Наш сынуля тебя ждет

– Вы можете просто ответить на мой вопрос?! Когда он очнется? – тихо повторил Шото, еле сдерживаясь от рыка. Бедный докторишка в ужасе отпрыгнул. – Скоро-скоро! – он взмахнул руками. – С физическим состоянием пациента уже всё в норме, оно полностью стабилизировалось! Вам не стоит переживать, – нервно сказал он. Вчера вечером после переливания крови Тодороки не заметил, как отрубился. Сказалась потеря крови. Когда же он проснулся, был уже полдень. Сразу же альфа накинулся на еду, организм требовал восполнить потерю. После Шото направился к сыну, уже предвкушая неладное. Тот всё ещё не очнулся… Доктора прыгали вокруг Хикару, меняли капельницы, что-то проверяли. Но Тодороки мало это волновало. Неважно, что они скажут, пока его сын не очнется, он не будет спокоен. Хикару был бледным. Не таким бледным, как когда Шото вытащил его из ванны, но всё же бледноватым. Явственно чувствовалось, что с ним не всё в порядке. Альфа сидел рядом с ним на стуле, внимательно наблюдал, отчаянно желая застать момент, когда же сын проснется. На работу позвонил, взял больничный. Айзава чуть поворчал, но ничего не сказал, пожелав лишь скорейшего выздоровления. Тодороки кусал от тревоги губы, хотя это было совсем не в его привычках. Он не мог сдержать подступающего ужаса. Долго думал, пытаясь понять, что могло подтолкнуть Хикару к такому шагу. Убить себя… Шото встряхнул головой. Даже думать об этом ему было страшно. Он и не предполагал, что их сын так сильно разбит. Последнюю неделю он был довольно радостным, даже где-то веселым. Ходил, смеялся. Альфа нарадоваться не мог, искренне веря, что теперь всё будет хорошо… Как будто что-то вообще могло быть хорошо. – Зачем, сына, зачем ты сделал это? – спросил он тихо, поглаживая мальчика по голове. Ответа у Тодороки не было. Он боялся думать о том, что было бы, задержись он на работе хоть на чуть-чуть дольше. Как бы поступил, если бы вернулся домой и обнаружил Хикару уже мертвым. С синеватым выражением лица и закатанными глазами. Это бы разбило его окончательно, Шото больше не из-за кого было держаться. Он бы наверняка упал там же на полу и больше бы не поднялся. – А если бы у тебя получилось? – шепотом проговорил альфа. – Что тогда? Как бы я жил… – он вздрогнул от одной мысли об этом. – Что я бы сказал Изуку, когда он очнется? Что не уберег тебя, да… – Тодороки поморщился. Он боялся даже представить, в какое состояние придет Изуку, когда узнает о том, что Хикару пытался себя убить. Шото зажмурил глаза, голова заболела. Он медленно вздохнул, пытаясь успокоиться. Не получилось. Предательские слезы всё равно покатились по щекам. – Мы же с Изуку так тебя любим, неужели ты этого не чувствуешь? Почему хоть чуть-чуть не бережешь нас… – тихо забормотал он, плечи продолжали дрожать. – Почему ничего не сказал мне? Хотя… это я такой дурак… сам не уследил. Прости меня… Тодороки покачал головой, печаль постепенно начала его отпускать, ужас отступил. Прошло острое чувство вины, пронзившее сердце тысячью игл. Когда Шото уходил вчера утром на работу, он же заметил, что сын совсем раскис. Что он бледнее обычного… Но ничего с этим так и не сделал! Просто не знал как и что. Он слышал множество раз, что люди, желающие покончить жизнь самоубийством, никогда об этом не скажут. А после кто-то развеял этот миф в его голове. Кажется, просто случайный знакомый, зарубежный партнер по бизнесу. Сказал, что у каждого человека от самоубийства есть предохранитель – инстинкт самосохранения. И когда предохранитель ломается, человек пытается сообщить об этом окружающим. Ведь люди – социальные животные. Проблема уже в окружающих. Они не верят, не хотят слушать. Им попросту всё равно… Услышав, как Хикару говорит, что не сможет без Изуку жить, Тодороки лишь содрогнулся. Он в ужасе подумал, что разделяет мысли сына. Но не более. Мозг отказывался верить, что последний любимый человек говорит это всерьез. И альфа ничего не сделал… дурак… Время тянулось бесконечно долго. Капелька пота скатилась по виску Шото на щеку. Он глупо моргнул, ожидая. Голова кружилась от спертого воздуха, нужно открыть окно. Ноги затекли от долгого сидения без движения. Но уходить он не спешил. Дело близилось к вечеру… – О! – дверь открылась, в палату кто-то вошел. – Вы ещё здесь! – доктор ободряюще улыбнулся альфе. Тот глянул на него равнодушно, больше никак не отреагировав. Врач покачал головой и подошел к Хикару, быстро его оглядев. Заменил капельницу, что-то бурча себе под нос. Обычно этим занимались медбратья, но свободных, видимо, не оказалось. – Долго что-то спит ваш мальчик, – протянул доктор и обернулся. Тодороки на этих словах содрогнулся. Он не мог не думать, что это предвестник каких-то ужасных последствий. – А… это нормально? – хрипло спросил он. Голос дрожал. – Он не умрет? – Ой, да бросьте, – врач махнул рукой, – не умрет он. Всё в порядке. Просто организм подростковый хрупкий, долго оправляется. Подождите. – Я не могу больше ждать! – Шото вскочил со своего места, в гневе уставившись на доктора. Тот недовольно на него посмотрел. – Кстати говоря, – врач поправил свои очки, игнорируя его восклицание. – При каких обстоятельствах Мидория-сан получил такие травмы? – Э… – Тодороки опешил. Он глянул на сына, голос стих. – Вы не подумайте, – бета качнул головой, – просто мы обязаны это указывать. Так что? – Я не совсем уверен… – Шото поджал губы. Он не знал, что ответить. Сказать правду? Что же доктора решат? Что его сын хотел себя убить? Впрочем, судя по их лицам, они и так об этом думают. – Ну… вы же с ним приехали в больницу? Как всё происходило? Несчастный случай? – приподнял доктор брови, будто нарочно предоставлял ему возможность соврать. Тодороки вздрогнул. Сказать, что несчастный случай? Меньше проблем будет. По бете видно, что он вполне готов без всякого напряжения записать такой ответ. Но Шото не готов врать. – Нет… – хрипло выдает он. – Я был на работе… – тихо протянул альфа, – почувствовал, что-то не так. Как смена закончилась, сразу же поспешил домой. Какое-то… плохо ощущение меня преследовало, – он коснулся ладонью рубашки в районе сердца, сжимая ее пальцами. – И что же? – доктор удивленно на него посмотрел. – Прихожу домой… зову сына, его нигде нет, – голос Тодороки задрожал, хотя он пытался говорить спокойно. – Оказалось, в ванной. Стучусь – не отвечает. Стучусь ещё – не отвечает, – он вздрогнул, усердно сопротивляясь желанию разреветься. – Ну… а после? – А после… сами можете додумать, – пробурчал Шото, не в состоянии больше говорить. Бета тактично помолчал, давая альфе время прийти в себя. Он пожевал губами, хмурясь. А через минуту осторожно спросил: – Простите за нескромность, но что могло… подтолкнуть вашего… сына к такому шагу? – его голос прозвучал тихо, спокойно. Этот вопрос заставил Тодороки дрожать. Он отвернулся от врача, схватившись пальцами за спинку стула, на котором недавно сидел. – Так… получилось… – Что вы имеете в виду? Альфу передернуло. От этого «врачебного» тона ему захотелось врезать доктору, но он сдержался. – Обстоятельства… у нас всё сложно. – Хм, – врач поморщился. – Понимаете… если в вашей семье что-то происходит, то я должен об этом сообщить, – пробормотал он и отступил на шаг. – Ничего противозаконного, – фыркнул Шото. – Мой муж четыре месяца как в коме, – тихо пояснил он. – Вот сына и не выдержал. – О, – доктор опешил, – извините. Повисло неловкое молчание. Альфа прикрыл глаза, сражаясь с нахлынувшими эмоциями. Всю жизнь у него было плохо с чувствами. Тодороки обладал очень слабой эмпатией, не понимал намеков и чувства других. С собственными переживаниями у него было очень туго, Шото долго доходил до простого осознания, что Изуку ему нравится. После с удивлением открывал для себя разные эмоции вроде радости, грусти, сочувствия, восторга, любви… Но сейчас Тодороки отдал бы всё за то, чтобы ничего не чувствовать. Не мучиться от раздирающей душу боли, не просыпаться по ночам, не видеть кошмары. – Когда он проснется? – вновь тихо спросил Тодороки. Доктор не ушел, просто стоя в молчании за его спиной. Альфа специально использовал слово «проснется», а не «очнется». Оно вселяло в него уверенность, что всё хорошо. Сына просто спит. – Если вас так это тревожит, я могу сходить за нашатырным спиртом, – поморщился врач. – С Мидорией-сан всё в норме, просто организм очень слаб. Но раз вы так тревожитесь… – он вздохнул и медленно куда-то вышел. Шото проводил его удивленным взглядом. Его сердце забилось быстро-быстро, от неожиданного подступившего восторга перехватило дыхание. Если доктор так сказал, значит, всё действительно хорошо. Тодороки однажды терял сознание, ему под нос подсовывали нашатырь. От такого запаха нельзя не очнуться… Доктор вернулся через две минуты. Глянул странно на альфу, вздохнул. – Ну! – Шото с тревогой посмотрел в ответ, боясь, что врач уже передумал. А ведь ему так хочется поскорее поговорить с сыном, услышать его тихий голос… – У нас в больнице так не очень делают, – поморщился бета. – Зачем тревожить пациента, пусть организм восстановится, – он пожевал губами. Тодороки в гневе на него глянул, и доктор сдался. – Ну как хотите… – он открыл небольшую баночку со спиртом, осторожно поводил ею у Хикару под носом. Шото во все глаза за этим наблюдал. Мальчик вдохнул, его носик наморщился, а после он резко открыл глаза, нервно выдыхая и пытаясь сесть. Закашлялся, а врач сразу же спрятал нашатырь. – Ох-ох, – Хикару лениво моргнул, переводя дыхание. Он удивленно оглянулся, растерянно посмотрел на отца и вздрогнул всем телом, тут же виновато опустив глаза. – Как вы чувствуете? – учтиво поинтересовался доктор. – Н-нормально… – тихо пробубнил омега. – Так… слабость есть. И голова кружится… – он потер висок. – Ну, это нормально, – врач улыбнулся. – Вам необходимо сейчас очень плотно питаться. Так, посмотрите на меня, – попросил он. Хикару послушно поднял голову. – Следите за пальцем, – бета поводил ладонью у мальчика перед лицом. Тот проследил за ней глазками. – Отлично, потери ориентации нет. Отдыхайте, – он кивнул головой и медленно отошел к двери. – Я… чуть позже зайду, – улыбнулся и вышел. В палате повисло молчание. Тодороки пристально смотрел на сына. До того, как тот очнулся, он собирался накинуться на него с вопросами или со словами поддержки. Но увидев пустые серые глаза, Шото будто потерял дар речи. Он видел такие же глаза однажды. У своей мамы. Такие же серые, пустые, слабые. Тодороки с ужасом вспоминает то время. Больницы просто преследуют его всю жизнь… Хикару тоже молчал, не поднимая глаз. Он лег обратно на тонкую подушку, натянув повыше одеяло. Несмотря на его состояние, мальчик явно хорошо понимал, что сделал, и как окружающие отреагировали на его поступок. – Я открою окно? – тихо спросил Шото и поднялся. – Д-да, – омега нерешительно кивнул. Свежий воздух ворвался в палату. Тодороки грустно улыбнулся улице. – Холодает… пора начать теплее одеваться… – Угу… обязательно, – Хикару поежился. – П-пап, – он обернулся и тут же отвел глаза, виновато опустив вновь голову. – Что? – альфа обернулся, устало на него посмотрев. – Я… я… – мальчик растерялся, покусывая губы. В такие моменты он ещё больше походил на Изуку. Тот всегда делал так, когда в чем-то провинился. Опускал глаза в пол, нервно перебирал пальцы. – Сына, – Тодороки медленно подошел к койке, присел на стульчик, – прости меня, пожалуйста, – он осторожно взял сына за руку, мягко улыбнувшись. Тот удивленно на него посмотрел: медленно, нерешительно поднял глаза, ежась. – За что? – глухо уточнил он. – Ну… – Шото качнул головой, – я редко думаю о твоих проблемах, больше заботясь о себе, – протянул он негромко. – Да, мне тоже тяжело, но я не должен забывать, что я в первую очередь родитель и обязан думать о тебе. Извини меня… – Да нет, – Хикару нерешительно пожал плечами. – Всё в порядке… в этом смысле… – он потупил взгляд. – Это я… такое… – закусил губу, плечики дрогнули. Тодороки вымученно на него посмотрел. Ему было грустно от того, как сына убивается. – Прости, из-за меня у тебя будто нет детства, – тихо сказал Шото. Он опустил низко голову, острые иглы вины вновь пронзили сердце. – Пап, ты в этом не виноват, – удивленным голосом отозвался омега. – Так просто… сложились обстоятельства. Да и я… уже не совсем ребенок. – Нет, ты всё ещё ребенок, – альфа покачал головой, – я должен был, обязан был, что-то придумать, чтобы скрасить твою жизнь, чтобы сделать так, чтобы ты не… – он запнулся, мельком глянув на сына. Тот вздрогнул и отвернулся. – Я думал… что ты будешь ругаться… – пробормотал он негромко, – на меня… если я всё-таки выживу, – и странно усмехнулся. Тодороки пробила дрожь. Он не мог такого слышать. – Как я могу ругаться? – Шото поморщился. – За что? И почему на тебя? Если кого и ругать, то меня. Я же не уследил, пустил ситуацию на самотек. – Ну, пап, это не так, – Хикару постарался улыбнуться, обернувшись на него. – Нет, – альфа нахмурился, – не надо меня жалеть, – он покачал головой, – я не хочу перетягивать одеяло на себя, – Тодороки вздохнул. – Лучше скажи ты… зачем? – спросил он глухо. Мальчик опустил голову. Его взгляд будто стал совсем стеклянным. Кажется, выслушивать извинения отца и жалеть его ему было намного легче, чем говорить о себе. – М… я не знаю, – омега пожал плечами. Повисло молчание. Неловкость, которую никто не мог никак замять. Шото долго хмурился, подбирая слова. Хикару казался ему нормальным, таким же, как и всегда. Обычным, пусть и немного грустным. Но альфа знал, что это лишь иллюзия, внутри мальчик разбит, несмотря на всё то, что он говорит, как себя ведет. – Ты… – Тодороки тяжело вздохнул, – скажи, прошу, только честно. Ты попытаешься сделать это снова? – тихо спросил он. Омега удивленно на него посмотрел. Он вдруг застенчиво улыбнулся, переворачиваясь на бок к отцу лицом. – Со мной всё хорошо, – протянул он. Альфа недовольно закатил глаза. Он вздохнул, пытаясь держать себя в руках. Погладил сына по руке и тихо повторил: – Я не буду ругаться. И не буду… как-то обижаться, ничего не сделаю. Мне просто нужно знать это. Сынок. – М… – Хикару потупил взгляд. – Ты себя винишь… – протянул он, – я чувствую это. С самого первого дня… А ведь тебя с нами даже не было. Это случайность. Но почему-то ты считаешь, что виноват. Что из-за тебя папа… до сих пор в больнице. Тодороки опешил. Ему-то казалось, что он самому себе не допускает такие мысли. Впрочем, глупо было надеяться утаить что-то от Хикару. Он ровно как Изуку легко считывал любые эмоции. – Я… просто… – Неважно почему, но ты делаешь это. И после сегодняшнего случая… будешь делать это ещё сильнее. Ты уже даже начал извиняться… – омега болезненно поморщился. Шото удивленно на него посмотрел. Он-то думал, что сын весь в себе, весь в своих мыслях. Но тот, нет, беспокоится и о нем. От этого альфа почувствовал себя ещё более виноватым. И тут же усмехнулся этой глупой мысли. – Ладно, я постараюсь так больше не делать. А ты ответишь на вопрос. Ты будешь ещё раз пробовать это? – Тодороки серьезно посмотрел на сына. – Наверное… н-нет, – пробормотал тот. Он поежился под пристальным взглядом. – Я… я просто… я сам не знаю. Это был какой-то импульс, – Хикару смущенно опустил голову. – Ну… неважно… – Нет-нет, важно! – Шото крепче сжал его холодную руку. – Расскажи мне! Что ты чувствовал? – он взволнованно поерзал на стуле. – М… – омега отвернулся. Видимо, вовсе не хотел об этом говорить. Чуть обиженно нахмурился, надул щеки, после его лицо вновь приобрело обычное выражение. – Сначала… – он нервно вздохнул, – нет. Это неважно. – Пожалуйста! Это важно… для меня! – Тодороки приподнялся со своего места, нависнув над ним. – Нет, конечно, – он тут же виновато улыбнулся, – не хочешь, можешь не говорить. Но я волнуюсь. Я хочу помочь. – Принеси сначала водички, – тихо попросил Хикару, забирая свою руку из его цепких пальцев. Он сжал краешек одеяла, сильнее прижимая его к себе. – Конечно-конечно, – Шото подскочил, оглядываясь. – Я сейчас, – он спешно выбежал в коридор в поисках кулера. Несмотря на плачевность всей ситуации, он радовался. Радовался, что сын идет с ним на контакт, что разговаривает. Поначалу альфа предполагал, что Хикару будет молчать, как рыба, отворачиваться от него или тихо плакать из-за того, что он так и не умер. Тодороки набрал воды в стаканчик, пытаясь улыбаться. Хотел придать себе жизнерадостный вид, чтобы сын не думал, что и он разбит и им обоим пора залечь в могилу. Альфа осторожно прошелся по мокрому полу, боясь поскользнуться. После того случая на лестнице, где он разбил себе голову, он стал очень серьезным в вопросах безопасности. Шото осторожно постучал, проявляя банальные нормы вежливости, и вошел. – Твоя вода! – торжественно вручил ее мальчику. Тот удивился, что-то шепча в благодарность. Он взял стаканчик, ощупывая его осторожно пальцами, и медленно преподнес к губам, начав пить. Медленно-медленно, делая маленькие-маленькие глотки. На мгновение Тодороки даже подумалось, что сын над ним издевается. Хикару, заметив его взгляд, виновато пожал плечами. – Прости… врач разве не говорил, что я должен поддерживать водный баланс? – улыбнулся он. Шото выдохнул. Точнее, хотел было облегченно выдохнуть. Сын выглядел совершенно обычным, нормальным. Таким же тихим и спокойным. Вон, даже улыбается! Но Тодороки сразу же почувствовал, что это всё игра. Лишь красивая маска, чтобы успокоить окружающих. – Пей-пей, – пробормотал он. – И расскажи. Что тобой двигало? – А ты перебивать не будешь? – поинтересовался настороженно омега, отставляя стаканчик на подоконник. – Ну… нет, – альфа пожал плечами, – я предельно внимательно будут слушать и молчать, – он провел пальцами по губам, будто застегивал на них молнию. Хикару улыбнулся этому и отвел глаза. – Я… – он вздохнул, – я не знаю, что на меня такое нашло. Я… я… раньше… иногда… редко-редко думал об этом, – его голос стал очень тихим, серьезным. – Но я всегда знал, что нельзя, что… это плохое решение. Старался… себя обнадежить мыслями, что папа очнется, – омега вздрогнул всем телом. – Я… но… вчера… когда мы к нему поехали. Я… – Ну-ну, – Шото постарался ободряюще ему улыбнуться, – говори спокойно. Всё хорошо. Мидория покивал головой, пытаясь отдышаться. Ему вдруг стало не хорошо. – Вчера… когда тот врач начал говорить жуткие вещи… что папе плохо, что он может умереть, что нам стоит отключить аппаратуру, – он задрожал. Тодороки протянул к нему ладонь, собираясь погладить по руке, но омега прижал ее к себе, отворачиваясь. Поэтому альфа, долго не думая, погладил его по ноге через одеяло. Хикару этому нервно усмехнулся. – Ну и что? – Мне стало так плохо, – вдруг неожиданно низким голосом проговорил мальчик. Шото вздрогнул. Ему даже пришлось вспомнить, ломается ли у омег голос? Нет-нет, не ломается. – Так одиноко… Я перестал что-либо чувствовать, какая-то апатия наступила. Мы пришли домой, я лег спать. Но так и не уснул… не знаю… – Ну-ну, – Шото кивнул, показывая, что внимательно его слушает. – Идти в школу… сил бы у меня не хватило, ведь я так и не уснул, – Хикару нервно улыбнулся, убрав прядь за ухо. – Я… когда ты ушел, слонялся по квартире. Я пытался где-то… куда-то… не знаю, – он опустил голову, сжимая холодными пальчиками тонкое больничное одеяло. – Искал… место, где бы мне стало чуть лучше, где я почувствовал бы себя комфортнее… Но не нашел. Вот и решил забраться в ванную, там теплая водичка… – омега закусил губу. Глаза Тодороки расширились в нетерпении. – А дальше? – с тревогой подался вперед. История подошла к самому главному. Хикару глянул на него и отвернулся. – На стиралке лежала твоя бритва… – Да-да, я забыл ее убрать. – М… – омега потупил взгляд, – я не знаю. Мне вдруг та-а-ак интересно… – он усмехнулся как-то совсем ненормально. – Я ее разломал, лезвия вытащил. Мне больно не было, когда я проводил ей по своим рукам. Оно очень острым оказалось, сразу же кровь пошла. Слой за слоем я разрезал свою кожу. Она так сразу же съеживалась, – Хикару улыбнулся с совершенно пустыми глазами. Тодороки кивнул, сглотнув. – А после? – А что после? Слой за слоем разрезал кожу, такие прикольные иголочки шли по рукам. Горячая вода та-ак расслабляла. Мне очень захотелось спать… я лезвия на бортик… положил, а дальше не помню… – Сынок… – Да? – А последствия? Ты не думал о них? – Не знаю… мне было всё равно. – Ох… – Я… даже где-то хотел этого. Уснуть… и не просыпаться. Чтобы не видеть папу без сознания… – Мм, черт, – Шото потер двумя пальцами переносицу. – Прости меня…