они

У Юнги зависимость. Больная, тяжелая, с каждым сделанным вдохом уходящая все глубже и глубже под кожу. Она крошит в мелкую пыль его легкие и царапает изнутри острыми когтями. Не дает спать ночами, транслируя одну зацикленную мысль поверх всех остальных: мучительное, бесконечно невыносимое «хочу». И вот уже Юнги дрожащими пальцами набирает номер, несколько раз промахиваясь мимо нужных клавиш. Звук исходящих гудков начисто вышибает из головы все то, что отвечает за разум и здравый смысл. - Какие люди, - раздается из трубки приятным мужским голосом, и у Юнги от злости мгновенно сводит челюсти. Вдох, выдох. - Давай к делу, - быстро цедит он сквозь зубы, а с того конца провода слышен только мягкий, шелестящий смех. Так обычно смеются над тем, над чем смеяться нельзя. Юнги готов себе голову прострелить, только, блять, заткнись уже и делай то что нужно. - Сколько? - Две дозы. Молчание. В окна барабанит совсем сумасшедший дождь, скрипят шины дорогих иномарок. Лучи от их прожекторов врываются в распахнутые настежь окна, ощупывая своими длинными щупальцами стены, пол, потолок и все, до чего смогут дотянуться. Юнги нетерпеливым рывком подскакивает с кровати, в трубке довольно хмыкают: - Ты в курсе, сколько это будет стоить? Всего лишь одну жизнь, пущенную под откос. - Я заплачу. У Чонгука зависимость. Бледная как сама смерть, с темными кругами под глазами от вечного недосыпа и тем самым тёплым, живым прямо под самым сердцем. О том, что это самое сердце бьется уже дай бог через раз, Чонгук изо всех сил старается не думать. - Хен! – громко кричит он с самого порога. Ему отвечает целое ничего. Чонгук на ходу скидывает кроссовки, оставляет пакет с продуктами у входа на кухню и идёт осматривать комнаты: кабинет, спальня, музыкальный и тренажёрный залы – Чонгук искренне не понимает, зачем Юнги понадобилось выделять под тренажёры отдельное помещение, если максимум его физической активности – это сбегать в магазин за пивом. Возможно, это какое-то секретное правило богатых людей, типа у кого дома нет огромной качалки – тот лох. Чонгук без понятия. Похуй, если честно. Прямо как Юнги на то, что какой-то левый пацан шарится у него в квартире. Вообще-то, конечно, не левый, вообще-то Юнги пару месяцев назад – господи, как же давно это было – сам дал ему дубликат ключей, сказал заходить когда вздумается, а пару минут спустя веско припечатал данное разрешение долгим, тягучим поцелуем на лестничной клетке. Чонгук ещё тогда подумал, что он, наверное, самый счастливый человек на планете, а Юнги в тот вечер без конца смотрел на него этим своим тёмным взглядом снизу вверх и улыбался. Чонгук чувствует себя самым несчастным человеком во Вселенной, когда Юнги, приподнявшись на локтях, обводит его мутным взглядом и тут же заваливается обратно на диван. Даже не человеком, так – бесформенной лужей из чего-то вязкого и липкого. Тем самым безликим «мальчиком», как неизменно обращается к нему Юнги. У Чонгука от этого слезы на глаза наворачиваются каждый раз как в первый. – Отъебись, – ворчит Юнги, когда его бесцеремонно пихают в бок подушкой. – Хен, я тебе там поесть купил. – Отъебись, – повторяет Юнги чуть громче и добавляет убийственное, – мальчик. Чонгук почти физически чувствует, как у него трескается сердце. Глупый, глупый хен. Не помнишь значит, да? Знать не знаешь? А Чонгук вот помнит. Юнги позвонил ему в тот день уже сильно за полночь, все нормальные люди давно спят в такое время, и долго дышал в трубку. А потом просто сказал: – Чонгук, приезжай, пожалуйста. И земля из под ног, и рекордные сорок секунд на сборы. А дальше поцелуи, поцелуи, поцелуи и реальность как в раскадровке фильма. Вот не успел он закрыть за собой входную дверь, как на него непонятно откуда налетает Юнги и сразу, без предисловий впивается в его губы. Именно впивается, как вампир или типа того. Чонгук конечно ему свою душу бессметную отдал ещё очень давно и на добровольных началах, но кровь было бы, ну так, к слову, тоже очень кстати. Кажется, он в тот раз реально прокусил ему губу. И руки у него такие – холодные и красивые, Чонгука дерёт ознобом, когда они вдруг оказываются у него под футболкой. Юнги тоже весь трясётся, как в лихорадке, и все ближе льнет к чужой груди, вжимается как-то сразу всем телом, ближе, теснее, ещё, да, вот так. Следующий кадр: Чонгук в одних джинсах, Юнги и вовсе без них, а глаза у него такие безумные, что сразу понятно – этому человеку уже нечего терять. Господи, да чем они вообще занимаются? Чонгук выдыхает: – Стой, – потому что вот ему терять есть что. Как минимум, относительно стабильное психическое здоровье. – Остановись, – потому что если Юнги сейчас прикоснется к нему ещё один гребанный раз, то он больше никогда не сможет отсюда уйти. А если не прикоснется? Тогда, наверное, вообще умрет. И неизвестно ещё, что хуже. – Блять, Чонгук, – шипит Юнги, и со всей силы впечатывает его в стену, в опасном миллиметре от острого угла картинной рамы, – ты не представляешь, блять, как я по тебе скучаю. О, Чонгук прекрасно это представляет, просто восхитительно, от в край сорванного голоса, когда однажды он целый час в одиночку орал в лесу, до разбитого об стену мобильника. – Я люблю тебя, – опаляет горячим шёпотом кожу, уткнувшись носом куда-то в район шеи, и это просто конечная, осторожно, двери закрываются. У Чонгука окончательно вышибает пробки. На языке тают тысячи неозвученных вопросов, главный из которых – «сколько ты сегодня принял?», но Юнги так потрясающе целуется, что Чонгук находит совершенно другое применение своему языку. Не думал тогда головой, идиот - теперь расхлебывай вот это вот все. Юнги беспокойно ворочается с боку на бок, разговаривает с кем-то во сне, а Чонгук затягивается своей первой в жизни сигаретой.