Дух твой навсегда со мной

Сказать честно, Снотворный не думал, что, когда Хамелеон говорил, что будет находиться рядом, он имел ввиду это буквально. А Хамелеон действительно выполнял все, что когда-либо обещал. Хамелеон начинает появляться в его жизни все чаще и чаще, Хамелеон будит его рано утром, чтобы, не дай Звезды, он не проспал в очередной раз тренировку, язвительно комментирует его попытки охотиться, смеется над ним на боевых занятиях с наставником, но слишком беззлобно, чтобы возникало ощущение, будто это издевательства. Кроме того, Хамелеон составляет ему компанию, когда он завтракает, обедает или ужинает — то, что не делает ни один соплеменник. Хамелеон просачивается в его жизнь, Хамелеон просачивается в него самого — и, что самое удивительное, Снотворный этому совершенно не против, поразительно быстро привыкая к обществу призрака. Но он по-прежнему может видеть Хамелеона лишь в отражениях луж или гладкой поверхности ручья. Иногда у него возникают мысли, а не выдумка ли это все? Не фантазия, порожденная неокрепшим детским разумом? Но один случай показывает, что нет, Хамелеон не иллюзия в его голове. Правда Снотворный все бы отдал, чтобы этого случая никогда не происходило.

***

Под сводами кружевных елей темно и прохладно. Привычно. Солнце, далекое и лучезарное, выглядывает сквозь переплетение ветвей, рассыпаясь нежными искрами по трепещущей пышной листве, но никогда — никогда — не добирается до самого сердца мрака, туда, где у земли расползаются вязкие нити тумана, а гибкие тени мелькают среди стволов, перетекают из-под одного куста под другой, шелестя травой. Им, детям тьмы, привычен тяжелый, спертый воздух с болотной ноткой так же, как и охота в ночи вместе с другими такими же тварями, таящимися в чаще. Снотворный не может себе представить, каково это — жить под открытым небом на залитой солнечным светом пустоши, или засыпать под журчание воды, или гоняться за дичью в колючих зарослях папоротников, среди вечно скрипящих деревьев и шуршащих листьев. То ли дело территория племени Теней, на которой сосны закрывают своими иголками небо и солнце, царят приятный полумрак и остужающая прохлада даже в самые жаркие дни сезона Зеленых Деревьев. — Снотворный, ты меня слушаешь? Снотворный! От резкого голоса оруженосец едва не подскакивает. — Д-да. Под пронизывающим взглядом наставника Тенекрада становится стыдно. Он ведь всего на мгновение отвлекся, не больше... Не больше ведь? Произошедшее тем временем привлекает внимание жаждущих зрелища двух оруженосцев, которые пришли вместе на охоту. В первую очередь назревающим заинтересовывается Рогатая, бывшая Зубец. В ней от имени — все: и кинжальная острота слов, и сталь тяжелого взгляда, и клыкастые ухмылки, прорезающие губы на манер лезвия, и сверкающие как клинок на солнце улыбки, сочащиеся ядом гадюки. Роскошная пышная шерсть блестит металлической ржавчиной, такой же едкой, как и сам ее характер. Кошка-змея, не иначе, целящаяся в самое уязвимое. К ней подходит более крупный Дожделапый — самый старший из них троих. Он местами неуклюжий, но добрый, пытающийся найти общий язык со всеми, а еще старательный и понимающий, и единственный, кто не кидает на Снотворного косые взгляды, полные недоверия. Если Рогатая — это осколки от дождя, то этот серый оруженосец с большими голубыми глазами, в которых утонуло солнце, несомненно, мягкая текучесть воды. — Что же я тогда только что сказал? — испытующим тоном спрашивает Тенекрад, взмахивая темным, будто бы сожженным хвостом. Снотворный опускает голову, плечи поникают, пока он пытается отыскать в голове хотя бы клочок информации, о которой ему говорил наставник. Не способствует вспоминанию и победный взгляд Рогатой. — Давайте начнем, пожалуйста! — капризно ноет она, а потом изменяет голос до неузнаваемости, обращаясь к Снотворному с зубастой усмешкой, покачивая головой, — ох, твой папочка определенно был бы тобой недоволен. Не волнуешься об этом? Или тебе больше важно мнение матери? Рогатая хмыкает. — Ой, погоди-ка, она же умерла, да? Снотворный втягивает воздух в грудь, безуспешно пытаясь обуздать клокочущую, разрывающую его на части злость. В груди у него — штормовое море, и оно пенится и шипит, бурлит, охлаждая и замораживая кровь в венах. Перед ним — нахальная, колкая Рогатая, а в голове — звон от эмоций, бьющихся в беспорядке о костяную клетку ребер. — Не обращай внимания. Снотворный подрывается с места как ужаленный от голоса Хамелеона, но всем кажется, что от слов рыжей выскочки. Та усмехается довольно, очевидно засчитывая себе победу. — Рогатая! — рычит глухо Тенекрад, надвигаясь на ученицу неумолимой жестокой тенью. Будучи братом глашатая Смертоносного, самого свирепого и мрачного кота в племени, именно он сейчас олицетворяет смертельную опасность ночи. — Я не потерплю таких высказываний в адрес соплеменников. К тому же, это неуважение не только к бывшему предводителю Беззвездному, но и к нынешнему Вестнику Звезд. Чтобы больше я этого не слышал, понятно? — Хорошо, Тенекрад, — не осмеливается спорить даже она. — А теперь приступайте к охоте. К вечеру жду вас в лагере, — кратко инструктирует наставник, — кто принесет больше всех дичи, тот получит дополнительный балл на итоговом Воинском испытании. Дерзайте. Тенекрад, как и положено по имени, исчезает в тенях. — Полагаю, нам стоит разделиться? — всегда рассудительный Дожделапый как обычно предлагает дельную идею. Снотворный признает, что в спокойном одиночестве, вдали от раздражающей Рогатой ему будет куда проще поймать дичь, даже несмотря на то, что в охоте он в принципе несилен. Та, к слову, уже деловито командует: — Это же очевидно. Конечно же мы разделимся. Встретимся тут на закате. — Договорились. — Снотворный, может ты тоже что-нибудь скажешь? — тянет Рогатая, испытующе глядя на него. Снотворный в ответ качает головой, встречаясь с ней мрачным взглядом, и, не говоря ни слова — зная прекрасно, как отсутствие реакции злит ученицу — уходит. Надо ведь успеть поохотиться, пока не стемнело.

***

Углубившись в самый темный участок леса, Снотворный наконец переводит дух. От небольшой пробежки приятно покалывают лапы и гудят мышцы, отвлекая разум от назойливых мыслей. Тень от огромного ветхого дерева освежающей прохладой ложится на шерсть, делая ее практически неразличимой среди мрака. Слабо пахнет тиной и влажным мхом, несвежей водой — совсем рядом прячется болото, по ощущениям оруженосца, достаточно небольшое. Может, попытать удачу там? Во тьме, рассеянной между деревьев, Снотворный ориентируется на удивление легко. Он давно уже научился быть самым тихим, самым незаметным и самым бесшумным. Этому весьма способствовал маленький рост. Ловкий, гибкий, быстрый — такими словами можно описать оруженосца. Снотворный останавливается, почуяв лягушку. Тело уже само инстинктивно принимает охотничью стойку, и на рефлексах, отточенных тренировками с наставником, оруженосец скользит вперед. Бесшумно и неуловимо подбирается все ближе и ближе, предчувствуя волнение, рождающееся в груди. Подойти на расстояние прыжка — самый легкий этап в охоте, гораздо сложнее сделать этот прыжок без осечек, чтобы не упустить добычу. «Только бы не ошибиться», — думает про себя Снотворный. Лягушка же сидит неподвижно, будто мертвая, и ничто не нарушает ее безмятежности, пока Снотворный подкрадывается все ближе и ближе, постоянно проверяя, в какую сторону дует ветер. «Какая-то заторможенная дичь. Может больная чем-то?». Остановившись, Снотворный напрягается, становясь похожим на приготовившуюся к стремительному броску гадюку — и вспышкой молнии бросается вперед, вытягивая когти еще в прыжке. Но резкое кваканье разламывает тишину надвое, и растерявшийся на долю мгновения Снотворный не долетает до лягушки. С громким чавканьем приземляется во влажную топкую землю, кидается вперед, пытаясь дотянуться до лягушки... Снотворный задерживает дыхание невольно. ... И дотягивается в конце концов, подкидывая лягушку в воздух. Та приземляется, оглушенная, и он убивает ее быстрым укусом в шею. Получилось! «Надо закопать и еще поохотиться перед тем, как стемнеет», — решает Снотворный. Только вот за все время он так ничего и не ловит. Везде где-то ошибается: то прыжок делает слишком резким, то переоценивает себя, то рассчитывает все не так, как надо, то еще что-нибудь. Одним словом, к вечеру Снотворный несет к месту встречу в пасти одну-единственную лягушку. Там, оказывается, ждут только его. Рогатая ходит взад-вперед, деловито помахивая хвостом и явно охраняя небольшую кучу дичи позади себя. Снотворный может заметить там по блеску зеленой чешуи две ящерицы и белку. Вид ученица имеет крайне довольный. У Дожделапого же обнаруживаются две мыши, и становится очевидно: худший в охоте из них троих — он, Снотворный. — Явился не запылился, — встречает его Рогатая. — Ты поймал одну лягушку? Жалкое зрелище. Не надо быть гением, чтобы понять, что та злорадствует. Но надо быть поистине спокойным котом, чтобы пропустить ее слова мимо ушей, отмахнувшись от подначки, призванной задеть посильнее, как от противного жужжания мухи над ухом. — Заткнись, — вдруг ученицу обрывает Дожделапый. Снотворный поворачивается в его сторону и смотрит с удивлением. Кажется, он ослышался. Всегда неконфликтный Дожделапый в вечном состоянии навеселе осадил главную занозу племени? Поразительно. Он встречается взглядом с серым оруженосцем, надеясь дать знать о своей благодарности. Тот в ответ лишь кивает. Однако ошеломленное молчание Рогатой длится недолго. — Себя заткни, — очевидно, чуть резче, чем того хотела, восклицает ученица и добавляет более спокойно. Издевательски-спокойно. — Твоего мнения не спрашивали, котик. Острые выстрелы фраз и обманчивая мягкость жестов — вот и вся Рогатая. Снотворный думает присоединиться к разговору, но... В воздухе появляется отчетливый, тошнотворный запах чего-то мерзкого и опасного. Чего-то, что поднимает шерсть на загривке. Чего-то, что вызывает страх, который ледяным камнем падает в желудок. Запах собаки. Дожделапый мгновенно замолкает, из буйной взвеси лесных ароматов сразу заметив один выбивающийся, неправильный. Рогатая тоже замечает, что что-то неладно. Снотворный же раскрывает пасть, пробуя воздух языком — сотни запахов, пахучих и резких, сбивают с толку, но один совсем-совсем свежий. Почему-то он еще не успел выветриться при не самой лучшей погоде и вклинился в природу запахов как-то неожиданно. Значит, вероятнее всего... Собака прямо здесь. Кусты напротив начинают шелестеть. Снотворный вздрагивает, когда из широких листьев выглядывает огромная лобастая голова, и переглядывается с другими оруженосцами — те, опустив дичь, становятся в боевую стойку, и он следует их примеру. Стоит признать, что собака по своему размеру не самая большая, но то, как горят ее глаза злым огнем, определенно пугает. — Мы сможем ее прогнать, — вдохновленно шепчет Дожделапый, оказываясь вдруг совсем рядом. — Ты прикроешь меня, я прикрою тебя. А вместе мы заставим собаку убраться с территории племени Теней. Снотворный сглатывает, медленно возвращая контроль над самим собой — и кивает, готовясь сражаться. Справа напрягается Рогатая, но по тому, как блестит ее взгляд, становится ясно, что ученица взбудоражена. Рыжий хвост огненной плетью рассекает воздух. Собака, когда замечает их троих, воет грозно и бросается вперед.

***

Они это сделали. Они смогли. Они, трое восьмилунных оруженосцев, прогнали собаку, отстояв территорию собственного племени. Снотворный не может в это поверить, слишком уж все хорошо и просто вышло. Царапины, оставленные на теле когтями собаки, немного жгутся, но никаких серьезных травм ни у кого нет. — Мне что-то нехорошо... ... Или есть. Шерсть дыбом встает, посылая электрические заряды вдоль позвоночника, мурашки, как иглы, вонзаются под кожу, потому что голос Рогатой буквально звенит от боли. Снотворный может сколько угодно не выносить ее подколок в собственный адрес, язвительных замечаний, направленных на то, чтобы задеть за живое, задеть и посильнее; сердце выжечь. У них ненависть друг другу — вечная, неприкрытая, всепоглощающая, пронесена от детства до сейчашнего момента. Но несмотря на это, они соплеменники. Снотворный не знает, что на его бы месте сделала бы Рогатая. Правда не знает, потому что та слишком скользкая, слишком яростная и непримиримая, чтобы взять вдруг и отступить; он же, в отличие от нее, совершенно другой. Он может наступить на горло вражде и просто помочь, осознавая, что после всего не получит даже благодарности. Снотворный оборачивается назад резко, будто подстреленный, и видит, что Рогатая истекает кровью. Внутри все холодеет, внутри — снежная вьюга и ледяные ветры, внутри — сталь и осколки, и на несколько мгновений он выпадает из реальности, потрясенный и ошеломленный, могущий только смотреть, как густая кровь водопадом струится по рыжей шерсти Рогатой, делая ту (шерсть) практически алой. Так обычно из тела вытекает жизнь. Оцепенение прерывает Дожделапый, в голосе которого — дрожь, отзвуки дождя и всплески воды. А еще — страх, накатывающий оглушающей волной на разум. — Что нам делать? Снотворный переводит взгляд с Дожделапого на Рогатую, растерянный, а звуки на языке клубятся, не в силах обратиться в слова, и в голове — вязкая пустота, растекающаяся и смазывающая, замедляющая поток мыслей. «Что нам делать?», — тихим шепотом раздается в сознании. Снотворный не знает. Его такому не учили. Да и если бы учили, смог бы он применить это на практике и не ошибиться? Не испортить как всегда. От хрипа, вырвавшегося из груди Рогатой, начинает брать дрожь. Та дышит тяжело, с присвистом, как будто ей не хватает воздуха, и с огненной ясностью, выжигающей все остальное, несущественное, Снотворный понимает: время истекает. Чем больше они будут медлить, тем меньше шансов останется на то, что Рогатая выкарабкается. В голове что-то щелкает. Рана пузырится и течет неконтролируемым потоком, пока Рогатая слабеет. Надо что-то сделать, чтобы это прекратить, но что?... Внезапно на поляне становится до удивления холодно. Дожделапый поеживается, а Снотворный, будто чуящий нечто неладное, оглядывается подозрительно. Никого нет. Только порыв воздуха приносит с собой шепот, который оказывается до ужаса знакомым: — Заткни лапой место кровотечения. Снотворный судорожно подскакивает, оглядываясь, пытаясь найти в кустах неуловимую тень, но все тщетно. В ушах громовым раскатом раздаются жесткие слова Хамелеона: — Быстро! Теперь Снотворный подрывается к Рогатой, дрожащими лапами ощупывает рану, чувствуя холод в жилах от того, что кровь пачкает его шерсть, не желая сворачиваться. Она все течет и течет, и, Звезды, как ее остановить? Рогатая шипит, но, потеряв всякие силы, расслабляется безвольно и готовится закрыть глаза. — Не давай ей потерять сознание! Если она уснет сейчас, то больше не проснется никогда! Этот приказ, отчетливый и грозный, заставляет собраться с силами. — Рогатая! — от его вскрика та слабо поворачивает голову, но глаза открывает. — Пожалуйста, только не закрывай глаза. Сосредоточься на моем голосе и не закрывай глаза. Да, вот так, молодец, осталось совсем немного. — Б-больно... — свистящим шепотом тянет она. Снотворный наконец нащупывает то место, откуда течет кровь. Наконец-то! Он выдыхает с напряжением, весь испачканный, и зажимает место кровотечения. Кровь ненадолго останавливается. Снотворного на некоторое время отпускает, и железные когти страха, охватившие сердце, ослабляются. — Достань паутину, пока кровотечение временно закрылось. Живо. Снотворный готовится сорваться с места, но... — Ты совсем мышеголовый?! Сдвинешься с места, и она истечет кровью до того, как ты сумеешь найти паутину. Оставайся на месте. «Мышеголовый», — уничижительно звучит в голове, но сейчас не время, чтобы жалеть себя. — Дожделапый! — от звука собственного имени серый оруженосец подскакивает, — найди паутину и принеси ее. Быстро! Получив четкие инструкции, тот уносится прочь. Только теперь, в пронзительной тишине наступающей ночи Снотворный осознает, как бешено у него колотится сердце. Словно пустилось в лихорадочный вальс. До безумия быстро, как ураган. — Откуда ты вообще знаешь, что делать? — бормочет он себе под нос. Ответ прилетает почти мгновенно. — Я же бродяга, ты не забыл? Снотворный поеживается. — Тебя в принципе сложно забыть. Смешок — острый, огненно-звонкий — обжигает уши. — Да, я такой. Воцаряется тишина, вполне комфортная для них двоих, хотя Снотворный не перестает проверять состояние Рогатой, боясь, как бы с ней ничего не случилось, пока он спокойно разговаривает сам с собой. Ему все равно, поползут ли потом слухи. Сын Беззвездного — ненормальный? Какая разница. Гораздо больше его гложет другое. Хамелеон ведь еще ни одного раза не протягивал лапу помощи, предпочитая, чтобы он сам разбирался со всеми свалившимися проблемами. Что же изменилось теперь? — Зачем ты помог мне? — Мне стало жаль тебя, бедняжку, оставшуюся без отца и матери, не понимаемую никем из соплеменников. Почему-то независимо от того, что отвечает Хамелеон, возникает ощущение, будто он говорит саркастично. Однако Снотворный чует, что за его словами в данный момент кроется нечто другое, то, что возможно тот не хочет озвучить по какой-то причине. Но почему? — Чушь, — рассеянно говорит оруженосец голосом не громче шепота, — тебя это не остановило в том, чтобы не устраивать мне кошмары, когда я был маленьким. — Ты был забавным. — Это не ответ. Молчание длится не дольше мгновения. — Раскусил. Просто хотел так тебя запугать, чтобы ты никогда не осмелился стать подобием своего отца. Теперь же я вижу, что в тебе больше черт матери. Как ее кстати звали? Насмешница? — Пересмешница, — глухо отвечает Снотворный. Ему никогда не нравятся разговоры о родителях. — Ей подходит это имя. Конец этому неприятному разговору полагает появившийся Дожделапый. Выскользнув из кустов серой тенью, он также тихо, практически неуловимо подходит сзади, держа в пасти паутину. Что и говорить, старший оруженосец племени Теней бесшумен в любой ситуации. Итак, паутина есть, что дальше?... Тишина. Ощущение присутствия, проблеска янтарных глаз, незаметного шелеста дыхания, смешивающегося с ветром — все пропадает, распадается на куски. Снотворный переводит растерянный взгляд на паутину и на рану, которую придерживает лапой и которая снова начинает кровоточить. Мышиный помет. Вдобавок Дожделапый стоит, переминаясь, очевидно ожидая дальнейших указаний. От оруженосца десяти лун. Снотворный просит: — Приведи теперь сюда целителя, пожалуйста. — Д-да, это я могу сделать, — ни сказав более не слова, он срывается с места. Вздох Рогатой — болезненный, острый как стеклянные осколки — разбивает тишину вдребезги, заставляя внутри все перевернуться вверх дном. Снотворный никогда не накладывал повязки, никогда не занимался оказанием первой помощи — не целитель же он, в конце концов? — и от этого осознания лапы чуть дрожат. Он берет кусок паутины — весь, что принес Дожделапый — и обматывает им рану, плотнее всего в месте кровотечения. Паутина сразу же багровеет, но, кажется, кровь останавливает. От его действий Рогатая морщится, впивается когтями в траву и явственно подавляет грозящее вырваться рычание. — Знаешь, неплохо... Для чудика. Снотворный поворачивается, на несколько секунд позже понимая, что же сказала Рогатая. Это типа была попытка поблагодарить? Однако он должен признать, что все же попытка неплохая. В конце концов, она хотя бы была. В конце концов, он никогда не был конфликтным. Поэтому и отвечает нейтрально: — Спасибо. — Может в целители бы пошел? Вдруг что-то толковое и вышло бы. — Тебе лучше беречь силы. — Ты сказал мне не закрывать глаза — на, пожалуйста, я их не закрываю, но мне слишком больно, чтобы терпеть это молча, так что это ты лучше молчи и слушай. — Дожделапый скоро приведет Белого Волка. — Лучше бы ему поторопиться... — Эй, — Снотворный касается плеча, немного беспокойно и нервно, — ты не должна засыпать. На Рогатую его слова действуют так же слабо, как и пролетающие мимо птицы, что вызывает серьезную тревогу. — Скажи, когда все закончится... Ты будешь относиться ко мне так же, как и раньше? — Сплюшка, — детское имя предательски режет слух, пока Рогатая невесело хмыкает, — а ты ожидал, что после того, как спасешь мне жизнь, я брошусь тебе на шее и забуду тот факт, что ты фрик? Серьезно? На самом деле нет, но Рогатую нужно как-то вытащить из забытья. Чем-то эмоциональном, чем-то, что она не смогла бы проигнорировать. И не захотела бы. — О Звезды, ты серьезно так думал? — хриплый смешок вырывается из горла, когда ответ Снотворного перерастает в молчание, — ну и дубина. Если бы Рогатая не истекала бы кровью, то Снотворный, наверное, разозлился бы. Но тот факт, что соплеменнице больно, и что она ранена, каким-то образом нивелирует неприятный осадок от произнесенного. Можно сказать, оруженосец пропускает мимо ушей ее слова. Раньше кинжально-острые и меткие, как стрела, теперь они едва ли способны уколоть так, как прежде. Снотворный распушается, когда становится холоднее, и обвивает тонким хвостом лапы. Время тянется, густое и тягучее, как древесная смола, день сменяется ночью: лес оживает, наполняясь шорохами за сплетением ветвей, шелестом кустарников глубоко в чаще, пронзительным визгом ветра где-то в вышине — там, где небо пестреет рыжим и голубым, а облака окрашиваются в кроваво-красный. Лучи уходящего солнца ложатся кривыми всполохами на шерсть, подсвечивая ее мягким золотистым. Наконец, Дожделапый приводит с собой помощь. Снотворный чует запахи соплеменников и поворачивается ровно в тот момент, когда на поляну выскальзывают гибкие тени. Серые и черные, они сливаются с наступающим мраком, и только одна светлая среди них как бельмо на глазу. Белый Волк. Целитель, который должен был стать воителем. Снотворный покорно отходит в сторону, позволяя трем котам обступить Рогатую. Они определенно знают, что делать. Дожделапый же мнется где-то позади. — Что произошло? — Мы втроем прогнали собаку, но та успела ранить Рогатую, — кратко отвечает Снотворный. Белый Волк подходит, внимательным и цепким взглядом окидывая ученицу. У него в глазах — рассветная заря, и кажется, сколько ни вглядываться, не получится заметить ни всполоха эмоции, ни отголоска мысли за этой яркой позолотой. Голос его похож на шум волн, которые Снотворный никогда не видел, но слышал истории-байки о дальних странствиях от старейшин: — Молодец, что сообразил наложить паутину. А теперь надо доставить Рогатую в лагерь.

***

Гонимые ветром облака клубятся свинцовым тяжелым дымом, обволакивая небо целиком, прорезая золотистый диск солнца насквозь — дождь готовится вот-вот обрушиться на головы котов-воителей. В лесу племени Теней еще более прохладно, чем обычно, и от этого Снотворный сильнее распушает шерсть, впрочем, зная, что бесполезно. У него не такой густой подшубок, как у того же, к примеру, Хамелеона. Тому вообще теперь уже нипочем ни промозглые ливни, ни снежные бури — призрак ведь, что с него взять? Говоря о нем, кстати. Хамелеон говорит, что не следит за ним? Снотворный подавляет смешок. Кусты позади как-то необычно громко шуршат. Только вот ветра никакого и в помине нет, чтобы те так колыхались. А еще в воздухе тянет чем-то холодным, что, вдохнув, заползает внутрь и оседает в легких невесомым леденистым паром. — Я знаю, что ты здесь. Кусты дрожат, и через мгновение Снотворный улавливает шаги. Легкие, скользящие и пружинистые, осторожные и бесшумные — призрачные, одним словом. Шерсть невольно поднимается на затылке, и электричеством колет спину, и Снотворному только сила воли позволяет не растянуться в глупой широкой улыбке. — Нашелся умник, — прилетает в ответ несколько ворчливо. Но ему уже знакома эта деланно недовольная нотка, когда Хамелеон пытается замаскировать досадой свое особенно благодушное состояние. — У тебя разве не должно быть тренировки? Скоро Воинское испытание, в конце концов. — Как мило, что ты переживаешь, — фыркает Снотворный, — Сезон Голых Деревьев не за горами, дичи становится все меньше. Ну, ты знаешь. Тенекрад вместе со Смертоносным отправились охотиться на территорию Грозового племени, а мне сказал не считать ворон в небе и найти себе какое-нибудь полезное занятие. — Послал проверять границы? — сочувственно уточняет Хамелеон. — Естественно. — А разве Вестнику Звезд выгодно на пороге зимы развязывать войну с Грозовыми? — В этом все и дело, — объясняет Снотворный, — на пороге сезона Голых Деревьев никто не хочет ввязываться ни во что кровопролитное и старается закрывать глаза, если нарушения не слишком серьезные. Вдобавок, это же Грозовое племя. Ну что его воители нам сделает? На Совете, наверное, просто предупредят, что терпеть нас более не намерены, и все. А мы к тому времени достаточно поохотимся на их территории и не потратим запасы собственной дичи. Не слишком сильно, по крайней мере. — А как же Воинский Закон? Я слышал, что он важен для вас, воителей. — Он и важен. Воинский Закон регулирует то, что делать можно, а что нельзя. Именно благодаря нему мы не убиваем и не храним кости своих врагов, — Снотворный смеется и поворачивается, смотря в пустое место перед собой, — так ведь о нас говорят бродяги, не так ли? Кровожадные дикие коты, которые только и делают, что дерутся, верно? Слова повисают в воздухе, наэлектризованном и пронизанном напряжением, неподъемной громадой, тяжелой, как гора. Молчание сочится вязкой медовой патокой, обволакивая их двоих — а время идет, утекая сквозь пальцы. «Что я не так сказал?». — Угадал, — мрачно цедит Хамелеон, — именно так я и умер, если ты не забыл. Снотворный сдерживает шипение от скребущего внутри стыда. Как он мог об этом забыть? Как вообще умудрился поднять эту тему? «Мышеголовый». — Прости. — Неважно. Все в порядке, забудь. — Я.. — Заткнись, — жестким тоном произносит Хамелеон, и Снотворный чувствует неуловимо, как тот стремится отдалиться и уйти прочь поскорее, — если это все, что ты хотел мне сказать, то... — Подожди! Снотворный неожиданно понимает, что застыл, пригвожденный к месту, и не может вытолкнуть из горла ни звука. — Не уходи. Это получается до невозможного жалобно, и, о Звезды, как у него это вообще вырвалось? Отрывистый вздох ломает ледяную корку тишину вдребезги, и Снотворный поднимает голову. — Не уйду. Облегчение обрушивается цунами. Снотворный не может понять, почему так себя чувствует. Установившаяся вокруг них атмосфера спокойствия кажется ломкой, словно одно-единственное неверное слово, и Хамелеон исчезнет. Будто идешь по хрупкому льду. Стоит ли возвращаться к самому началу разговора? Или лучше создать собственное начало? — Я хотел тебя кое о чем попросить. Возможно, лучше сделать это сейчас? Снотворный все еще помнит, насколько он, восьмилунный оруженосец, был беспомощен в сражении. Словно новорожденный котенок. Может быть, если бы он сражался чуть лучше, если бы он сам был чуть лучше, то Рогатая так не пострадала бы. Она ведь до сих пор в целительской восстанавливается, медленно приходя в себя после нападения собаки. У Снотворного клеймом в мыслях жжется разочарование в самом себе, и вина — глубокая, тянущая болезненно — грызет сердце, потому что недостаточно хорош, должен был быть лучше, не оправдывает чужих ожиданий. — Я весь во внимании, — с любопытством откликается Хамелеон. — Научи меня сражаться. Повисает молчание, густое и неловкое. Снотворный готовится услышать отказ, поскольку, кажется, он перешагнул тот порог, который перешагивать не стоило. Только вот... — Хорошо. ... Он не ожидает получить согласие. — Почему? — Для меня это несложно. Правда, тут возникает другой вопрос: тебе мало тренировок с наставником, что ли? Раз просишь больше нагрузки. — Тенекрад часто бывает занят. В племени вообще говорят, что, когда Смертоносный будет предводителем, он станет его глашатаем. — Будущие предводитель и глашатай — братья? Звучит подозрительно, — тянет Хамелеон. — Но, стоит признать, они действительно одни из лучших воителей племени Теней. — Но лучшие ли они лидеры? Снотворный молчит, потому что не знает, что ответить. Смертоносный — действительно неплохой глашатай, но его методы... Вызывают некоторые сомнения. Тенекрад, с другой стороны, менее склонен к красивой показательности и бессмысленной жестокости. — Слушай, — начинает чуть неловко Хамелеон, — я конечно помогу тебе чем смогу, но учти... Меня убили ваши воины, и, как по мне, у них воинская подготовка куда лучше бродяжьей. Все что есть у нас — это хитрость и собственный опыт. Снотворный кивает. — Однако ты говорил, что конкретно тебя убил мой отец Беззвездный... — Не стоит об этом напоминать больше нужного. — ... А он был действительно хорош в битвах, так что судить всех воителей племени Теней по нему нельзя. В конце концов, я хочу просто защитить своих соплеменников. Последнее предложение добавлять очевидно не стоило, и Снотворный тут же спохватывается. «Язык мой — враг мой», — с досадой корит он себя. Естественно, Хамелеон сейчас обо всем догадается. Естественно, Хамелеон обо всем догадывается. — Так это все из-за Рогатой, не так ли? Она получила рану от собаки, а ты вообразил, что это по твоей вине. Снотворный, даже не видя призрака, стыдливо опускает голову. — Только вот это не твоя вина, понимаешь? А парочку приемов я тебе как-нибудь покажу. Голос Хамелеона звучит успокаивающе и на удивление мягко, будто тот специально сдерживает свою природную резкость в высказываниях. Снотворный выдыхает с облегчением, жалея на миг, что не может видеть своего... Друга? Да, пожалуй, друга. Он и понятия не имел, как отчаянно нуждался в этом: чтобы кто-то подошел к нему и сказал, что это не его вина, забрав с плеч тяжкий груз горечи. — Спасибо, — благодарит он.