они

горячее августовское солнце слепит глаза, юнги по привычке жмурится и прикрывает лицо рукой. если честно, он просто ненавидит все это дерьмо, потому что. яркая хосокова улыбка на веки вечные выжжена на обратной стороне век. она опаляет сетчатку своим радиоактивным свечением всякий раз, когда юнги закрывает глаза, и иногда, особенно по ночам, ему приходится в срочном порядке стирать что-то мокрое и соленое по щекам. на боках горят следы от фантомных прикосновений, трухлявое сердце заводится с полуоборота; юнги пугается скрежета ржавых шестеренок и закусывает губу от неожиданности – сначала чувствуется выдуманная сладость клубничного бальзама, а спустя несколько секунд к ней примешивается противный металлический привкус. глаза начинает жечь, как будто туда засыпали чёртову тонну песка со стройки через дорогу. снова обострение, снова ясный день без единого облачка на небе. прямо как тогда. юнги вспоминает переливающиеся на свету рыжие волосы, и, кажется, умирает от концентрированной дозы облучения. юнги покупает себе солнцезащитные очки. самые дорогие и выпендрежные, специально катался за ними по всему каннаму. — в рот я ебал это ваше «без осадков». намджун кивает, не отрываясь от экрана компьютера. его персональная лучевая болезнь прогрессирует со страшной скоростью. в первый раз юнги выворачивает в туалете какой-то забегаловки. он долго сидит, склонившись над отвратительно грязным унитазом, и никак не может подняться на ноги. только смотрит зачарованно на то, как в мутном водовороте поочерёдно перемешиваются злость, тоска, остатки картошки-фри и зелёное, похожее на сопли отчаяние. его тянет сблевать во второй раз. можно умереть и так. настолько ужасно, что уже, вроде как, и нормально. можно умереть так? темные очки с оглушительным звоном выпадают на кафель и трескаются пополам.