Scared to Live (But I'm Scared to Die)

Он ненавидел рекламные кампании. Ненавидел позировать рядом с Воронами, которых презирал, в ожидании повторяющихся щелчков камеры, эхо от которых разносилось по всей сцене. Ненавидел, как его переставляли в новую позицию около другого «мучителя», чтобы все повторилось вновь. Сегодня их отправили на поле. Дрожащие, они стояли в паре минут ходьбы от кампуса, в тонкой спортивной форме Адидаса, только ради того, чтобы кучка камер могла сфотографировать их пробежку, которая выглядела нелепо. Жан вертелся около Нила, словно был планетой на орбите. Не то чтобы им предстояло разлучиться в скором времени, и он даже сам понимал, что был чересчур прилипчивым. Но когда Нил в последний раз был вне поля его зрения… Жану не хотелось об этом думать. Если он что-то и знал, так это то, что он не совершит одну и ту же ошибку дважды. Мэйв тихо пыхтела около них, ее дыхание образовывало небольшие облачка, которые будто бы были наполнены неким недовольством. — И часто такое происходит? Она глубоко вздохнула, зарываясь лицом в ладони, а потом чуть яростно потерла их, засовывая под мышки. Это было полная отваги попытка согреться, и Жан наблюдал за этим с частичками веселья. Он старался расслабить свое тело как можно сильнее, тем самым позволяя холоду проходить сквозь него. Он имел достаточно опыта в таких вещах, чтобы придумать свои приёмчики. Держась около него настолько близко, что их руки время от времени соприкасались, Нил выглядел полностью расслабленным несмотря на холод. Жан мог бы обеспокоиться. Если честно, он все же был слегка обеспокоен. Сознательно он понимал, что Нилу доводилось быть в гораздо более холодных условиях и с гораздо меньшим количеством одежды, чем сейчас. Но все же… Жан наблюдал за тем, как Нил аккуратно натягивает на ладони рукава свитера Жана с эмблемой Эдгара Аллана; глаза маленького нападающего непроизвольно следили за передвижениями Федорова на другом конце поля. Он заметил, как по спине того прошла дрожь, причиной которой был вовсе не холод. — Я сейчас примерзну, — заныла Мэйв, явно принимая паническую дрожь Нила за последствие погоды, — Жан, и как тебе не холодно? Нил, будто бы ничего не осознавая, потерянно моргнул, а потом немного развернулся, чтобы встретиться взглядом с Жаном. — Все не настолько плохо, Мэй, — произнес Нил, когда стало ясно, что Жан решил не отвечать, — попробуй побывать в Канаде в это время году, Монреаль просто отвратителен в январе. Жан отвернулся от них обоих, продолжая напряженно наблюдать за тем, что происходило вокруг. Его взгляд перемещался между Федоровым, Баутистой и Джонсоном в моменты, когда они пытались посмотреть на Нила взглядом, хоть чем-то напоминающем взгляд хищника. Взгляды, которые Мэйв не замечала и которые Нил притворялся не замечать. — В Монреале говорят на языке выродков. Мэйв фыркнула: — Э-э-э, на французском? — Это не французский, — возмущенно ответил Жан, явно оскорбленный даже мыслью об этом. Нил прислонился к Жану, пытаясь подсознательно защититься от маячащего неподалеку Баутисты, и тихо толкнул в бок, дабы Мэйв ничего не заметила. Жан прислонился в ответ. — Что, твое маленькое французское сердечко разбивается? — попытался подразнить Нил, — милые Канадцы испортили твой драгоценный язык? Что не так? Слишком часто для тебя говорят «пожалуйста»? Жан краем уха услышал клик телефонной камеры, но предпочел игнорировать Мэйв, которая с самодовольной ухмылкой уставилась на экран телефона, и продолжил: — Ты бы мог научиться у них хоть каким-нибудь манерам, даже несмотря на то, что они разделали язык на кусочки. Нил дёрнулся, когда услышал слово «разделали», что сразу напоминало обо отце. Жан мог бы и не заметить этого движения, если бы они не были прижаты друг к другу. Он замер и посмотрел на своего партнера, но Нил лишь мягко улыбнулся и слегка толкнул его в качестве шутки. — Вот если бы мы могли хоть немного ускорить этот процесс, — сказал Нил, — ощущение, что мои пальцы сейчас отвалятся. — Я думала, все не настолько плохо? — со смехом протянула Мэйв. Кинув на нее хмурый взгляд, Нил начал тянуться. Жан старался не замечать, как тело Нила бесконтрольно дергалось и напрягалось, подготавливая себя к уже присутствующей боли. — Все еще, блять, холодно, — проворчал он. Жан поймал на себе взгляд Ивановой с другого конца поля, параллельно наблюдая, как Федоров и Майклс следуют за ней. Он решил не отказываться от ее улыбки, кивнув в ответ, но при этом слегка качнул головой, когда она кинула вопросительный взгляд на Нила. Хмурое выражение ее лица говорило само за себя, когда она кинула злобный взгляд на Рико перед тем, как отвернуться. Мэйв снова приподняла телефон, брови нахмурились так, будто она ставила перед собой задачу века: — Короче, милашка Джостен, у меня ведь есть блог, который надо пополнять. Нил ответил на это средним пальцем, а Жан закатил глаза. Мэйв лишь посмеялась и все равно подняла телефон, делая бесконечные фотографии разминающегося и недовольного нападающего. Все шло относительно хорошо, это и должно было стать главным признаком того, что скоро что-то пойдет не так. Жан точно должен был это уловить: в конце концов, за все те года, проведенные в Гнезде с Рико, он понял — что-то «хорошее» никогда не продолжалось больше дня. — Жан! Нил! — позвал Рико. На его лице появилась злобная ухмылкой, когда он помахал рукой, указывая на место около себя, где он стоял между оператором и женщиной, которая укуталась в минимум семь слоев свитеров. — Идите! Они хотят сделать пару кадров нас — свиты. Жан и Нил мимолетно переглянулись — оба оценивали состояние друг друга. Особо выбора у них не было, и пока Жан мысленно готовился к тому, что сейчас начнется, Нил стянул свитер Жана и передал его Мэйв. Она посмотрела с тем опасением, которое обычно появлялось моментально. Он не был уверен заметила она это по скованности в движениях Нила и сделала свои выводы о происходящем, или по тому, как сгорбился Нил. В любом случае, она явно заметила, что что-то было не так. Это было очевидно по тому, как она посмотрела на Жана и по тому, как сомнительно она взяла свитер из рук Нила. В ближайшие пару дней ему точно нужно будет лучше понаблюдать за тем, как она ведет себя, когда Рико отводит их. — Не тупите, — посоветовала она. Жан удрученно вздохнул: — Он не знает, как это. — Сегодня! — позвал Рико, и это был острый укус, скрытый за фальшивым восторгом. Нил нервно вздохнул и выдавил из себя неровную улыбку: — Давай не будем заставлять Короля ждать, а? — Какой же ты глупый дьявол, истинный маленький лис без капли мозгов. И когда Нил улыбнулся своей фирменной язвительной улыбкой впервые за последние почти двадцать четыре часа, Жан почувствовал, как ему стало чуточку легче. — Рико, — приветливо обратился Нил, когда они заняли место около него, — прости, Мэйв всё задавала вопросы о том, какая погода ближе к Северу. — его улыбка была настолько притворно сладостной, что чудо, как камеры не смогли это заметить. Когда в ответ Рико слишком натянуто улыбнулся, Жан понял, что тот сделал. — Это совершенно не проблема. Жан бросил непроницаемый взгляд на говорящего оператора, но быстро вернулся к наблюдению за Рико и Нилом. Теперь камера была вне его внимания — «акулы» оказались в воде. Та женщина, которая была покрыта семью слоями одежды, начала говорить, и Жан предположил, что она была креативным директором, основываясь на том, как она говорила и не боялась указывать всем вокруг. — Раз уж вы стоите все вместе, давайте начнем с парочки легких вопросов? Расскажите, какая же химия между вами троими. Жан не ответил, но позволил ее ассистентам повести его за собой, располагая слева от Рико. Он стоял прямо за его плечом, наклоненный чуть вперед, чтобы фокус камер был очевиден. Жан больше был сосредоточен на наблюдении за Нилом, замечая каждый раз, когда он пытался не вздрогнуть, пока его вели в зеркальную позицию справа от Рико, — это было видно по тому, как Нил еле заметно напрягал челюсть. Его поставили там же, где когда-то стоял Кевин. Они стояли там с пустыми выражениями лица и смиряли камеры взглядом, который должен был быть либо устрашающим, либо удивляющим, — оба находились в опасной близости от человека, который находил удовольствие в насилии над ними двумя. Жан держался только за счет своего опыта, и он предполагал, что Нилу помогало его не самое обычное воспитание. Жан уже привык к тому, как Нил менял свои маски, изменял разные версии себя, которые справились бы с тем, что было не по силу «Нилу Джостену». — Хорошо, хорошо, — сказала Многослойная Леди. Она ухмыльнулась им, а свет в ее глазах напомнил Жану химиков, которые наблюдали как кислоту разъедает металлы, — давайте немного вас попередвигаем. Жан двигался туда, куда ему говорили, позировал так, как ему говорили, и все это время неизменно краем взгляда наблюдал за Нилом. Он видел, как он менялся между Нилом и Натаниэлем, когда они меняли позы, стараясь не терять самообладание. Они смотрели в камеры, ухмылялись в камеры, полностью игнорировали камеры. Все это было лишь одним большим шоу и в том, как они позировали перед камерами, и в том, как они вели себя, как вспышки утихали. Они должны были притворяться, будто им это привычно и комфортно, будто они друг для друга братья и друзья. Одно дело было стоять перед камерой и сохранять невозмутимое лицо, совсем другое — взаимодействовать с человеком, который бы с радостью смотрел на их боль, — когда за ними наблюдали другие, и при этом ничего не выдать. Жан старался вести себя расслаблено, пока они делали все больше фотографий. Стоя, сидя на коробках и на скамейках, и в конце концов на влажной траве, которая, как Жан заметил, какой-то бедный интерн в буквальном смысле высушивал, чтобы растопить снег. Были кадры, где они дергали за сетку на своих ракетках, кадры, где они притворялись, что надевают фирменный куртки АДИДАС с логотипом Эдгара Аллана, кадры, где они подбрасывали мячи для экси в воздух. Жан был готов усмехаться, глядя на эти фотографии. Многослойная Леди вновь ухмыльнулась — безумный ученый, который этим гордился. — Окей, а теперь давайте сделаем пару кадров с Первым и Четвертым, хорошо? — она похихикала так, будто делала им одолжение, — в конце концов, это то, что все хотят увидеть. Жан непроизвольно ощетинился, когда увидел, как маниакальная улыбка растянулась на лице Рико. Он заставил себя расслабится, сдержать свой язык и отступить, как и должен был. Это оказалось сложнее, чем должно было. Они посадили Нила на деревянную коробку, одна рука обнимала подтянутое к груди колено. Жан наблюдал, как слишком маленький нападающий сморщился, поднимая ногу. Он положил предплечье на сложенное колено и в другую руку свободно взял свою ракетку, сетчатая голова которой покоилась на высушенном покрытии. Ассистент медленно ткнул в его сторону, меняя угол, на котором висела ракетка, подталкивая его ногу назад, чтобы икра плотнее прижималась к бедру. Рико проскользнул к Нилу, достаточно близко, чтобы Жан мог увидеть напряжение, скопившееся в плечах Нила, настолько отчетливо, насколько только было возможно, перед тем как тот сумел одернуть себя и расслабиться. Они игрались с ними в этой позиции, заставляя Рико менять сторону, двигая туда-сюда Нила и меняя ногу, которая была сложена на коробке. Наконец-то, после слишком долгой череды напряженных фотографий, они подозвали к себе обратно Жана, настаивая на нескольких кадрах с Третьим и Четвертым, чтобы «показать всем эти красивые глаза». Рико не выглядел особо обрадованным этим, но одного взгляда от Тетсуи оказалось достаточно, чтобы он оставил Нила и Жана камерами с притворно-дружеским пожеланием удачи. Многослойная Леди заставляла их смотреть друг на друга, заставляла забираться на коробки и нарушать личное пространство друг друга, пока они не оказались почти полностью прижатыми друг к другу. С кем-угодно другим Жан знал, что это было бы невыносимо и неловко, но после стольких поздний ночей, где они зашивали друг друга и помогали смыть с друг друга засохшую кровь, понятие «личного пространства» оказалось слишком размытым. — Это абсурдно, — проворчал Нил на достаточно тихом французском, чтобы их не услышали. — Это наши жизни, — напомнил ему Жан. Нил лишь закатил глаза и повторился: — Абсурдно. По ощущениям, прошли часы, прежде чем все закончилось, столько времени, проведенном рядом с Нилом, позволяло Жану даже поделиться теплом своего тела. Если судить по тому, что солнце теперь сидело высоко в небе, близясь к полудню, действительно прошли часы. Камеры оставили их там, стоящими около нескольких коробок в маленьком кружочке высушенного пространства. Нил запрыгнул на одну из коробок, его ступни болталась на краю, словно у ребенка. Медленно, будто движение вызывало боль, он устроился так, что теперь его голова свисала с противоположной стороны. Он выглядел так, будто его вполне устраивало оставаться в таком положении, несмотря на то, как растягивалась его и спина, и на то, что такая позиция, должно быть, вызывала боль. — Теперь я дремлю, — сказал он так, будто это было чем-то очевидным, и никто не смог бы как-то этому противостоять, — не разбуди меня. — Я оставлю тебя здесь замерзать, — предупредил Жан, тыкая Нила в ступню ракеткой, которую он все еще держал. Нил пнул ногой вслепую, немного усмехаясь: — Все нормально, бывает и хуже и все такое. Жан закатил глаза, обходя коробку так, чтобы он стоял около перевернутой головы Нила. Глаза нападающего были закрыты, и Жан сел возле него, поднимая коленки. — Рай. Глаза закрыты, Нил выдавил из себя кривоватую улыбку: — Французский ублюдок. Жан не ответил, лишь щёлкнул языком и смирял взглядом каждого игрока Воронов, который смел взглянуть в их строну. И, конечно, потому что Мэйв, похоже, никогда особо не волновал убийственный потенциал взгляда Жана, снова раздалась вспышка камеры. — Чувак, — радостно хмыкнула Мэйв, — этот пост в блог будет очаровательным!

***

Так как Кевин уже практически справился со своей паникой, а все остальные были в двух часах от того, чтобы проснуться, Эндрю в свое свободное время оставалось сделать только одну вещь, которой он пытался избежать. У него больше не было отвлекающих факторов, а его собственное нарастающее беспокойство о Ниле становилось помехой. Он не слышал ничего от Нила или Жана с момента последнего интервью, которое дал этот мученик. И Эндрю не был достаточно глуп, чтобы думать о чём-то, кроме худшего. Он пробурчал низким гортанным звуком и попытался думать о чем-либо другом. Что-нибудь другое. Например, чтобы он взял на завтрак, если бы кто-то еще в доме был достаточно компетентен и мог гарантировать, что здание не порушиться во время его отсутствия. Нет. Би говорила очень прямо в момент их последнего разговора, что Эндрю должен был обращать внимание, когда он что-то чувствовал. Он пообещал, что хотя бы попытается. Эндрю беспокоился. Окей. Это было нормально. Беспокойство было эмоцией, с которой он мог справится. Беспокойство было слово страх, а страх Эндрю знал. Он проводил часы и потом еще часы, сидя на краю слишком высокой крыши, чтобы чувствовать страх. Он вился из кончиков пальцев, как жалящий мороз, и заставлял его желудок скручиваться и переворачиваться в попытках добраться до его рта. Беспокойство было немного иным. Эндрю чувствовал страх в своем желудке и в горле. Будто бы его повесили вверх-тормашками, а рука незнакомца зажимала его рот. Но он чувствовал беспокойство в плечах, напряженных так, будто он сделал тысячу отжиманий, а после забрался на сотню скал. Оно держалось за него с побелевшими костяшками, бледными и острыми ногтями, которые зарывались в него, хватая и напрягая мысли. Но это было терпимо. Это было нормально. Он чувствовал его, он нашел его, и мир вокруг него пока что не сгорал в огне. Посмотри, Би; прогресс. Значит, следующий шаг. Он хотел с этим покончить. Но он пообещал Би, и спустя столько времени он держался, верно? Он думал об этом с ехидством, но прогресс действительно был, не так ли? Он мог продержаться еще немного. Эндрю мог сделать лишь «чертово ничего» со своим беспокойством. Его источник на данный момент не был решаемой проблемой. Но, разве что, если к нему не придет магическое озарение, которое бы позволило ему вытащить Нила из Гнезда и спрятать от Рико настолько далеко, насколько возможно. А пока ему оставалось справляться со своим беспокойством каким-нибудь другим способом. Так что это было, блять, отстойно. Но они говорили об этом: он с Би. Они говорили о том, что Эндрю мог бы сделать, когда то, что он чувствовал, становилось слишком большим и слишком тяжелым, что он не мог с этим справиться. Если не можешь решить проблему, говорила Би, аккуратно дуя поверх свой кружки с горячим шоколадом, то нужно лечить ее симптомы, нет? Это было глупо. Эндрю сказал ей, что это было глупо. А потом она одарила его той мягкой «ты не узнаешь, работает ли это, пока не попробуешь» улыбкой и спросила, не тоже самое ли он делает, когда клеит пластырь поверх маленького пореза. Одно отличалось от другого. Оно должно отличаться. Если это все было настолько, блять, просто, он сойдет с ума. Но Би еще его не подводила. Эндрю чувствовал свое беспокойство на своих плечах. Окей. Это было нормально. Эндрю знал, как справляться с затекшими и болящими плечами. Он мог сделать это. Оу, Би будет настолько по-глупому горда им, когда узнает об этом. Это потребовало больше усилий, чем, как он думал, это должно, — встать с кровати, и, как только его босые ноги нащупали пол, он чуть ли не запрыгнул обратно. Он тихо втянул в себя кислород, чувствуя, как он приземлился низко, около живота, а его пальцы скривились, встречаясь с холодным полом. Он выудил пару носков из ящика, который был ближе всего к нему, и поднялся, шевеля пальцами, пока не смог снова их почувствовать, одновременно желая, чтобы весь этот процесс шел быстрее. Хорошо, что никто другой еще не проснулся в тот момент. Наверное, это он любил больше всего в утрах в Колумбии. На несколько благословлённых часов, в зависимости от того, насколько рано его поднимало его собственное тело, Эндрю имел в своем распоряжении немного покоя и ебанной тишины. Оу, посмотрите на этот прогресс. Признавать, что нравиться что-то? Большие шаги сегодня для Эндрю. Би бы была настолько, блять, горда им. Может быть, он расскажет ей в среду — он не полностью ненавидел то, как она улыбалась, когда он делал что-то, что заставило бы ее гордиться. А если он расскажет ей достаточно рано, она даст ему несколько дополнительных маршмеллоу и никак это не прокомментирует. Он тихо, на цыпочках, вышел из своей комнаты, избегая скрипучих частей ступеней на своем пути к кухне. Там находилась «грелка», которую Кевин хранил в одном из своих ящиков. Или, скорее, там находилась не по назначению использованная наволочка, наполненная рисом и перешитая так, чтобы она змейкой обвивалась вокруг плеч Эндрю после того, как он нагрел ее в микроволновке минуту. И это… К черту все, это помогло. Его мысли все еще мчались, вновь и вновь прогоняя в его голове полу-законченную схему Эвермора, которую он нашел в интернете, а недостающие частички заполнял крупицами информации, которую вытащил из Кевина. Он использовал и слишком маленькое количество комментариев, упоминания расписаний, и тренировок, и партнерской системы. Он все еще беспокоился, но это уже не чувствовалось так ужасно. Его плечам тоже стало лучше: уже не ощущалось так, будто мир цепко подвесил и его за них и пытался поставить на колени. С неохотой, он отдал победу Би. Кевин, как и ожидалось, все еще лежал, вырубленный на диване, посапывая и неразборчиво бурча. Эндрю не обратил на него никакого внимания, прокрадываясь через гостиную, чтобы захватить ноутбук по пути во двор с целью покурить. Его плечам стало лучше: он был на пути к тому, чтобы удовлетворить свою тягу к никотину. Если уж Джостен и Моро не особо хотят с ним связаться, — ибо Эндрю до самого конца отказывался признавать, что что-то могло им в этом мешать, — он нароет свою информацию. Это не заняло и маленькой части того времени, которое он ожидал на это потратить. Эндрю скурил только половину второй сигареты, когда наткнулся на блог, названный ужасно — «Мысли Мэйв Мерфи», — блог, который вела одна из дилеров первокурсников Воронов. И у нее было неисчисляемо много постов с Третьим и Четвертым. Он начал с самых недавних фотографий. Фотографии выглядели так, будто были сделаны на чем-то из разряда общекомандного мероприятия. Было много разных видов камер и спортивного снаряжения, разбросанного по полю, которое было покрыто притоптанным снегом, а Вороны околачивались в безразличных группках на фоне. И на переднем плане каждой, при условии, что сама Мерфи непосредственно и не стояла по центру снимка, были Третий и Четвертый. И Эндрю это не нравилось. Эти голубые глаза, бледные, и острые, и очень-очень опасные, были опустошенными и безразличными, словно пустой лист бумаги. Нил казался до ужаса погаснувшим, с мертвыми глазами и напряженно-защищающейся позой. Эндрю мог разглядеть вмятины на его щеках, выпирающие из-за слишком большой толстовки, которая несомненно принадлежала Моро, ключицы. Плечи Нила были приподняты, подборок опущен, а глаза, обведенные темными, вороного цвета, кругами, были зафиксированы либо на земле между ступнями, либо с жуткой пустотой смотрели куда-то сквозь камеру. Еще хуже, особенно вспоминая то, как Кевин описывал Моро, было то, каким очевидно защищающим казался защитник. Он стоял так, чтобы его тело наклонялось в сторону Нила, так, словно он мог оттолкнуть его с пути или встать между ним и приближающимся нападением. Стоял так, будто он ожидал нападение. Так было не на каждой фотографии, но взгляд Моро, направленный в сторону любого Ворона, который к ним приближался, был настолько суровым и грубым, что мог бы посоперничать со взглядом самого Эндрю. Что-то случилось после того интервью в четверг. И это не было чем-то хорошим, если после этого Нил выглядел так. Было еще несколько других фотографий, которые Эндрю почти что мог описать, как нормальные; Нил, с вызовом смотрящий в камеру, с острыми краями ухмылки на губах и только четвертью своей обычной угрозы в глазах, Нил, втыкающий острое плечо в Моро, который смотрел на него сверху вниз с теплым, почти «братским», выражением на лице. А потом там был Нил, свисающий вверх ногами с коробки, с закрытыми глазами и призрачными остатками улыбки на лице, и Моро, усевшийся около него, с смягченной версией своего собственного, визитного сердитого взгляда. Эндрю хотел, чтобы это были хорошие новости. Он правда хотел, если бы только это облегчило тревогу и беспокойство в его плечах. Но там, где Нил свисал вверх ногами и слишком острые, — заморенные голодом, — углы лица отсвечивали, Эндрю предполагал, что он был единственным, кто заметил белые бинты, обмотанные вокруг запястий, которые не имели права быть настолько тонкими. Хорошо. Если Моро и Нил не собираются ему звонить, ему остается только самому это сделать. Он забыл про сигарету в руке, пока листал посты, и она успела догореть до фильтра, пока он внимательно прочесывал детали. И даже с телефоном, прижатым к уху, он все еще их видел — напряжение в теле Нила, опасение всех, помимо Моро и Мерфи. Не это ли было интересно? Эндрю мог понять Моро. Кевин рассказывал им всем о системе партнеров, и это было вполне логично, что Рико приклеил друг к другу своих Третьего и Четвертого. Но Мерфи была никем — лишь первокурсницей, — и она казалась слишком мягкой, чтобы подходить к типажу Воронов. Тогда, благодетель? Эндрю не исключал того, что Нил мог замучить себя ради защитников-французов и бесхребетных первокурсников, когда он уже мучал себя ради Эндрю и Лисов. К нему подкрадывалось предположение, что Нил был их тех людей, которые продолжат отдавать себя по частичке, пока ничего не останется, и даже тогда попробуют отдать еще. Гудок. Эндрю отодрал телефон от уха и нажал кнопку повторного звонка. Гудок раздался во второй раз. В третий. Он поджег другую сигарету и втянул в себя неистовый наркотик. Это было не хорошо. Вообще, Эндрю больше склонялся к тому, что это было очень и очень плохо. Он думал о пустотных глазах и о настолько острых скулах, словно натянутая на них кожа готова была в любой момент разорваться от торчащей под ней кости. Он думал о летальном и электрически-напряженном синем, лишенным любого источника света, и о запястьях, шириной с трость, обтянутых прозрачной лентой. Эндрю знал Нила Джостена. Когда-то он собственноручно пытался его сломить. Эндрю накачал его, загнал в угол и устрашал его. И Нил, как истинный глупый кролик, которым он и был, держался на удивление хорошо. Он растолкал все горькие и потрескавшиеся кусочки себя по порядку и дал Эндрю правду на своих условиях. Эндрю не был настолько глупым, чтобы полагать, что Рико сломил Нила. Только не когда Нил доказал, что он чертовски нерушимый. Только не когда прошло лишь несколько дней сверху месяца. Но Эндрю не был настолько сошедшим с ума, чтобы убеждать себя в отсутствии серьезной проблемы. Потому что Эндрю распознал выражение тех глаз, расположение тех перевязок. Удерживаемый. Беспомощный. Что не сделал бы Рико — и Эндрю сосредоточился на том, чтобы пока что об этом не думать, — этого было недостаточно, чтобы сломать Нила, но этого хватило, чтобы заставить нападающего отчаянно держаться за край слишком крутого утеса. Эндрю не мог не задуматься о том, выдержит ли Нил такое падение. — Возьми чертову трубку, — прошипел он, вслушиваясь в пятый по счету гудок. Он не мог позволить себе чувствовать что-то похожее на панику. Он досконально знал страх, а беспокойство, несмотря на его больную хватку, было терпимым. Но замороженный шквал паники, бушующий в груди, был неприемлемым. Он был лишь наполовину в сознании, когда уронил телефон на траву около ног, и с оцепенением поджег еще одну сигарету. Он практически не осознавал, как заглатывал никотин, окутывая себя в слои апатии, возвращая ту старую защитную реакцию, которая заставит Би слегка нахмуриться. Оу, теперь Би была бы разочарована в нем. Он держался так хорошо, так ведь? Он сделал так, как она сказала. Избавился от напряжения в плечах, отчаянно пытаясь облегчить беспокойство. Он пытался, пытался. Он правда, правда пытался. Но паника? Одного Эндрю было недостаточно, чтобы справиться с чем-то, похожим на панику. Это все было слишком свежим, слишком много эмоций, которые он не чувствовал уже много лет, выбирались из своих припрятанных убежищ и, изголодавшиеся, закрывали ему глаза своими руками. Он не мог с этим справиться, как бы не старался. Он надеялся, что, возможно, Би будет достаточно гордиться тем, что он попытался, что не разочаруется в нем из-за того, что он отступил. Он ударил себя за то, что надеялся, за то, что желал, за то, что думал. Эндрю не был из тех людей, которым это было позволено; это всегда оборачивалось против него.