они

раньше тэхен просыпался от того, что его чонгуки звонил в четыре утра, говорил коротко: «сейчас буду, готовься», а после бросал пару камешков в его заляпанное не пойми чем окно. тэхен даже не удивлён ничуть, ведь чонгук такой какой он есть. безбашенный, сумасшедший и до безумия влюблённый /влюбленный в тэхена/. - если мои родители это увидят - тебе пиздец, - шепчет тэхен, и между бровями тут же залегает смешная складочка. - успокойся, истеричка. чонгук делает вид, что собирается его поцеловать, а после того как тэхен еще сильнее меняется в лице - преувеличенно резко отталкивает и закатывает глаза: - долбоеб. тэхен хлопает его по плечу, а чонгук валится на пол и изо всех сил изображает страшные, нечеловеческие страдания, которые, впрочем, сразу же прекратятся, стоит тэхену его обнять. тэхен, конечно же, обнимает. - как скоро мы перестанем играть в ёбаную ромео и джульетту? я заебался сначала ждать целую вечность, пока твои родители уснут, а потом карабкаться по ссаной крыше наверх, - чонгук глубоко затягивается, и на несколько секунд в комнате повисает многозначительная тишина. - в прямом, сука, смысле – ссаной. он брезгливо морщится и передаёт тэхену косяк под негромкий смех из телевизора. раньше тэхен просыпался от того, что его чонгуки бросал камни в заляпанное окно, а сегодня тэхен просыпается под восторженный писк чонгука и ужасно радостное «хен меня взяли! пиздецнемогуповерить» прямо на ухо. пиздец, да, тэхен бы тоже поорал, но отнюдь не от радости, потому что. тэхену в самом начале – правда, честно - было неебически круто видеть чонгука на обложках глянцевых журналов в каких-то там дольче виттонах или как их там. особенно когда после сьемок его чонгуки покорно садился к нему на колени и устало, смазано целовал в шею, уголки губ, облизывал ключицы вороте фуболки (обычной, с рынка), оставляя липкие красные следы от помады, и шепотом просил взять его. но со временем, а конкретно в тот момент, когда их совместное времяпровождение стало сводится к минимуму из-за плотного чонгукова расписания, тэхену все это стало… надоедать? он устал от такого чонгука. чонгука, у которого стрелки толще чем юмор сокджина, взгляд, как у хищника и совесть… нет, совесть он потерял еще в тот самый момент, когда ставил свою подпись на контракте. теперь (не)его чонгук ластится к нему, и острый запах перегара смешивается с любимым приторным парфюмом от шанель. он мурлычет ему в губы что-то о том, как сильно изголодался, и профессионально отточенными поцелуями спускается ниже. тэхен тоже тосковал. - и я соскучился, чонгуки. тэхен слепо водит руками по всему телу, давит на поясницу, а после сжимает бока так сильно, что чонгук высоко, на тон выше привычного, вскрикивает - то ли от неожиданности, то ли от удовольствия, и закусывает губу, смотря прямо в глаза. а тэхену на него почему-то смотреть в ответ так мерзко, что на руках вены от злости выступают. чонгук нетерпеливо просовывает холодную ладонь ему под рубашку, а тэхена внезапно прорывает - за все эти месяцы их непонятных отношений (хотя конкретно для тэхена - одиночества). он поспешно разрывает поцелуй и, уткнувшись головой ему в грудь, выдыхает куда-то в район солнечного сплетения: - я соскучился по старому тебе, гуки. по тому гуки, который каждую ночь стучался в окно и ждал. да, ждал, потому что знал, что меня мучает бессонница. когда ты успел променять наши пикники в парке на походы в торговые центры за ненужными шмотками? когда ты успел променять наши пьяные обещания, которые совершено точно были искренними, на эту чёртову славу? я скучаю по глупым разговорим в пять утра. я скучаю по тому, как мы сравнивали - у кого из нас под глазами мешки больше? я скучаю по нашим киномарафонам; мы до боли в животе смеялись над всеми этими глупыми айдолами, а потом ты говорил, что из меня вышел бы охуенный солист попсовой группы, с моим-то смазливым личиком. ты помнишь, гуки? - я просто скучаю по тому гуки, в которого когда-то влюбился, - на грани слышимости. они были самыми охуенными друзьями. кажется, таких называют соулмейтами? их красная нить была настолько прочной, что не разрывалась, даже когда они вместе творили какую-то абсолютно отбитую чертовщину. а может, наоборот – она от этого крепла еще сильнее? они были первыми во всем друг у друга: первые ссадины на коленях и первые секреты, рассказанные под одеялом на ночевке. первая серьезная ссора и первый смазанный поцелуй на вечеринке у общих знакомых (оба упорно сваливают все на переизбыток алкоголя в крови). тэхен подсадил чонгуга на атаку титанов (я бы отсосал леви, серьезно), энергетики и скейтборды, а чонгук подсадил тэхена на свою любовь. он(и) любил(и). бесстыдно, мучительно, неуклюже и, конечно же – безнадёжно. тэхен заканчивает свой замешанный на безумном отчаянии монолог, судорожно глотает воздух, как после стометровки, а лицо чонгука не меняется совершенно. тэхен отчаянно вглядывается, но нет – ни один мускул не дрогнул. чонгук просто пожимает плечами: - ну сори, этого гуки больше нет, - и ловко спрыгивает с колен на пол, машинально отряхивая штанину от невидимой пыли. или не машинально? - можешь считать, что он умер. тэхену хочется позорно разреветься прямо здесь, прямо на этом диванчике в гримерной версаче. хочется крикнуть в спину что-то безумно пафосное: «тогда я найду способ воскресить его» или «он жив, это все ложь!». но это все так глупо и по-детски, поэтому тэхен просто молча выходит из этой комнаты и надеется, что больше никогда сюда не вернется. /// сегодняшний рассвет в последний раз пахнет его шампунем для волос, тэхен прикрывает глаза, и тут же в этой темноте калейдоскопом проносятся все их моменты: две чашки крепкого кофе и одна из них обязательно без сахара - его дурацкая фишка, над которой тэхен всегда прикалывался. куча стикеров на холодильнике с пожеланиями на день и тупыми подкатами. тэхен улыбается теплым солнечным лучам, подставляет лицо. его гуки обожал творить хуйню и искусство в равной степени. однажды, кажется, это было года два назад, тэхен проснулся в полшестого утра ужасно злой, потому что блять, дрель? или не дрель, он особо в этом не разбирается, но, главное - какого хуя? растрёпанный чонгук вышел тогда из кухни с огромными мешками под глазами (он почти всегда выигрывал в том соревновании), с каплями красной гуаши на носу, щеках, фартуке и улыбался подозрительно широко. - ты что, кого-то там убил? - разве что твое сердце, - и вручил тэхену его выжженный на дощечке портрет – сердечки, цветочки и слащавая подпись внизу: «я люблю тебя, тэтэ». - ужасный подкат, - сказал тогда тэхен, а сам рыдал как пятилетняя девочка, у которой отобрали ее любимого медведя, и целовал-обнимал чонгука, обещал повесить картину на самое видное место, в гостиной, чтобы все восхищались его талантливым гуки. тэхен любуется. не на картину - ее он вчера в порыве чувств снял со стены и убрал в дальний ящик стола, а на воспоминания. отвратительно, они ведь никогда не хотели, чтобы все это закончилось так. вернее, чтобы заканчивалось в принципе. в голову почему-то лезет уже полузабытый эпизод из детства: как-то раз вечно занятые вожатые забыли его, семилетнего мальчика, на школьной экскурсии. конечно же, не специально – забылись, замотались. наплевали? с кем не бывает. вернулись же потом. тэхен открывает глаза - он больше не хочет, чтобы за ним возвращались.