Scared to Live (But I'm Scared to Die)

Звонок поступил во время потасовки на корте. Нил бежал по корту и проскользнул под рукой Федорова в попытке забить гол, когда пронзительный звонок заставил его сердце остановится. За один глоток воздуха, Натаниэль аккуратно уложил Нила в кровать на обозримое будущее. Это не было чем-то из ряда вон выходящим — Тетсуи часто звонил или отвечал на звонки во время тренировок, но команда все равно отреагировала. Они одновременно замялись, замирая и оглядываясь в практически безукоризненной синхронности, часть которой стал даже самопровозглашенный король. Выражение на лице Тетсуи, горе и ужас, перемешавшиеся в его глазах, и жуткие отблески бледности, покрывающие его лицо. Это было необычно. У Натаниэля была лишь одна мысль: Кенго. Быстрый взгляд, кинутый на Жана, показал ему, что французский защитник думал о том же. Секунда, более страдающий взгляд на Рико, показал Натаниэлю, что он и Жан находились в куче проблем. Тетсуи говорил на яростном японском, стоя настолько далеко от команды, что несмотря на то, что Натаниэль стал более опытен в языке, он смог разобрать только фрагменты мыслей и тон. Он услышал «как долго» и «болен», он услышал «что дальше» и самое разрушительное, он услышал «Ичиро». Исходя из напряженных плеч Рико, он тоже это услышал. С резким приказом и позволительным движением руки, Тетсуи распустил тренировку. С нарастающим и размытым чувством тошноты, Натаниэль знал, что он был отдан Рико, словно резиновая игрушка. Это все, что он мог сейчас придумать, чтобы оградить Жана от последствий. Иванова первая подошла к Натаниэлю, очерчивая Федорова своей висящей на плече ракеткой, словно ленивая угроза: — Привет, маленький лис, — поздоровалась она на русском. Натаниэль коротко ей кивнул: в нем не было вежливости Нила, но он понимал, что она пыталась позиционировать себя как друга и союзника: - Доброе утро, — он запнулся, — как дела? Ухмылка Ивановой была чем-то неистовым, всегда была. Но она была и чем-то теплым тоже, за английским утренним чаем, пока Нил запинался об иностранную фонетику. Сегодня она была свирепой и забавляющейся. — Твой акцент превосходен. Натаниэль хмыкнул, принимая комплимент. Иванова была идеальным учителем. В разы лучше, чем когда-либо была Мэри. Он обучался также быстро, как во Франции или в Германии, но без какой-либо жестокости, которая обычно сопровождала уроки Мэри Хэтфорд. — Это не отвечает на мой вопрос, — рассудил он. — Скажи это на русском. Натаниэль поднял бровь: он знал, что Иванова была прекрасно осведомлена об его пределах в языке. — Вопрос, — сказал он, — ответ? Смех Ивановой был настолько же неистовым, как и ее улыбка. Натаниэль ценил это в ней. Куда бы она не нашла, она занимала собой место, заставляя людей обращать внимание. Немного как Дэн, беспомощно подумал Нил. — У меня все ноет, — подвела Иванова. Она научила его этой фразе быстро, ее собственный опыт в Гнезде формировал их миниатюрные уроки в том смысле, о котором он пока что не мог спокойно думать. Она научила его приветствиям, чтобы «быть вежливым, а потом почти сразу перепрыгнула на спортивную терминологию. Он терпеть не мог признавать, что, в конце концов, это оказалось хорошей идеей. — Тави задержала нас, — продолжила она, — она нашла новую разминку. Она перебила сама себя драматичным стоном, прислоняя свою вратарскую ракетку к груди, чтобы иметь возможность опустить обе руки и помассировать мышцы на бедре: — Мои бедра горят. Натаниэль понадобилось несколько секунд, чтобы слова пробежались через сознание. Он собрал большую часть смысла воедино, но потерялся на последней частичке: он не был до конца уверен, что она имела ввиду, отсылая к своим бёдрам. Он повторил за ней фразу, с призрачной складкой между бровями, и наблюдал за тем, как улыбка расцвела на ее лице. Он не был уверен, привыкнет ли он когда-нибудь к тому, насколько она была воодушевлена его обучать. — Горят, — ответила она, — мои бедра горят. Натаниэль единожды кивнул: — Жан точно такой же. Он не знает, как остановиться. Французский послышался с другого конца корта, настолько же разглаженные, как обмытые водой камни: — Что ты там говорить обо мне, ты, дьявольский ублюдок. Иванова подмигнула Нилу, прежде чем отчалить в сторону душевых за остальными Воронами. Ему подумалось, что она делала ему одолжение, стоя рядом с ним, пока Жан лишь направлялся в его сторону, предлагая мнимую защиту от Федорова и остальных летучих птиц в команде. — Кто такая Тави? — спросил Натаниэль. Жан медленно моргнул, ожидая так, будто бы Натаниэль заберет свои слова обратно: -Ох, ты, безнадежное создание. Тави — это прозвище Октавии, — смотря на непонимающее лицо Натаниэля, Жан вздохнул и продолжил, — номер двадцать один, Октавия Майклс, партнер Сьюзан Ивановой. Она нападающий дилер.* — Оу, Майклс, не знал, что это ее фамилия. Жан толкнул Натаниэля в сторону раздевалок: — Нет, не знал, не так ли? Они бок о бок направлялись в сторону раздевалок, молча и кидая аккуратные обвиняющие взгляды на других игроков, которые поворачивались, чтобы посмотреть на них. Натаниэль то и дело ощетинивался, но старался держать баланс между Воронами и Жаном. Он не неспешно сходил в душ и переоделся. Незаметно витал сбоку от Жана на кухне, словно был пятнышком пыли, освещенным солнцем. Все это время ожидая, когда Рико сорвется. — Возможно, ничего не случилось, — пробормотал Жан. Натаниэль хотел, чтобы это было правдой. Вполне возможно, хотел даже больше, чем что-либо иное, — меньше, чем он хотел Эндрю или Лисов, или защитить их, но это давно уже стало нуждой, нежели просто желанием. Но он также знал, также понимал то, с чем Жан, со своим солнечным акцентом и глазами, цвета пред штормового неба, до последнего боролся, знал, что это никогда бы не оказалось правдой. — Возможно, — вторил за ним Натаниэль, потому что даже осознание не могло заставить его разрушить ту хрупкую надежду, которую Жан наконец-то начал лелеять. Тогда их заметила Мэйв, чьи губы исказились в дразнящей улыбке, показывая готовность закидать их язвительным комментариями. Она успела сделать целых два больших шага, прежде чем Рико зашел в комнату, наполняя ее атмосферой стремительно приближающейся бури. Она тут же остановилась, глазами следя за тем, как Рико прошел через дверь и точно следовал по траектории направления в сторону Натаниэля и Жана. Натаниэль поймал ее взгляд и покачал головой, что служило ответом на ее слегка поднятую бровь; его подбородок лишь слегка качнулся из стороны в сторону. Тихо, он провел пальцем по тыльной стороне руки Жана, — вкрадчивое предупреждение, — а Жан перекрестил его безымянный палец со средним пальцем Натаниэля, — безмолвное обещание. Натаниэль возьмет на себя все самое худшее из предстоящего, ибо ему не впервой приходилось выживать после всего самого худшего, что жизнь только могла предложить, а Жан будет не позволять ему распасться на кусочки, пока не пройдет боль. Все еще не отводя взгляд от Мэйв, Натаниэль наблюдал за тем, как она замечала напряжение, скрытое в его движениях, и то, с какой паникой Жан держался за него, пусть и одним лишь переплетенным пальцем. Он наблюдал, как она замечала правду. Она слаженно поменяла направление своего движения, наклоняя себя влево от них и заранее выбирая противень, пока она двигалась в направлении горячих блюд позади них. Если бы ее рукав задел участок кожи на локте Жана, Рико бы ничего в этом не увидел, но Натаниэль понимал, что это было способом показать верность. Когда пыль разлетится, — будь это утром или когда-нибудь на следующей недели, — они все всё еще будут стоять. — Номер Три! Четыре! — рявкнул Рико. Он использовал вторую вариацию «четыре», — ибо, конечно, он так и сделает, — только чтобы на долю секунды Натаниэль различил грубый приказ «Номер Три, Смерть». Приказ, который должен быть осуществлен и превращён в жизнь. Непроизвольно, палец, обвитый с Жаном, сжался чуточку сильнее. Рико оглядел их, пока они смотрели на него, как преданные псы. В ответ, Натаниэль оценивал стоящего перед ними так называемого Короля. Он определял неукротимую ярость, невыпущенное горе и терзания. Рико был человеком, который от силы держался за остатки самоконтроля. Он кивнул, одобряя то, как его подчиненные быстро отреагировали на его призывы. — Идем, — сказал он, разворачиваясь на пятках и шагающий прочь из кухни, оставляя за собой след отравляющего присутствия, которое и принес. — Нил, — Жан говорил практически бесшумно; на полу выдохе, словно это был шепот ветра сквозь свежую траву, — Нил, — процедил он. Натаниэль сделал первый шаг, мягко потянув Жана за собой с помощью их переплетенных пальцев. На протяжении всего пути он оставался на этот полушаг впереди него, руки были спрятаны от глаз между их телами. — Все будет хорошо, — тихо пообещал Натаниэль. Жан, дрожа, втянул в себя воздух, и Натаниэль краем глаза заметил, как напряглась его челюсть. Не страх за себя, никогда не за себя, но страх за Натаниэля, за Нила. — Все будет хорошо, — повторил Натаниэль, потянув их сплетенные пальцы, чтобы ободрить, — у меня будешь ты, чтобы убедиться в этом, так? Жан кивнул, лишь едва уловимое движение, и они продолжали идти в сторону ожидающего монстра. Рико прошел в их комнату, — единственную комнату в Гнезде, которую нельзя было запереть, — и Натаниэль держал свой подбородок поднятым, когда они проследовали через дверь и даже когда ему пришлось выпустить палец Жана из своего. Дверь за ними закрылась с отдающимся щелчком, запечатывая их троих в трех стенах. Натаниэль слышал до этого выстрелы, но сейчас он был уверен, что звук закрывающейся двери был еще более леденящим. Он аккуратно следил за Рико и за тем, чтобы оставаться между вторым сыном Мориямы и нежным французским защитником. Половина его сознания осталась там; наблюдала за напряжением, дергавшим плечи Рико вниз и вверх, наблюдала, как кулаки Рико сжимаются и крутят. Вторая половина мысленно пробегалась по списку медикаментов. Он считал, сколько бинтов у них оставалось под раковиной, сколько пузырчатых упаковок легких обезболивающих у них было, пополнили ли они запасы дезинфицирующих антисептиков для ран или нет — они пополнили. Он перестал думать, когда Рико заговорил. Ну, он перестал думать о большинстве вещей. Натаниэль удерживал сознательную мысль и о Рико, и о Жане, стараясь удержать интерес одного и безопасности другого. Вдалеке была мысль, отведенная Нилу, маске, которая стала более реальной, чем сам Натаниэль. Но, когда дело доходило до того, чтобы справляться с Рико, он доверялся враждебным инстинктам Натаниэля. — Мой отец болен, — начинал закипать Рико, слова на японском будто бы переплавлялись друг с другом в огне злости, — они отвезли его в больницу. Натаниэль услышал, как Жан подавился собственным дыханием, но все-таки удерживал внимание на бомбе, готовой в любой момент взорваться. Рико говорил так, будто Натаниэль и Жан были страницам журнала, две собственности, которые никогда не смогут использовать все услышанное против него, никогда не могли превратить секреты в оружие. И появилась бродячая мысль. Так и жил Кевин? Словно строчки в дневнике? Лучше уж жить словно дневник, чем быть питомцем. В этом Натаниэль был уверен. — Дядя не рассказывает мне, что с ним случилось. Натаниэль склонил голову, тщательно обдумывая варианты. Гнев Рико будет опасным и переменчивым. Он даже не задумается о том, кого будет калечить, что будет делать, и какой урон тем самым наносит. Это с одинаковой вероятностью мог быть как Жан, так и Натаниэль. Кто окажется ближе, того и будет приятнее бить. Здесь не будет места манипуляциям, не будет даже и мысли, чтобы использовать Жана против Нила. Рико жаждал крови вне зависимости от того, чьей она будет. Варианты были, пути, чтобы отвлечь Рико от съёжившегося защитника, от француза, который не имел права казаться таким крошечным. И он выбрал самый тупой вариант из всех возможных. — Я удивлен, что они вообще тебе сказали, что он болен, — задумчиво протянул Натаниэль. Его тон был разговорчивым, размыто довольным, если не открыто дразнящим. Шумный глоток воздуха Жаном послужил доказательством того, что его выбор оказался эффективен, — что они даже задумались о втором сыне, настолько же бесполезным, как ты. Я все гадаю, успеет ли твой папочка вспомнить твое имя до своей смерти…

***

Удар был нанесен быстро. Задняя сторона руки Рико, та, которая, несомненно, носила его кольцо Ворона, попала точно по щеке Натаниэля. Он оступился и почувствовал, как кровь начала вытекать из пореза также же быстро, как она заполняла его рот после того, как он прокусил щеку. Натаниэль выплюнул смесь кровь и слюны, которая приземлилась прямо между ногами Рико. Улыбка его отца расплылась на его губах: — Тебе придется бить посильнее, чем это, — усмехнулся он. И Рико ударил. Закрытый кулак врезался в челюсть Натаниэля, в его висок, в кожу, натянутую на ключицах. Он чувствовал, как каждый удар был настолько же ярким, насколько был и первый, и принимал их с натренированной изящность. Натаниэль отказывался падать, колебаться и даже сомневаться перед лицом такой ничтожной жестокости, как дикие удары. Удары плутали с его лица на его торс, а потом вновь обратно. Они приходили и приходили, пока запасы его сил не источились, и комната не стала крутиться перед глазами. Они приходили, и приходили, и приходили, пока единственной вещью, держащей его на ногах, не стала стена позади него, а то, что он еще мог видеть было не больше, чем чудом. Но он все еще мог видеть. Каждый раз он видел, как глаза Рико блуждали в сторону Жана, Натаниэль открывал свой рот и позволял себе очередное гнусное высказывание. Очередной беспощадный комментарий, отчаянно нацеленный на то, чтобы зацепить внимание Рико и переключить отвратительную ярость на себя. Он думал, что, должно быть, в какой-то момент зашел кто-то еще, но вместо этого его голова кружилась, а глаза были слишком опухшими, чтобы понять был ли силуэт реальным или это Рико двоится в глазах. Он думал, что видит, как кто-то удерживает Жана, приковывая его за ногу ярко-отсвечивающим серебром вокруг ножки стола около кровати Натаниэля. Он думал, что кто-то, должно быть, ударил Жана прямо по лицу в тот же момент, когда кулак пришелся по лицу Натаниэля. Он думал, что, должно быть, бесцельно ругался, изрыгая яркие проклятия, будто бы ему больше ничего не оставалось. Он думал, что, должно быть, услышал, как ломались его собственные кости, когда он горбился на полу под ботинком Рико. Как расходится его собственная кожа под тонким клинком, который Рико вытащил из своей повязки. Как шипит плоть под раскаленной кочергой, оставляя на бедре выжженную метку и имя Рико на спине. А потом там точно был кто-то еще, поднявший его и кинувший на кровать. Кто-то, забравшийся на него и удерживающий. Его голова все еще кружилась, мысли рассыпались еще до того, как он понимал их, но он чувствовал, что это было ему уже знакомо, — горячие и скользкие руки на его бедре, слишком сильно вцепившиеся пальцы, тот отвратный вес на его спине, тот ожог, отдававшийся в позвоночнике. Натаниэль сопротивлялся. Он знал, что сопротивлялся. Он сопротивлялся до тех пор, пока его тело не отказало, упало и стало вялым и хилым, жестоко содрогаясь под чьими-то действиями. Он сопротивлялся, пока его глаза не покрылись белой пеленой, и он не почувствовал давлением в голове, несравнимое ни с чем, о чем он мог бы вспомнить. Как он предполагал, это могло бы быть похоже на погружение на неправильную глубину. И там был Рико, чей смех перекрывал все остальное — злостный и обезумевший звук. Он думал, что, должно быть, он молил.

***

Он не был до конца уверен, что не был мертв. Нет, это было неправильно. Он знал, что не мертв, и, если бы он был полностью честен с самим собой, он был бы вполне уверен, что раньше был ранен и хуже, чем сейчас. Он все еще помнил врезавшуюся пулю и панику от сломанной лодыжки. Эта боль, он был уверен, что она была опасна, но могло быть и хуже. Это было все, в чем он был уверен. Его голова была похожа на пчелиный рой, череп — до отказа забитый хлопком, пропитанным патокой. Но, поочередно напрягая и расслабляя мышцы ноющих конечностей, он понял, что насколько бы потерявшим контроль не был бы Рико, он не нанес никакого долговременного ущерба. Натаниэль мог играть, упуская два сломанных пальца на левой руке без задней мысли, даже несмотря на то, что не мог вспомнить, когда они были сломаны. Он так делал и раньше. Он был вполне уверен, что смог бы играть и с двумя, — или тремя? — сломанными ребрами, если бы перевязал их достаточно туго и избегал тяжелых ударов в них. Но вот мутящее сознание сотрясение мозга стало бы проблемой. — Старайся не двигаться слишком много. Натаниэль инстинктивно повернулся в сторону, откуда исходил мягкий французский, узнавая его еще до того, как это сделало бы сознание, — насколько бы далеким и размытым он ни был, — он был уверен, что там было безопасно. — Он чуть не разбил тебе череп, маленький лис, это могло бы быть плохо. Натаниэль хмыкнул, и даже это усилие отдалось больной дрожью по груди. Морщинка показалась около его губ. — Насколько плохо? Жан щелкнул языком, и Натаниэль неожиданно почувствовал давление, оказываемое намоченным куском ткани, прижатым к виску, и то, как длинные пальцы распутывали его мокрые волосы. — Ты не можешь завтра играть. Мастер им очень недоволен. — Хорошо, — протянул Натаниэль, быстро привыкая к уровню боли и начиная слегка двигаться поверх простыней, которые Жан, должно быть, поменял, — может быть он научится не ломать свои игрушки. Жан резко вдохнул, находясь настолько близко к Натаниэлю, что тот почувствовал, как пропал воздух. — Не говори такие глупые вещи. Он мог… Натаниэль знал. Он видел, насколько вышедшим из-под контроля выглядел Рико, когда начал наносить удары. Он нес на себе сейчас результаты этого отсутствия самоконтроля. Ему не надо было знать, когда Рико окончательно сорвался, он чувствовал это. Его пронизала боль одновременно с этим. Но Рико был полностью и взаправду вышедшим из-под контроля. Он атаковал Натаниэля, словно «любитель». Не было ни натренированной резьбы или разрезов ножом, не было ни секунды мысли о том, как потом прятать ранения. Был только момент, когда смертоносная ярость сорвалась с поводка, кулаки врезались в голову и торс Натаниэля, длинные и неглубокие порезы на его груди лезвием, которое было слишком затупившимся, чтобы нанести значимый урон, выжженное внизу спины имя Рико при помощи кочерги. Натаниэль пережил отточенную боль от Мясника и его людей; капризная злость Рико по сравнению с этим была словно свеча около лесного пожара. И все же… Рико мог его убить. Мог бы все бить его об голову пока мозговое вещество Натаниэля не оказалось бы разбрызганным на стене. Он видел, как это делается, и раньше — в подвале своего отца. Натаниэль помнил достаточно из атаки Рико, чтобы осознавать, что его ярость была вполне себе реальной. Жана держали, и он не мог сделать ничего пока Рико бросался на него, и Федоров, — Натаниэль был практически уверен, что это был Федоров, — насиловал его. — Что остановило его? Жан не отвечал достаточно долго, чтобы Натаниэль наконец-то разлепил один глаз дабы рассмотреть его, морщась от еле-заметных остатков света в комнате. Жан был явно измучен, но выглядел достаточно здоровым. Вокруг его левого глаза расплывался темно-фиолетовый цвет, оттенком продолжаясь по скуле и до линии челюсти. Его губа была разбита. Натаниэль был в недостаточно помутненном состоянии, чтобы думать, что это и был весь урон, но он понимал разницу собственного состояния и Жана. Он выполнил свою работу. — Когда пришел Федоров, он… — Жан замялся, - Федоров спросил, может ли он… ну, ты знаешь, о чем он попросил, и Рико позволил ему. Он мог бы начать вновь, когда Федоров закончил, но он отошел, чтобы взять что-то, и когда Федоров наконец закончил, Мастер зашел вместе с Рико в комнату. Оу. То есть, в конце концов, это не было выбором Рико. Он попытался подавить приступ тошноты от осознания. Рико мог никогда и не остановиться. Он мог убить его, если бы его не прервали, и Натаниэля отвращало думать о том, что случилось бы тогда с Жаном, избитым и привязанным, без никого другого, кто мог бы принять на себя гнев Рико. — Мастер сказал, что тебе нельзя покидать комнату, пока завтрашняя игра не закончится, и СМИ не покинут здание. Он скажет им, что ты слег с плохим штаммом гриппа, и выскажется от тебя. Он попросил командного медика осмотреть твою голову с утра и вот рецепт, — он потряс маленькой оранжевой бутылкой с четырьмя таблетками, — принимать только на тренировки и игры. Натаниэль распознал спрятанную угрозу. Ему дали пропустить игру, день на то, чтобы отдохнуть, восстановиться и собрать обратно поломанные кости так, чтобы они могли поддерживать его. Но Тетсуи не будет ждать вечно. Натаниэль быстро лечился, научился играть, несмотря на сломанные кости, и ожоги, и синяки на его теле и голове, иначе его бы отправили на корм Рико. Не было смысла в активе, который не может делать так, как попросят. Но Жан был здесь, относительно нетронутый и аккуратно водящий по его лбу холодной тканью. Жан собрал его по кусочкам и вымыл настолько тщательно, насколько только мог. Жан был настолько в безопасности, насколько было возможно. Лисы были далеко от отравляющей ярости Рико. И это была достаточно выгодная сделка.

***

Обратно привыкать к игре без Нила на поле во время ночных тренировок не было чем-то, чем Кевин наслаждался. Он попытался только один раз заставить Эндрю присоединиться и по итогу шел обратно к Лисьей Башне в три ночи. Сейчас Эндрю был в машине, — Кевин на это надеялся, ибо ему не хотелось идти к Башне еще раз, — когда Кевин вышел из душа. Он выключил воду резким и злым поворотом и так плохого запястья и содрал полотенце с двери кабинки, где его и оставил. Он вытирался и натягивал одежду автоматически, полагаясь на мышечную память. Он почти надел футболку, когда его телефон завибрировал. Он замер с застывшим выражением на его лице, пока его усталое сознание пыталась понять, какой именно рингтон прозвучал из динамика. Его сердце было словно ледяным, остужая кровь, и отбойным молотком, бьющимся о ребра, пока он натягивал до конца футболку. Это был рингтон, стоящий на Рико, а Рико никогда не нес хороших новостей. Он уставился на свой телефон, лежащий поверх спортивных ботинок в шкафчике, стоя в паре футов от него. Он не испытывал никакого желания смотреть на сообщения, — потому что его телефон провибрировал еще дважды в те тридцать секунд, в которые он пытался вспомнить, как дышать, — ожидающие его. Он не испытывал никакого желания смотреть на новые фотографии, где его брат был сломан, истекал кровью и держал себя в руках под давлением ненависти Рико. Но он должен был знать. Не так ли. Он должен был знать, что происходит. Рико был… Кевин не назвал бы это добротой, хоть в каком-то смысле фотографии и насмешливые сообщения были добротой, но Рико просто случайно был очень учтивым. Кевин терпеть это не мог. Он терпеть не мог смотреть на Нила в таком состоянии, и множество раз он был на грани покупки билета на самолет, чтобы лично отправится в Гнездо. Но эти фотографии были тяжелым доказательством того, что Нил был жив, и каждый раз, когда Кевин видел язвительность в застывших глазах Нил, он убеждался, что тот был достаточно сильным, чтобы держаться. Сильнее, чем Кевин, как минимум. Его телефон снова зазвучал, и Кевин поморщился. Это было просто напоминанием, очередной сигнал, потому что он оставил эти сообщения на две минуты без признания их существования. Ободряя себя и действуя до того, как он бы дал себе еще один шанс пойти на попятную, он взял телефон и открыл цепочку сообщений от Рико. Семь фотографий, одно сообщение. Кевин нажал кнопку, чтобы скачать, и задержал дыхание, решительно не глядя на текстовое облако, сопровождающее фотографии. Он хотел верить в то, что это не был тем, чем он знал, это будет. Он хотел иметь еще немного веры в мир и даже в человечество. Он хотел, настолько отчаянно, что чувствовал это желание, скапливающееся в крови и лежащее на сердце, хотел, чтобы эти фотографии не оказались теми плохими новостями, которыми и являлись. И каким-то образом, может быть, потому что он хотел, чтобы они оказались чем-то хорошим, они были еще хуже. Его колени затряслись под ним, и он скатился спиной по шкафчикам. Он ненавидел это. Он проработал свою тревогу во время ночной тренировки настолько хорошо, что забыл о госпитализации Кенго с утра. После того, как прошел целый день без происшествий, он настолько глупо позволил себе поверить, что все было хорошо. Ничего не было хорошо. Нил был на кровати в Гнезде, кровати, которая, как предполагал Кевин, была назначена ему. Его футболка была содрана так, что Кевин видел ее обрывки под ним, но его открытая грудь была слишком кошмарной, чтобы смотреть. Кевин уже знал, что Нил вынес достаточную часть шрамов. Он сам никогда их не видел, но практически запомнил по всем фотографиям, которые отправлял Рико. Но теперь… Грудь Нила была словно полотном разрухи. Там были зажившие шрамы Натаниэля из детства и жизни в бегах, но поверх этих старых шрамов была ручная работа Рико. Косые разрезы, и синяки, и подтекающие порезы. Они существовали на разных этапах заживления. Некоторые были свежими, нанесенные от силы пару минут назад, пока другие были сморщенными, почти зажившими. Синяки были обширными, некоторые, словно от рук или кулаков, некоторые, будто от древка ракетки для экси. Кевин мог вспомнить, как это ощущалось, когда ракетка Рико обрушилась на его руку. Глаза Нила были опухшими и закрытыми, и это было самым ужасающим из всего. Потому что лицо Нила было покрыто черными и синими пятнами и растекающимся красным от порезов, которые Кевин не мог различить посреди синяков. Это выглядело, словно кусок мяса, разорванный и покрытый синяками, и опухший, опухший, опухший. Истекающий кровью на засоленные простыни. Нил выглядел так, будто вышел из лавки мясника. Было одно фото, сделанное под иным углом, нежели остальные, так, что оно включало Жана в кадр. Жан, привязанный наручниками к шкафу, на полу около кровати; серые глаза напоминали пули в дуле пистолета, когда он смотрел на кого-то сквозь камеру. Жан, в сравнении с Нилом, не понес серьезных повреждений. Его губа была разбита и подтекала темной кровью на подбородке, а глаз и челюсть были фиолетовыми от синяков. Кевин мог заметить царапины на груди Жана через дыру в его футболке, но он резко осознал, что никогда не видел Жана настолько здоровым до этого. Тошнота поднималась по горлу, Кевин раздумывал над тем, какую сделку должен был заключить Нил, чтобы получить такие результаты. Жан практически нетронутый и настолько близкий к безопасности, насколько возможно, в то время как Нил выглядел так, будто одного сильного удара хватило бы, чтобы добить его. Если бы он был честен с собой, Кевин вовсе и не хотел знать. Он закрыл фотографии дрожащими руками, открывая вместо этого свою фотопленку только для того, чтобы снова замереть. Там были сорок семь фотографий от Рико. Абсолютно на каждой из них был изображен Нил. На каких-то он истекал кровью, на каких-то был покрыт синяками. На нескольких он был только наполовину одет и удерживался тем или иным образом, на паре он был раздавлен или пытался справится на корте с игроками в два раза больше его, нависшими над ним с смертоносными усмешками. Кевин большим пальцем прошелся по ним, выбирая все сорок семь настолько быстро, насколько мог. Когда его палец навис над кнопкой удалить, он засомневался. Не будь глупым. Вот именно это и есть доказательства, Кевин. Он мог слышать голос Нила, будто нападающий стоял прямо около него, и Кевин не мог найти ни причины, чтобы спорить с логикой, которой придерживался выдуманный Нил. Каждое фото, сохраненное на его телефон, было элементом шантажа, возможностью вытащить Нила из Гнезда, возможностью свергнуть Рико. Его палец нажал на кнопку «отменить», и с трясущимся вдохом, он вновь открыл цепочку сообщений Рико. То облачко сообщения, одинокое под семью ссылками на скачивание фотографий, словно молчаливо глумилось над ним. Думаешь, он скучает по тебе, кев? Кевин сглотнул, выключил телефон, и отправился искать Эндрю. Если Нил был достаточно сильным, чтобы держаться там, застрявши с Рико, Кевин сможет быть достаточно сильным, чтобы вынести дразнящие и отвращающие изображения. Он должен быть.