Трое в лодке, не считая Птицы

Сережа проспал всю дорогу. Вероятнее всего сказалось перенапряжение. Олег периодически поглядывал на него в зеркало заднего вида. Крохотная деревенька с неприметным названием «Озерца» на первый взгляд производила впечатление заброшенной. Десятка два покосившихся домиков, в которых ютились от силы человек восемнадцать стариков. Молодежь по возможности уехала в Новгород. Оставшиеся доживать свой век местные жители не торопились менять привычное жилье и переезжать к детям. Машина с беглецами въехала на территорию деревни к вечеру. Старики спать ложились рано, поэтому на их приезд никто не обратил внимания. Дом Олег выбрал самый отдаленный ото всех. Судя по виду, бросили его около полугода назад. Прогнившие доски, запах сырости, скрипящие от каждого шага половицы — таким было их новое пристанище. Олег спрятал автомобиль в маленьком сарае, решив лишний раз не смущать народ. Всё равно об их приезде будут судачить. Нужно было придумать правдоподобную версию. Сергей никак не отреагировал, когда Олег выносил его из машины. В доме оказался продавленный старенький диван, на который Олег заранее положил два одеяла и подушку. Своеобразная была постель, но ничего лучше у них на данный момент не было. «Лишь бы не начал кричать от страха» — промелькнуло в голове Олега, когда он укрывал Разумовского и поправлял подушку. Теперь нужно было срочно что-то делать с тем кошмаром, который царил в их новом доме. Завтра прямо с утра нужно было проветрить комнаты, провести влажную уборку и избавиться от всей той рухляди, которую предыдущие владельцы явно коллекционировали по типу «самая убогая мебель». Сейчас же самому не мешало поспать. Олег только сейчас почувствовал, как дрожат его ноги, а плечи уже начинало сводить судорогой, словно он целый день разгружал вагоны. Но у него получилось, получилось вытащить Сережу! Стараясь не скрипеть половицами, Олег аккуратно улегся на край продавленного дивана и закрыл глаза. Рядом тихо спал Сережа, периодически он шептал что-то неразличимое разбитыми губами. Среди ночи Олег проснулся от того, что ему в горло вцепились чужие пальцы. Он резко распахнул глаза и обхватил узкие запястья, стараясь оторвать от своей шеи. Над ним с безумными глазами стоял Разумовский. — Это все неправда! Ты не посмеешь больше использовать его образ! Ненавижу, ненавижу тебя! — вырывалось у него злое. Олег одним движением столкнул его в сторону, резко оторвал его пальцы и сдавил чужие запястья так сильно, что они побелели. Сережа ойкнул от боли, но всё еще не различал галлюцинацию и реальность. Крепко прижав руки Разумовского к кровати по обе стороны от его головы, Олег перекинул ногу через узкие бедра Сергея и с силой встряхнул его. — Слушать меня! — приказал он жестко. От неожиданности Сережа замолчал. Худая грудь тяжело поднималась и опускалась от дыхания. — Сережа, посмотри на меня. Посмотри. Это я, Олег Волков, твой друг. Я жив. Я действительно жив. Ты не в больнице больше. Мы уехали оттуда, больше тебя никто не обидит. — Нет, — выдохнул Разумовский, дернувшись в сторону. Казалось, он был на грани помешательства. Олег с трудом сдерживал его, и это притом, что весовые категории у них были абсолютно разными. Сережа никогда не отличался сложением атлета, а в больнице исхудал настолько, что по нему можно было изучать анатомию. Однако в каждый его рывок было вложено столько силы, что Волков не сомневался — дай он слабину, Разумовский ему горло зубами перегрызет. Кровопролитие абсолютно не входило в планы Волкова. Вколоть ему успокоительное тоже не хотелось. Возможно, от лекарств, которые давали Разумовского в больнице, мог начаться «синдром отмены». Но куда вероятнее был страх. Сережа до смерти боялся, что всё это — лишь плод его воображения, выверты сознания. Что за родными чертами Олега в любой миг проступит хищный оскал Птицы, его личного демона. И уж лучше он сейчас закончит всё разом — убьет Птицу и себя заодно, чем позволит снова себя одурачить. Олег понимал, на что шел. Но одно дело — понимание, другое — реальный опыт. Он не рассчитывал на объятия и слезы, но попытка убить его отнюдь не располагала к мирному сосуществованию. Действовать пришлось буквально по наитию. Волков рывком перевернул его на живот, впечатав лицом в подушку. Сжал узкие, покрытые синяками запястья и стянул их кожаным ремнем, который вытащил из шлевок собственных джинсов. То же самое проделал с ногами Разумовского, использовав кусок бельевой веревки, которую нашел в доме. Проверив, что в ближайшем будущем ему точно ничего не сломают, Олег развернул Разумовского обратно лицом к себе. Сергея трясло. Бледное лицо буквально исказила судорога. Олег на миг испугался — уж не припадок ли? Но Сережа вдруг еле слышно выдавил: — Я не хотел, чтоб так вышло… Никто не должен был погибнуть… Я не хотел… не хотел… Олег… Олег! Выдохнув самое дорогое для себя имя, Сережа закрыл глаза и, кажется, потерял сознание. Олег обхватил ладонями его лицо. — Сережа! Сережа, пожалуйста, очнись. Опухшие, покрасневшие глаза, дрожащие губы, залитое слезами лицо, пронзаемое дрожью тело — разговаривать и вразумлять человека в таком состоянии было бесполезно. Олег обхватил Сережу за плечи, приподнял и прижал к себе. Разумовского трясло так сильно, что Волкова трясло вместе с ним. — Тише… Тише, я с тобой. Сережа… Родной… Разумовский успокоился и затих только через минут сорок. Всё это время Олег прижимал его к себе и баюкал, как маленького. Потом снял ремень и веревку, растер затекшие руки и ноги, закутал Сережу в одеяло и уложил его, обхватив для надежности и прижав к себе. Оставшаяся ночь прошла спокойно.