не смешалась с солью — соли не было. Были холод, стыд, горечь и вина. И Драко — его голос прозвучал не так. Он пах дождем. За окном выла вьюга. — Ну вот, — опустив ее обратно на постель, оставил Малфой. — Теперь пора есть суп, — как куклу усадив ее и придержав, он чересчур наигранно пробормотал. Словно Гермиона была тяжело больна — но она полностью здорова. Словно к ней в действительности требовался особый подход — но это было не так. Гермиона никогда бы не позволила себе так унижаться перед кем-то — раньше; никогда бы не позволила обременить кого-то ставшего настолько близким, что он, даже несмотря на это, не ушел бы — он не мог. Но он был сделать это должен. Терпкий, пряный, теплый, тошнотворный аромат вонзился во все душное пространство. Суп. Куда Драко ходил? — Милая, — снова он присел, и у него в руках мелькнула светлая тарелка. Где он был? — Тебе нужно поесть, — негромко он пробормотал. Ее взгляд был направлен вдаль, на приоткрытую дверную щель — они недавно с Драко умывались в ванной. Почему она просто не дошла сама? — Хочешь… Хочешь я покормлю тебя? — невыносимо робко Драко произнес. Она хотела спать. И лечь. И чтобы он ушел. И чтобы день скорее прекратился. Но ей нужно было сказать что-то — она помнила. Драко куда-то уходил. И пах дождем. — Можно? — зачерпнув в ложку жидкость, выдохнул он и, подув, поднес к ее губам. — Поешь немного, милая? Она открыла рот, и в уголках ее уставших век скопились слезы. Нет. Они вновь врали — Гермиона не хотела плакать. Они вновь врали Драко; они врали ей. — Тише, — мягко прошептал он, вытирая раскаленные дорожки с бледного лица. — Все в порядке, цветочек. Суп был безвкусным. По ее щекам катилась соль. Она вела себя ужасно. Лицемерно. Гадко. И… В ее ушах звучали странные слова. Неясные, размытые и преломленные. Она сама сделала выбор. Нет. — Почему ты не уехала на Рождество к семье? — тихо спросил он, не отнимая рук с накинутого пиджака. — Не захотела, — твердым голосом сказала она, делая шаг назад и вынуждая его расцепить ладони. Скрип — противный, мерзкий. Нет. Картинки. У нее на роговице блеск. Кажется, она пролила на себя суп. Запачкалась. Она была невыносимо грязной. — Привет, грязнокровка. Всхлип сорвался с ее губ — знакомый, жалкий, прежний. Нет. — Грейнджер, почему ты не уехала? Камень под ее телом был шершавый. Нет. А бедра мокрыми. Нет. — Грейнджер, почему? Кажется, Драко заставил тарелку испариться; кажется, он снова что-то шептал и вытирал ее лицо. Неважно. — Я найду тебя по запаху. Кто это говорил? — Вы идиотка. Кто? Ее колени были у груди, а руки крепко сжались вокруг голеней. Кажется, Драко встал и отошел, но ее взор не прояснялся. Кажется, с ней что-то произошло, и, кажется, ей было страшно — в темной комнате с холодным полом; в светлой комнате, где цвели ирисы, инжир, мускус и лен. Что с ней произошло? Почему она плакала? Почему Драко снова прикасался к ней трясущимися кистями, вливая горький привкус трав в скривившийся от муки рот? Она должна была что-то сказать. И еще… Драко. Кажется, сквозь расплывшийся взгляд она заметила его лицо. И кажется, он плакал.

***

Фигура у нее в ногах хрипло сопела — Живоглот. Но он не спал. Он наблюдал. Фигура, скрывшаяся за стеной, за дверью, в другой комнате принадлежала Драко. Он солгал Волан-де-Морту. А еще им помог Снейп. Мрамор в красивом зале. Гермиона помнила — он обжигал. Но в один миг гладкий и вычищенный камень стал шершавым. Сырость, дрожь, противный скрип. Она была в темнице — почему? К ней пришел Сивый. Вонь. И он сорвал ее одежду и оскалился, склонился. Снейп. Древесный вздох. И Вулнера Санентур. Драко вернулся, а еще… Она уже все это вспоминала. Кажется, Драко ее будил. В чем дело? Кафель в ванной. Драко снова ей помог, а еще… Шум в ушах, круговорот и аппарация. Ей всегда нравился зимний Лондон. Сидни, Альберт, мама, папа и… Обливиэйт. Она стерла им память, и ее рука… Нет. Рука Драко. И он снова перенес их в некогда укрытый тайный мир, их хрупкий дом — отныне он был осквернен. Криками, солью, болью. Грязь. Она была невыносимо грязной. Гермионе нужно встать. Она должна была сказать о чем-то — она помнила, — но ее сил не доставало; ее силы испарились. Почему она не могла встать? Скрипнула дверь — в который раз. К ней вновь явился чересчур знакомый запах — кедр. И еще он пах дождем. Ныла метель. Все это уже было — точно. Кажется, Гермиона медленно сходила с ума. — Милая? Ты проснулась? Драко подошел. Он часто подходил — она вновь вспомнила. Но он ни разу не остался рядом с ней. Вернее, нет… — Как ты себя чувствуешь? Его голос охрип, словно он сорвал связки; словно он минутами назад громко кричал. Почему он никогда не оставался? — Может быть, попьем воды? Он уже это говорил. Но в этот миг его слова… Его слова звучали странно. И она… Ей нужно было что-то рассказать. Скрипнул матрас — в который раз. Трясущиеся пальцы поднесли стакан. Анис. Все это уже было. Было. Она помнила. Ей нужно… Драко встал — он собирался вновь уйти; он опустил стакан на тумбу рядом с ней и сделал шаг, чтобы покинуть спальню, но ее рука взлетела вверх, и Гермиона вмиг поймала ускользающий от нее образ. — Милая? — испуганно он прошептал, остановившись. — Что случилось? Тебе нехорошо? — присев обратно, он обеспокоенно к ней обратился. Когда она говорила с ним в последний раз? Она должна была сказать… Она должна была о чем-то вспомнить. — Ванная? — мечась между остекленевшими зрачками, спросил он, но она не смогла выдавить слов в ответ. Сжав крепче его пальцы, Гермиона отодвинулась назад, потянув Драко. Он замер, и его расслабленная кисть мгновенно напряглась. — Не… Не хочешь, чтобы я уходил? — почти неслышно выдохнул он, не моргая, и ее ладонь вновь впилась в его кожу. — Лечь рядом с тобой? Все эти разы — кажется, она помнила о них — ее глаза так нагло врали Драко. Она не хотела плакать в те часы, но вот сейчас… Сейчас она хотела этого как никогда. Его трясущиеся руки, дрожь; опаска, страх и недоверие. Надежда — хрупкая, отчаянная, едва дышащая. Ей было так стыдно перед ним. Ее слез не было — они самое лицемерное и жалкое к ней дополнение. Драко невыносимо медленно забрался на кровать, оставив расстояние — чересчур, слишком, — слишком много расстояния для некогда сплетенных тел. Она скучала по нему — и она помнила, что это уже было. Пусть вернется Драко и их теплый луг. Пусть вокруг них цветет сирень. Другого мира никогда и не существовало. Что произошло? Почему все было не так? Почему Драко смотрел на нее, словно она застывший кусок глины? Словно он оплакивал свою скульптуру — Галатею, — что не ожила. И его запах, некогда столь многогранный, пряный, нежный — сандал с кедром — исчезал. Даже из памяти. Из жизни. Драко пах дождем. Ныла метель. И Гермиона пододвинулась к нему вплотную. Ее волосы спутались, и еще ей нужно в душ, но она так хотела оказаться ближе к Драко. Он устал. Когда в последний раз он спал? А еще он хранил тайну — она чувствовала это, она знала. Он не шевелился, перестав дышать. Драко позволил ей прижаться — но не прикоснулся. Ей нужно было о чем-то сказать. — Ты что-то от меня скрываешь, — с трудом шевеля пересохшим языком, пробормотала Гермиона, и вся комната в одну секунду потеряла кислород. Невыносимо душно и темно. Солнце ушло, и ее веки не помнили, когда оно светило. Драко вздрогнул и подался ближе — как будто он подумал, что не смог расслышать, или так отвык от звука выпущенных ею букв, что сказанное показалось не реальным. Он молчал, но она знала — он все понял. — Да, — ответил Драко, выпустив в разметанные кудри выдох. — Тебе страшно. — Да. — И ты не можешь рассказать, — хрипло оставила она, чувствуя жгучую усталость. — Не могу. Уткнувшись носом в его грудь, Гермиона ощутила, как ее сознание вновь омывает сон. — Поспи со мной, — почти неслышно выдавила она, балансируя на грани. В один день, который, кажется, был так недавно — но все дни с тех пор имели больший вес, прошли века, убиты жизни и разрушены все некогда скрепленные чугунными стенами двери, — ей вскользь захотелось выяснить, как ощущал себя безумный человек? Он чувствовал свое безумие? Он знал о том, что сходит в эти самые мгновения с ума? Теперь у нее был ответ, ведь Гермиона ощущала — ее разум погибал. Она сходила с ума. Медленно, размеренно и верно.

***

Твои глаза, где мысли скрытой… Ночь — и она длилась слишком долго. Гермиона приоткрыла глаза и увидела себя — как в отражении. Размыто. Далеко. Она стояла около кровати, и с ней рядом возвышалась тень. Нет. Гермиона соврала. С ней рядом пустота — только неяркая свеча мерцала теплым светом. Не дано гореть… Ей снился сон. Она лежала на постели, и ее мерно дышащий образ омывал пылающий поток огня. Два зеркала, в которых слиты… Словно волны бушевали вязким медом, но у меда изумрудный цвет. Нет. Она снова соврала. Лучи кружились и переливались, как скользящая мечта, как северное сияние, — она бы так хотела на него однажды посмотреть. И… Золото и медь… Резкая вспышка оттолкнула ее образ. Содрогнувшись, Гермиона распахнула веки. Вокруг и вправду воцарилась темнота, а значит, ее сон был схож с реальностью — чрезвычайно. Ночь. А еще холод и сверкнувшее в полупустом стакане воды отражение — луна. Она была одна. Драко покинул их кровать, но Гермиона помнила, что попросила его с ней остаться. Она должна была ему что-то сказать. Неспешно приподнявшись, Гермиона села и мгновенно допила оставшуюся жидкость. У нее был странный вкус — анис, — и она его уже ощущала. Призвав палочку, она наполнила стакан еще и осушила его — дважды. И она хотела есть. Желудок заурчал, и Гермиона встала, зашагав к раскрытой ванной. Как давно она принимала душ? Проигнорировав свою фигуру, промелькнувшую в висящем зеркале над раковиной, она не спеша ступила в ванну и открыла кран. Можно я помоюсь вместе с тобой? Дернувшись и обернувшись, Гермиона выронила гель. Я выбрал виноград. Неясный тембр снова прозвучал — прямо у нее в голове или в пространстве. Гермиона не могла этого различить. Ты разрешишь? Низкий и сиплый, чересчур наигранный, приторно мягкий. Пусть он замолчит. Зажмурившись, она вдохнула — медленно, мучительно и глубоко; считая до шести и выдыхая на четыре. Голос пропал, и слов больше не было слышно в голове. Едва сфокусировав свой взор на двери ванной, Гермиона заморгала, попытавшись прояснить плывущую картинку на глазах. Она осела вниз, и ее тело вмиг омылось под струями шумно брызжущего душа. Кап. Ей нужно было разобраться. Кап. Ей нужно было все понять. В конце октября на тебя напал свихнувшийся на тебе Пожиратель. Покажи мне. Пожалуйста, прости меня. Прости. Я проебался, Грейнджер. Я не знаю, что мне делать. Кап. Холодная гостиная. Камин — она не помнила, горел ли он? Что говорил ей Драко? Кап. Давай сделаем перерыв? Ты посмотрел мои воспоминания, пока я спала? Единственный возможный способ убедить Темного Лорда… Ты будешь помнить только… Ты уверен, что… Рояль. Сирень и вальс. И его пальцы. Сколько дней назад это произошло? Слезы. Сядьте на место. Мой труд любимейший — лежит сухой листвой… Кап. Снейп. Снейп им помог и… Что вы мне дали? Сектумсемпра. Вы эмпат. Он разозлился, а еще… Драко. Я все испортила. Кап. Зелье. Ты не сможешь. Ты не спишь. Пора вставать. У вас нет времени, чтобы распускать сопли, мистер Малфой. Боже. Драко. Сколько… Сколько времени прошло? Как он… Ты опоздал. Варенье из кизила. А еще… Мой Лорд. Кап. Драко. Драко. Вы бы хотели, чтобы я остался? Круцио. Фенрир, мой верный друг. Драко. Не смей. Ее трясло, но Гермиона смутно это понимала. Комната пропахла виноградом и удушливой смолой. Вы идиотка. Скрип. И вонь. И ее бедра мокрые. Драко. Позволь… Низкий и сиплый, чересчур наигранный, приторно мягкий. Тембр. И картинки в ее голове. И голоса. Все было правдой. Боже. Милая, я все тебе расскажу. О чем… О чем он говорил? Нам нужно спрятать… Нет. Нет. Пар заполнил ванную, и каждый вдох давался ей с трудом. Или, возможно, вся причина была в том, что она задыхалась от нахлынувших воспоминаний. Это было… Это все в действительности с ней — и с ним — произошло. Кап. Хруст. И даже зимний Лондон. Сидни. Альберт. Я с тобой. Ты сможешь. Кап. Метель. И солнце не светило — или ей казалось; или, может быть, все было в точности наоборот. Темно — чересчур, слишком. Все вокруг — одна лишь темнота. Но чей-то запах близко. Постоянно. А еще эти шумящие, неясные и незнакомые, скрипучие и надоедливые голоса. Кап. Драко. Где он? Как давно он приходил? С трудом поднявшись на ноги — ее колени подгибались, тело колотила дрожь, — Гермиона призвала упавший гель и принялась намыливаться. Кап. Все хорошо. Шампунь. Кап. Все закончилось. Раньше она мыла сначала волосы, но в этот раз она все сделала не так. Еще бальзам — его она сегодня тоже пропустила. Смыв пену, она вылезла из ванной и закуталась в халат. С ее мокрых прядей капало на пол. Кап. Зубная щетка. Чистить зубы тяжело. На самом деле, это не так сложно. Крови больше не было. Десна не кровоточили — может быть, никогда. Ее ступни оставляли мокрый след и издавали громкие шлепки, пока она шагала. Спальня все еще была окутана во тьме, но Гермионе все равно. Она ступала дальше. Распахнув большую дверь, она сощурилась, как только свет полоснул по ее сетчатке. Драко. В комнате не было видно никого. Медленно спускаясь вниз и держась влажными пальцами за гладкие перила, Гермиона судорожно рыскала глазами — Драко не было. Никого нет. Подойдя ближе к старому дивану, она замерла, заметив до боли знакомый цвет, — его серебряные пряди распластались на ковре; Драко лежал на полу, и в его руках, в обнимку с ним, спал Живоглот. Она упала на колени. Нет, вернее… Ее кто-то подтолкнул, заставил опуститься, дотянуться до невыносимо бледного лица, проверить, ощутить, послушать тихое дыхание, дотронуться и убедиться — он был жив. Почему Драко лежал на полу? Гермиона не совсем смогла вспомнить момент, в который две подушки опустились на пол, и она легла к Драко под бок, пытаясь не задеть сипло похрапывающего Живоглота. Плед с дивана тоже незаметно для нее переместился к ним, и Гермиона медленно укутала все три фигуры. Высохшие капельки пролитых слез — у Драко на лице. Красные пятна; пересохшие сомкнувшиеся губы. Сколько раз он плакал втайне от нее? Как часто спал здесь — на грубом ковре в пустой гостиной? Потянувшись у Драко в руках, Живоглот приоткрыл веки и окинул сонным взглядом появившуюся Гермиону. Дернувшись, он забрыкался, попытавшись вывернуться из захвата, и Драко вмиг очнулся ото сна. — Грейнджер? — испуганно он прошептал. Его брови почти сошлись на переносице, а в некогда блестящих радужках мелькнул невыносимый страх. Словно он опасался ее образа и ее вида; словно он не знал наверняка, в действительности ли она с ним здесь; словно он все еще не осознал, сон ли он смотрит или мир вновь приобрел привычные для себя краски; словно он пытался угадать, она это или очередное мутное видение; словно он ждал мгновения, когда ее фигура ускользнет; словно он ждал — она исчезнет. — Почему ты спишь на полу? — тихо спросила Гермиона, глядя на быстро моргающие веки. Живоглот ушел, и Драко шумно выдохнул, приподнимаясь. — Ты… — он заикнулся, перестав моргать. — Ты встала. Ей нужно было ему что-то рассказать. Он так устал. Когда она в последний раз смотрела на него? Его лицо стало еще острее — он так сильно похудел. И эта синева у него под глазами — некогда светящимися серебром. Когда в последний раз он ел, а когда спал — не на полу; не после плача втайне? Что с ним сделало то зелье? Как он смог все это выдержать? Как он вообще смог встать? Сколько прошло с тех пор? Какой нес Драко груз — опять, в очередной привычный раз, вновь — в одиночку? Как он выстоял? Как выдержал тот миг? Чем он пожертвовал — на самом деле? — Ты замерзнешь, — обхватив ее за локоть и опершись на колени, он пробормотал. — Вставай, — потянув Гермиону за собой, он вынудил ее подняться. Две фигуры замерли посреди ледяной гостиной — прямо как в тот день, в котором был разрушен некогда построенный и безопасный мир; в тот день, в котором навсегда остались погребенными цветы, звон смеха и нежные поцелуи; день, который длился уже несколько веков; день навсегда остывших душ; день их погибели; день предрешенный. — Как ты себя чувствуешь? — пытаясь выискать ответ в ее глазах, спросил он, всматриваясь в радужку. Как повела себя она? Эгоистично, лицемерно, мерзко. Ее жизнь всегда была в его руках, но в эти дни — сколько прошло с тех пор, сколько осталось? — Драко смог обмануть невластную ни одним лицам сущность. Смерть. Из-за нее. Кем был стоящий образ перед ней напротив? Юноша? Волшебник? Ангел — проклятый и раненый, навеки обреченный, обескровленный и злой? Возлюбленный? Душа? Его рубашка полностью измялась, брюки и ремень едва держались, волосы слегка засалились — но он все равно выглядел самым прекрасным сотворением искусства. Древнегреческой скульптурой, нарисованной картиной, музыкой — печальной, медленной, знакомой. Только лишь взгляд все выдавал. Его прекрасные глаза — словно светящийся в глубинах океана лунный свет — не в силах были скрыть запрятанную тайну. От нее. Он так устал. И этому она причина. — Драко, — слишком тихо выдохнула Гермиона, но за эти дни он научился понимать ее без слов. Она об этом знала. Она помнила. Еще она должна была ему что-то сказать. — Да? — Пойдем в кровать? — не шевелясь, не двигаясь, не совершая вдохов, она робко выдавила, глядя в потускневшие глаза. Еще не началась война — у них давно не было сил сопротивляться. Кажется, он не нашел, что ей сказать, либо же он не понял. Все неважно. Кап. Отмирая, Гермиона осторожно двинулась вперед, пока не оказалась перед ним почти вплотную. Протянув ладонь, она мягко взяла Драко за руку и шагнула, медленно ведя безликую фигуру за собой. Кап. Все неважно. Они обязательно соберут свои разрушившиеся дом и мир. Может быть, это будет не так скоро, может быть, не до конца — но она верила, что они с Драко смогут это сделать. Она верила, ведь так всегда работала любовь. Однажды в детстве Гермиона прочитала, что любовь всегда рождается из мук. Любовь, которую тот самый позабытый и оставленный мудрец назвал небесной. Кажется, там говорилось, что она никогда не опустится на землю, никогда не будет облегчения этих явивших себя раньше едва видного рассвета мук. Не суждено. Не существует. Только лишь в других мирах — и там ее ждут испытания. Неправда. В эти несколько тихих минут — безмолвных, ставших столь обыденными и отточенными, чересчур привычными, — пока Драко медленно забирался на кровать, приподнимая для нее большую часть их общего одеяла, Гермиона убедилась снова. Слова ложь. Ведь небо в эти тихие секунды было прямо вокруг них — в их маленькой и темной комнате. Ведь, кажется, где-то над ними заново зажглись потухшие на время звезды. И кажется, в их мире совсем скоро вновь будет рассвет.