Scared to Live (But I'm Scared to Die)

Свет в комнате был выключен везде и, даже несмотря на то, что Нил не сказал ничего Жану, разницы это не создавало в любом случае. Он принял последние две таблетки из их последней блестящей упаковки. Они облегчили боль от сломанных ребер, и порезов, и ожогов по всей груди и спине, но они никак не помогли с подступающей тошнотой и ощущением, что голова была набита ватой. И Нил не скажет ничего и об этом, потому что тогда Жан будет хлопотать над ним еще больше. — Слушай меня, — обеспокоено произнес Жан, поправляя гору подушек, на которые от заставил Нила лечь. Нил был практически полностью уверен, что большую часть Жан украл у Ивановой и остальных защитников. Он сидел на офисном стуле, который пододвинул к кровати Нила, и оставался там с самого момента, когда Рико ушел, а он закончил латать Нила. Длинные пальцы Жана разглаживали складки на наволочках и слегка наклонялись с сторону мягкой, покрытой синяками, кожи на лице Нила. Краем глаза он наблюдал, как указательный палец Жана дергал рваный угол марли, выглядывающей из-под толстовки, которую Нил с утра украл из шкафа защитника. — Слушай, — продолжил Жан, — оставайся здесь, ты понимаешь? Ты останешься в этой кровати, пока я не вернусь. Не выведи никого из себя, маленький лис, хотя бы ради моего рассудка. Жан пытался быть строгим, Нил понимал это. Но его глаза бегали и были обеспокоенными, а его руки слишком подергивались, чтобы это походило на спокойствие. Никто из них не знал, что произойдет. Впервые они были полностью слепы в направлении, и впервые за чуть больше, чем месяц, они были поодиночке. Рико мог напасть на Жана на корте, в раздевалках. Рико мог прийти и напасть на Нила, пока он застрял в своей комнате по приказу Мастера. Они не знали. Это было плохим чувством, незнание. Нил привык к определенному типу зверства Рико. Он привык к ритму и рутине жестокости и злости Рико. Были последовательность и порядок. Вновь и вновь все происходило одинаковым путем. И Нил знал его; знал лично и точно. И таким образом, он оставлял Жана нетронутым, уводил Мэйв от проблем. Сейчас он не мог ничего сделать. Ну, он может немного развеять обстановку. Жан, по крайней мере насколько его знал Нил, был угрюмым человеком. С момента, когда он забрал Нила из аэропорта, он относился покорно к их страданиям. Нил мог понять это, он тоже когда-то был таким. Годы в тени его отца, годы в бегах… Это было чем-то горьким, но при это выученным смирением. Только недавно… Жан странным образом источал надежду. Даже когда жестокость Рико становилась хуже. Нил не был наделен достаточным самомнением, чтобы считать себя причиной, но он подумал, что почти ежедневные сообщение Рене и компания, могли пойти Жану на пользу. Жан не пытался обмануть себя и убедить, что их ситуация изменилась, нет. И он все еще был той самой твердой парой рук, которая собирала Нила обратно по кусочкам, когда Рико заканчивал с ним. Но это было словно бы он мог видеть возможность чего-то еще, словно он наконец-то убедил себя, что, рано или поздно, найдет выход из всего этого. Нил видел это каждый день в том, как улыбки стали появляться легче, в том, как он казался более живым с каждым пролетающим моментом. То, как аккуратно пальцы Жана стучали теперь по наволочке… Нилу не нравился такой регресс. — Мне ненавистен факт того, что я должен сообщить тебе об этом, мой дорогой круассан, — начал он, — но у тебя никогда особо и не было рассудка. Он получил смешок и легкий удар по его распухшему и покрытому синяками виску, но Нил считал, что это стоило того. — Оу, да ты определенно проклятье, это точно, — протянул Жан, резко поправляя угол одной из подушек Нила, — я должен был знать. Нил ухмыльнулся так, как только мог сквозь покалывающую через пелену обезболивающих боль. Справедливости ради, сейчас, когда Нил задумался об этом, он был практически уверен, что лекарства были просрочены. — И что мне с тобой делать? Нил хмыкнул: — Благословлять день, когда мы стали партнерами, это нормально, если пока ты не можешь это принять, я все равно слышу тебя. Жан нахмурился, его лоб скривился в поразительно-театральном притворным беспокойстве. Выражение накрыло остаточные следы искреннего беспокойства, загнанного в проницательности суженных глаз и напряженных бровей, не оставляя следа за собой и следа их немного детского спора. Это напомнило Нилу о детской дружбе, которую ему никогда не разрешалось иметь. Он на секунду задумался, позволяли ли Жану иметь друзей, были ли у него детство и жизнь до того, как его семья продала его в опеку Мориямам. - Сколько Рико измывался над тобой? — надавил Жан, — Я волновался, что будет сотрясение, но это, конечно, будет подразумевать, что у тебя есть мозги в… Ауч! Нил скривился от резкого движения, комната вокруг него накренилась. Он пошевелил сломанными пальцами и подавил желание вздрогнуть. Так, ударить Жана не было лучшей из его последних идей, учитывая состояние его собственного тела, но зато это рассердило вновь Жана, выравнивая параллель к его обычному состоянию. Нил не был единственным, кто заметил, что интервью, которое дал Нил, и его последствия, сбили Жана с толку. Несмотря на боль в сломанных пальцах, было приятно видеть, как Жан ведет себя почти как обычно. Нил хмыкнул, вызывая легкое замешательство и даже не пытаясь скрыть свою удовлетворенность. — Вот, посмотри на это, — протянул он, — это и вправду у меня отсутствуют мозги, не могу контролировать свои руки… честное слово, похоже на издевку, согласись? Жан схватил подушку под головой Нила и выдернул ее из-под него. Нил упал на следующую подушку с оскорблённым криком. Самые тяжелые из порезов и ожогов были на нижней части спины, и его плечи поглотили эффект падения так, что было бы почти не больно. Выражение лица Жана было довольным, и серый цвет его глаз был светлее, чем в последние дни. Какой бы дискомфорт его выходки не принесли, оно того стоило. — Издевка здесь в том, — поправил Жан, — что я застрял с тобой. Нил закатил глаза и сумел сам нагнуться вперед. Раны на животе грубо свернулись в складки. Он прикусил язык, чтобы не дать себе издать звуков. Жан просунул подушку на место, слегка бормоча самому себе про глупость Лисов и настойчиво приглаживая подушку. — Ты, — прошипел Нил, обратно устраиваясь на подушках при помощи аккуратного нажатия руки Жана на плече, — был бы совершенно потерян без меня. Корабль, сорвавшийся с якоря, брошенный в море без экипажа. Звук, который издал Жан, был практически несчастным, выражение его лица окрашено в ужас, вызванный нелепицей, которую Нил нес. — Потерян, Жан, я уверяю тебя. — Ну, у тебя точно сотрясение. Если и были какие-то сомнения на этот счет, теперь их нет, почему еще ты без умолку нес такие глупые вещи. – Жан подвинулся назад на своем стуле, откидывая голову назад под ее весом так, что взгляд сместился на потолок, и пальцы наконец-то отпустили подушки. Так он выглядел практически расслабленным. Нил ненавидел, что ему придется разрушить этот еле-отвоеванный покой. — Жан, ты тянешь время. Голова Жана повернулась в сторону так, чтобы Нил увидел, как тот хмуриться, выражая искреннее огорчение на лице в этот раз. — Ты помогаешь. Нил уставился на Жана, отрывки прошлой ночи перемешивались с настоящим. Вырисовывалась не самая приятная картинка. Теперь, воспоминания стали ярче, когда сознание, спустя время, расслабилось и позволило защитным механизмам спасть. Он помнил точный звук голоса Жана, когда он умолял Рико и заработал себе пару жестоких ударов в лицо. Он помнил напряжение в плечах Жана, когда он тянулся, вопреки наручникам на руках, чтобы подобраться к месту, где Нил лежал ничком на кровати. То, как он без сознания упал на стол, когда Федорову надоело слушать, как тот ругается на злом французском. То, как Жан пытался пробраться через затуманенное сознание, с извинениями, застывшими на языке, ибо Нил, находящийся в бреду от потери крови и боли, не понял бы их; обещания мести, брошенные Рико под прикрытием языка, который тот никогда не мог понять. Он мог вспомнить ощущение рук на его теле, точный момент, когда руки Рико превратились в руки Федорова, а потом руки Федорова сменились на прикосновения Жана. Он помнил жалящее острие иглы, проходящей через его кожу, когда Жан зашивал порезы на его груди сантиметр за сантиметром, стежок за стежком. Сомневающиеся пальцы, размазывающие крем от ожогов поверх метки на его бедре, клеймящей его шлюхой, и имени на спине, клеймящим его собственностью Рико. Охлаждающее давление ткани и жгущие антибактериальные дезинфекторы. И он помнил мягкое французское пение, детские колыбельные из дома за морем. Блеск соленых слез на щеках Жана и его большой палец, прижимающийся к уголку стальных глаз. Теплая рука в его руке всю ночь. — Ты будешь в порядке, — пробормотал Нил, — а я останусь в кровати. Приказы доктора. Губы Жана дернулись, а острая паника просочилась сквозь его плечи. Нил надеялся на большое, но этого должно быть достаточно. — Ты знаешь, как играть, Жан, знаешь, как прятаться от него. Все произойдет так, как и должно, и мы выберемся из этого. — Ты, должно быть, умираешь, раз говоришь мне такие милые вещи. Нил выдавил улыбку на лице. Жан, похоже, не смог сделать того же, но у Нила получилось. Он всегда был известен своими подручными, маленькими маскам, известен тем, что прятался на виду и исчезал через трещины прежде, чем кто-либо мог догадаться, что трещины существовали. Не идеально, или даже далеко от чего-то хорошего, но было что-то настолько знакомое в этом, что и к чему-то плохому Нил отнести это не мог. Он хотел там остаться. В этом подвешенном месте, где было не безопасно, — Нил выглядел так, будто его окунули в краску, чтобы он был цвета ночного неба, и его тело было сплошной открытой раной, выставленной на показ к любой угрозе; Жан цеплялся за грани хрупкой надежды, утяжеленный цепями горя и ужаса, — но они и не были в прямой опасности. Нил не посмел бы притвориться, что он может предсказывать будущее. Он не был настолько по-глупому смелым, чтобы попробовать. Но были и какие-то вещи, которые оставались неизменны, истины, которые нет смысла опровергать. Все станет хуже, определенно хуже. Возможно, только это он знал наверняка. Он знал, что попытается. Что он сделает все, что в его силах, чтобы было хоть немного менее ужасно. Будущее было хаосным, но в этом месте, где они оба все еще дышали и держались за что-то помимо себя самих… Нил гадал, что именно было тем, за что держался Жан. Видел ли он свой дом? Находил ли себя вновь на берегах своего города, когда закрывал свои глаза? Видел ли свою сестру? Ощущал ли бриз океана и чувствовал страницы новой книги между своих пальцев? И Нил… Ну, он видел Нила Джостена. Он видел лисов, и он видел Эндрю. Он видел жизнь, которая была практически реальной, но была вне пределов его досягаемости. И все еще была вне. Для них обоих. Нил и Жан были здесь, в Гнезде, борясь через распространяющиеся раны, такие же обширные, как море между маленькой французской деревней и жестоким американским городом. Существовал целый мир за пределами этого тихого вакуума затишья после атаки. Существовала Мэйв; где-то на просторах Гнезда с партнером, которого она ненавидит, группкой дилеров, направляющих свою кровожадность в ее сторону, русским вратарем, который в тишине присматривал за ней. Существовала Иванова; которая утаскивала для них протеиновые батончики и бинты минимум раз в неделю, которая научила Нила обрывкам русского в темных углах коридоров. Существовала стайка первокурсников с широко открытыми глазами и руками, всегда наполненными чем-то, что им не принадлежит. Существовал Эндрю; только что вышедший из терапии и существующий в неведенье всех, кто должен был его увидеть, заново учащийся, как чувствовать, потому что это право у него украли. Существовал Кевин; впервые учащийся, как стоять на своем, пытающийся вылечиться от травмы, которая могла его сломить. Существовали Лисы; сплачивающиеся вместе и измывающиеся друг над другом по очереди. Они не могут спрятаться от этого. Но если бы они смогли что-то с этим сделать, если Нил сможет продолжать отвлекать Рико от Жана, и Мэйв, и Эндрю, и Лисов, и, к черту, даже первокурсников-Воронов, он продолжит делать это. Если он и Жан смогут выжить достаточно долго для того, чтобы найти способ удостовериться, что это не дотронется вновь до кого-либо еще, они это сделают. — Иди, Жан, — упрекнул Нил, запихивая свои мысли в очередную картонную коробку, ожидающую своей очереди быть обклеенной скотчем, дабы она не взорвалась, — пока ты не опоздал. — Если ты разорвешь свои швы или, или ударишься головой опять, пока меня нет… — Жан. Жан ушел нехотя, кидая взгляды через плечо и разворачиваясь обратно к кровати Нила каждый раз, когда подходил близко к двери. Когда дверь наконец-то захлопнулась, Нил осел так глубоко в кровати, как только мог. Он был вымотан. Он был, блять, настолько вымотан. Устал чувствовать что-то и думать о чем-то, и не иметь возможности сделать что-либо со всем этим чем-то. И ему было, блять, больно. Но он лежит здесь, молясь в бездну всего, связанного с теологией, о том, чтобы Жан был в порядке; чтобы он прошел через игру не раненным. Он послал пару и о Мэйв, чтобы она была в безопасности, пока он и Жан были… вне строя. И было пару бродячих молитв о Лисах. Это все, что он мог сделать. Лежать в кровати, которая заставляла его кожу чесаться, и надеяться, что все люди, которыми он дорожит, смогут позаботиться о себе, пока он не заставит себя прийти в порядок. — Блять, — прошипел Нил. Он тяжело вздохнул, и боль в груди была утешением существа. Мученик, назвал его Эндрю. Это было другим типом боли, думать об Эндрю. Боль, которая оставляла его выжатым и пустым, не как обычно. Она оставляла его, думающим об его матери, ее предупреждении держаться подальше от девочек. Она никогда не предупреждала об Эндрю, и он почти мечтал, чтобы она это сделала. Нил горько и больно засмеялся и провел рукой по своему опухшему лицу и сквозь свои тягучие волосы. — Блять.

***

К этому моменту Ваймак уже не должен удивляться, когда обнаруживает Лисов, собранных в гостиной. Он был удивлен в первый раз, когда вышел из своего офиса с намерением вернуться в пустую квартиру и посмотреть игру Воронов с бутылкой чего-нибудь крепкого, и обнаружил свою команду, рассевшуюся на диванах и смотрящую интервью перед игрой по телевизору. С того момента он обнаруживал их всех там каждый раз, когда что-то даже отдаленно связанное с Воронами упоминалось. Даже в тот первый раз он не должен был удивляться. Он мог ожидать этого от старшекурсников, от Дэн и Мэтта, Рене и Элисон. Сюрпризом было, — и даже так, когда он обдумал, это не должно было оказаться сюрпризом, учитывая Эндрю и Нила… что бы это ни было, — когда кучка Эндрю появилась перед игрой с переносным холодильником, полным алкоголем, и сумкой полной шмали. Поэтому, он даже не удивился, когда вышел из офиса и снова нашел их всех там. Его дети были практически довольными, какими они не были последние недели, разделяя три упаковки попкорна и два пакета с чипсами между собой. Ники разговаривал по телефону с доставкой пиццы, и Элисон нависала над ним, как думал Ваймак, с целью помочь. Кевин все косился на еду с настолько явным осуждением, что Ваймак не мог понять, почему Эндрю еще не выбил это из него. Помимо… Эндрю. Лисы были словно шквал нервозности, болтая между собой и уже выпили половину одной из двух упаковок дешевого пива. Аарона и Мэтт были полностью погружены в анализ национальной статистики защитника. Дэн и Рене успешно затащили Кевина в спор об истории женских прав и легализации голосования для женщин, назвав для этого неправильно все даты. С момента как они вернулись с каникул, становилось все яснее, что они пытались справиться с потерей Нила, держась вместе. Они были ближе, чем Ваймак когда-либо видел, и они становились в этом еще лучше. Но Эндрю держался в стороне. С его возвращения из Истхейвена, он ушел в себя настолько сильно, что Ваймак начал звонить Бетси дважды в день, чтобы найти какой-то вариант. И каждый раз он оставался с удушающим пониманием, что он не мог сделать абсолютно ничего. Эндрю был молчалив и неподвижен, словно мрамор. Эндрю был недосягаем и холоден, как самые высоки точки Эвереста, и Ваймак провел последние недели в попытках собраться и совершить подъем, если придется. Он застыл в дверях, наблюдая. Лисы гудели, и перемешивались, и пытались справиться, а Эндрю сидел в отдалении от этого. Он был на центральном диване; мебель была передвинута командой, чтобы все получили оптимальный угол просмотра игры. Одно колено было поднято к груди, руки были обвиты вокруг в напряженном объятии, и пальцы, почти как обычно, были под краем ручных повязок. Если бы Ваймак не знал Эндрю так, как знает сейчас, он бы упустил это. Так, как упускает вся команда. Уединение, повышенная враждебность. Было легко свалить все изменения на отсутствие препаратов. Это бы сделало все легче. Но даже «легче» не сделало бы это правдой. Эндрю был почти выстрелянной пулей. Он состоял из напряжения и почти неудержимой ярости. Но это не было из-за медикаментов или психотических наклонностей, — этого у Эндрю не было. И Ваймак не был уверен, что мог винить Лисов в том, что упускают это. Потому что у Ваймака почти не было навыков самосохранения, — в любом случае больше, чем у Джостена, — и может, потому что он чересчур сильно находил себя в «бомбе», сидящей на его диване, Ваймак сел рядом с Эндрю и стал таким же тихим и неподвижным, как человек рядом с ним. Команда не заметила, по крайне мере не сразу. Потому что Ваймак никогда не был тем, кто без нужды даст о себе знать, а Эндрю не собирался резко вынырнуть из себя, чтобы устроить сцену, когда он сам держал себя в дали от всего. Но, когда Ники и Элисон договорили с доставкой пиццы, — благослови работников за то, что справились с этими двумя, — и Эбби отправилась получать заказ. Когда Кевин понял, что он разрывался между двумя жутко ухмыляющимися девушками, тихо смеющимися в локти. Когда Мэтт и Аарон пришли к соглашению об использованных защитных тактиках игры Троянцев на прошлой неделе. Команда повернулась, чтобы посмотреть на диваны и обнаружила Эндрю и Ваймака, сидящих словно дозорные в недвижимом центре. И только когда осторожные взгляды испарились, и Лисы вернулись в своей легкий разговор, Эндрю, — который, Ваймак уверен, знал о его присутствии все время, — соизволил признать присутствие Тренера рядом с ним. — Они не заказали острый перец на пицце. Ваймак моргнул. Он провел слишком много времени, удивляясь своим Лисам недавно. Его чертовы дети выдавали ему одно новое за другим в этом году, и пора ему уже перестать удивляться этому. Но, он был удивлен вновь. В чем он не был уверен, так это в том, удивляло ли его больше то, что Эндрю знал заказ пиццы, или то, что, говоря что-то, предлагая немного информации, Эндрю показывал, что ему было не все равно. Не впервые Ваймак думал, знал ли Эндрю, что он это делает. И не впервые, Ваймак думал, как никто, — никто, кроме Нила Джостена, — не замечал. Поэтому Ваймак издал уклончивый, почти мычащий звук, чтобы показать, что услышал, собрался, чтобы аккуратно потянуть за тонкие нити, которые только этого и ждали, и ответил так монотонно, как только смог. — Они не заказали и сухарики. Потому что это? Это то, как Эндрю Миньярд любил пиццу. Сырные сухарики, наполненная овощами и пепперони, покрытая кремообразным чесночным соусом, и точно без оливок. Ваймак знал это, ибо, несмотря, блять, не на что, Ваймак заботился об этом ребенке-выродке около него. Эндрю повторил звук, который Ваймак пытался выдавить раннее, и кинул взгляд на Лисов, прежде чем остановил его на Ваймаке. — Смотрите игру? — спросил Эндрю. Разве что, в случае Эндрю, это никогда не был просто вопрос. И, в итоге, это никогда не был просто ответ. — У меня инвестиция в одну из команд, — сказал Ваймак. Медленно, с оценивающим взглядом, который вполне мог ранить кого-нибудь другого, Эндрю кивнул и повернулся обратно к экрану. Это не было чем-то особенным, но исходило от ребенка, который никогда не говорил Ваймаку больше одного-двух предложений, и вообще не разговаривал с кем-то, кто не был Рене, и этого было достаточно. Этого было больше, чем достаточно. Если Ваймак и сомневался когда-нибудь, что Эндрю было не все равно, — а он не сомневался, — сейчас не было даже раздумий. Он не был уверен, будут ли вообще еще раздумья. Не тогда, когда Эндрю приклеил себя к дивану, а все его внимания настолько сильно сфокусировано на телевизоре, что он даже решил не поправлять заказ пиццы, зная, что не сможет ее есть. Этого было достаточно, чтобы Ваймак знал, что, если и не больше, но Эндрю хотя бы был с ними. Так что, даже если Ваймак написал Эбби и попросил ее добавить пиццу с пепперони и сырными сухариками, всеми овощами, кроме маслин, и кремообразным чесночным соусом, он никак это не прокомментировал. И когда Эбби вернулась с заказом и отдала ему эту пиццу, а он молча передал ее Эндрю, никто не заострил на этом внимание. И потом Эндрю, упрямый, закрытый, выродок Эндрю, заполнил три куска всем зеленым перцем, убрал все грибы, и сунул их Ваймаку. Ну, Ваймак не прокомментирует и это. И его Лисы, его чертовы дети, какими бы напуганными они не были, расселись так, будто это ничего не стоило. Он аккуратно наблюдал за ними во время последних интервью перед игрой, и бездумно жевал свою пиццу во время разминки. А потом началась игра. Рико вычурно вышел на корт, и, с диким, Лисы кинули пригоршни раскрошенных чипсов в телевизор. Ваймак слабо хмыкнул и покачал головой, смиряясь с тем, что пылесосить придется ему, ибо иначе он найдет гневную записку от уборщиков о том, что они превышают полномочия в использовании помещения. Они с задержанным дыханием ожидали, когда вызовут Джостена, пальцы Ваймака вцепили в корку его второго куска, и… Вызвали другого нападающего. Быстрый взгляд на остальных игроков открыл тревожащую правду. Номера Четыре не было нигде на экране. Ни на корте, ни на скамейках, нигде. За одно сердцебиение, — достаточно, чтобы Лисы поняли, — Ваймак ощутил, как его желудок наполнился кислотой. — Oh putain, non, — проскулил Кевин, — ils l’ont tué, ils ont… Звуки, издаваемые ртом Кевина между слов, заставили мурашки пробежаться по позвоночнику Ваймака. Кевин звучал так, словно он был раненным зверем, удушающие стоны и неизданные всхлипы, прорывающиеся между французскими словами, которые никому и не надо было понимать. — Oh mon dieu il est parti, il est mort il est... qu'est-ce qu'ils lui ont fait? Où... oh mon dieu je dois, je dois appeler Jean, je dois, qu'est-ce que Riko a fait? Qu'est-ce qu'il... oh mon Dieu. — Эбби, — пробормотал Ваймак. Она быстро подошла к Кевину, нежные руки, аккуратно выводящие его из комнаты. Ваймак, как и остальные оставшиеся Лисы, зациклил свое внимание только на вратаре около него. Напряжение в теле Эндрю, трясущиеся руки, что показывали побелевшие пальцы и то, как яростно он хватался за свои запястья. — Миньярд, — начал Ваймак, — если ты сейчас на грани, я попрошу тебя положить эту коробку от пиццы и уйти из моей гостиной. Взгляд Эндрю метнулся на Ваймака, и там, где он ожидал увидеть злость и ярость, была паника. Ваймак почувствовал, как на его лбу образовались складки, прежде чем он заставил себя выровнять выражение лица. Ему потребовалась секунда, чтобы вновь оценить Эндрю, и там, видно настолько ясно, как и все остальное, было все, что Ваймак в первый раз даже не пытался найти. Все тело Эндрю в панике, не в злости. Теперь Ваймак смог это увидеть. Смог прочитать напряжение в плечах не как готовность Эндрю ударить, а как попытка Эндрю не развалиться. Хватка белых костяшек на запястьях не было попыткой остановить, а отчаянной попыткой удержаться за что-то материальное. Ваймак не был готов к этому. Все его звонки с Бетси он пытался подготовиться к жестокому взрыву, когда Эндрю будет распадаться по кусочкам, забирая с собой все вокруг. Но он не ожидал чего-то такого. — Э, Тренер, — проскрипел Ники, — может быть, э, может быть, Вам стоит, немного отойти? Ваймак почти нахмурился, прежде чем понял. Он был единственным в зоне досягаемости Эндрю, если тот сорвется. Все остальные сидели достаточно далеко, чтобы у них было достаточно времени среагировать, если Эндрю не сдержится, но Ваймак был прямо здесь около него. Ники беспокоился. Команда беспокоилась. Потому что, как они не замечали ничего в Эндрю, они не заметили и это. Ваймак смотрел на него и видел панику и страх, бурлящие под стоическим выражением лица, и в этом не было никакой угрозы. Руки Эндрю тянулись не к ножам, а к поддержке, к чему-то материальному, за что можно было бы удержаться. Ваймак должен был стать этим чем-то материальным. Для Дэн, для Мэтта, для Элисон, для Рене. Он был тем твердым лучом поддержки для всех своих Лисов, за исключением двух. Кевин держался за него, когда доковылял до него со сломанной рукой, и перекантовался на диване. Ники пришел со стуком в его дверь после всего, что произошло в ноябре, сломанный и с мокрыми глазами. Даже Аарон искал его в паре порывов отчаяния. Но Эндрю никогда не нуждался в этом. Никогда не позволял себе нуждаться. Ваймак не знал, как быть тем, в чем нуждался Эндрю. Он не знал, — и это иронично замыкает круг, не так ли, — как быть Нилом ёбанным Джостеном для Эндрю. Потому что это было тем, в чем Эндрю нуждался. Эндрю нужен был Нил. Как ему нужен был Нил после того, что случилось в доме Хеммиков, как ему нужен был Нил, чтобы пойти туда в первую очередь. Ваймак делал все, чтобы не обращать внимания на это, потому что это не его дело, но он все равно видел это. Нил, каким бы непонятным он ни был в этом смысле, знал, как пробраться к Эндрю. Нил видел Эндрю. Нил и Эндрю, — и поначалу Ваймак не понимал об этом ничего, но он предполагал, что начинал, — сработали. Какое бы это-ничего-не-значит они не начали, это сработало. Тот Эндрю, сидящий на диване рядом с ним? Это был Эндрю, который слишком привык к врущему бегунку, который видел его, и был застигнут врасплох, когда этого бегунка украли у него. — Вставай, — решил Ваймак, — мы идем в машину. Ваймак встал первым, забирая коробку из-под пиццы с ног Эндрю без какого-либо сопротивления вратаря. Он чувствовал, как остальные Лисы наблюдали за ним, глаза следили за каждым из его движений с таким опасением, что он практически хотел, чтобы Эндрю сорвался на них. Этот ребенок не был ёбанным экспонатом, чтобы они глазели на него. Он горевал и был в ужасе, а все, что они видели, — это монстра по их мнению. Это разозлило Ваймака достаточно сильно, что на мгновенье он практически забыл, что они тоже напуганы. Он сконцентрировался на Эндрю. Эндрю нуждался в нем сильнее сейчас. Сейчас, у Эндрю больше никого не было. — Мне нужно, блять, повториться? — надавил Ваймак, когда Эндрю не сдвинулся с места, — Эндрю Джозеф Миньярд, поднимай свою маленькую задницу с моего чертового дивана и переместись на мой другой ебанный диван. Сейчас же. Эндрю двигался медленно, заржавевшие суставы оживали. Его пальцы все еще впивались в его собственные запястья, его глаза застекленные и будто совершенно в другом месте; он встал и вышел прямиком из гостиной. Ваймак вздохнул. — Вы, опарыши, заботьтесь друг о друге сегодня, — приказал Ваймак. Он остро посмотрел на Дэн и поднял брови, — это понятно? Дэн быстро кивнула, руки теребили плед на ее ногах: — Да, Тренер. Он вернул ей кивок и вышел, держа в руке коробку от пиццы. Он быстро свернул в свой офис, чтобы захватить одну из выбранных им бутылок Джонни Уокер Блю, и встретился с Эндрю около машины. Эндрю был уже на пассажирском сиденье грузовика, его дверь оставлена открытой, чтобы Ваймак мог передать пиццу. Он отдал и бутылку виски, а Эндрю почти не посмотрел на нее, прежде чем поставил себе между ног, а пиццу на положил на колени. Ваймак закрыл за него дверь, и к моменту, как он устроился на водительском сиденье, руки Эндрю вернулись к стальной хватке на запястьях. Никто из них не заговорил пока что. Ни когда он завел машину, ни пока они ехали, ни когда он заглушил мотор на парковке своего здания, ни пока они вылезали из машины, ни в лифте на пути наверх, ни когда они расположились в гостиной, в которой каких-то несколько недель назад были Джостен и Моро. И тогда Эндрю заговорил, к чему Ваймак никогда не был бы готов. — Я его ненавижу. Ваймаку понадобился момент, чтобы моргнуть и подстроиться под ту версию Эндрю, которую ему разрешили видеть. Эта версия Эндрю, которая все еще не могла произносить что-то, но, при этом, находила способы выразить это не произнося напрямую. Ваймак открыл бутылку Джони Уокера и налил два полных стакана, подталкивая один в сторону Эндрю, а после поглощая один шот так, как никто не должен пить Джони Уокера, и вновь наполнил стакан. — Он не мертв, — предложил Ваймак, ибо это было единственным, что он впринипе мог предложить. Эндрю усмехнулся, и Ваймак подумал, что это, возможно, было самым близким к реальному смеху в жизни Эндрю. — Нет, — настоял Ваймак, — слушай, Рико — безумный долбанный ублюдок, он сертифицированный психопат, но Тетсуи ни в коем случае не даст ему убить его. Джостен — не затыкаемый маленький хрен, но он не… — Ваймак остановился, нахмурился, выпил, — Ну, он правда глупый, но он тяжелый маленький дебил, если я такого когда-нибудь и видел. Он продержался живым уже столько, так? Эндрю покачал головой так незаметно, что Ваймак чуть не пропустил. — Он ходячая цель. — Он не мертв, Эндрю, — надавил Ваймак, — пока он не мертв, мы все еще в игре. Мы найдем способ вернуть его сюда, а Джостен продержится живым достаточно долго, чтобы мы что-то придумали, понятно? — Ваймак подождал подтверждения от Эндрю, прежде чем продолжить, — Ты держи себя в руках и помогай мне, и, к черту все, я буду держаться подальше от того, что бы не происходило между вами двумя. Сделка? Эндрю пару раз вздохнул, а Ваймак попытался задержать дыхание пока ждал. Эндрю, ослабляя свою хватку на стакане, опустошил его и протянул вперед, чтобы наполнить заново. — Сделка. Ваймак налил еще стакан и удовлетворенно кивнул. Это было сделкой, ради которой он был готов отдать все, лишь бы сдержать.

***

Эндрю проснулся на диване Ваймака. На секунду он замер, ориентируясь в пространстве. Но в этом не было паники. Даже сквозь затуманенное от недосыпа зрение, он знал квартиру Ваймака достаточно хорошо, чтобы не паниковать. Лязгающие звуки, от которых он проснулся, — звуки, которые, как он давно еще заметил, были намеренными, — были прямым результатом возни Ваймака на кухне. Он должен быть недоволен, хотя бы раздражен. В 4:30 утра прошлой ночью он опустошил половину бутылки виски, — вторая половина оказалась в печени Ваймака. Но Эндрю мог почувствовать запах того говна, которое Ваймак называет кофе, постепенно заполняющий квартиру, и запах бекона, жарящегося на чугунной сковороде, но, сквозь все это, единственное, что он слышал — это сделка? сделка? сделка? Сейчас он более спокоен, нежели был долгое время. — Миньярд, — позвал Ваймак, — я знаю, что твоя ленивая задница проснулась, иди сюда. И Эндрю так и сделал, потому что это было знакомой рутиной, не так ли? Он подходил к плите, чтобы перенять наблюдение за шестью полосками бекона, даже не смотря на Ваймака. Ему не надо было смотреть на Ваймака, они отточили этот трюк еще давно. Ваймак оставил широкую пропасть между ними, когда подвинулся, чтобы положить четыре кусочка домашнего хлеба Би в тостер. Скользя и делая два не тихих шага, Эндрю налил две кружки кофе, как только кофемашина закончила варить, бекон все еще шипел на сковороде. Слева от него Ваймак шуршал в холодильнике, появляясь оттуда с джемом, который Эбби купила у фермеров, между локтем и ребрами, и пятью яйцами, не аккуратно лежащими на одной большой руке. Они не были «хорошо отлаженной машиной». Эндрю никогда не нравилось это выражение, слишком упрощенное. Он привык к тому, что люди называли его многими вещами, Монстром, например. Но люди не были машинами, и они уж точно никогда не вели себя, как машины. Люди были слишком непредсказуемыми, чтобы быть механическими. Это было больше похожим на ссору. Они оба были осведомлены о личном пространстве друг друга, знали, где надо быть, а где не надо. Они могли передвигаться около друг друга, словно уклоняющиеся шары, но орбита всегда была достаточно близка, чтобы, в случае чего, нанести свой удар. Они привыкли к похожим утрам. Эндрю провел бестолковое количество ночей, разваленный на диване Ваймака, в свой первый год в Пальметто. Это особо поменялось только когда появился Кевин, но, порой, Эндрю чувствовал, будто скучает по этой их системе. В ней он был практически расслаблен, пока не подумал о Ниле. Нил оставался здесь с Ваймаком. Какие обычаи изобрели эти двое? Они просыпались, и варили кофе, и завтракали вместе каждое утро? Разговаривали ли, пока жарились яйца и бекон, или испепеляли взглядом крышку баночки с джемом, пока один из них не сдавался и не открывал ее? Чувствовал ли себя Нил когда-то достаточно комфортно с Ваймаком, — Эндрю никогда не пропускал то, как тот старался не дернуться, — чтобы расслабиться на достаточное время для того, чтобы появились обычаи? Какие бы обычаи начал Нил, если бы ему дали шанс? Бекон резко потрескался на сковороде, возвращая Эндрю обратно во времени, прежде чем тот успеет сгореть. Он яро моргнул на шипящее масло, будто бы выход из лабиринта его сознания окажется там. Было бы славно, если бы так и оказалось. Они не разговаривали, когда Ваймак разбил яйца в миску и взболтал их вилкой с двумя зубцами, которую использовал только для этого. Они не разговаривали, когда выскочили тосты, и Ваймак намазал два из них чрезмерным количеством джема, а на оставшиеся два наоборот, совсем немного. Они не разговаривали, когда Эндрю снял три кусочка бекона на несовпадающие тарелки, которые выставил Ваймак. Они не разговаривают, когда он выливает взбитые яйца на чугунную сковороду, на которой жир от бекона все еще шипел на него с ложными обещаниями лживых истин. Они не разговаривали, пока не получили две тарелки и две кружки, а Эндрю сидел на столешнице, на которую тяжело облокачивался Ваймак. — Вороны вчера победили. Эндрю не отреагировал. Это не была информация, в которой Эндрю особо нуждался, и это не было информацией, требующей ответа. Поэтому он его и не дал. Ваймак опустил свои сложенные руки на поверхность, и Эндрю следил за движением краем глаза, ожидая, когда Тренер продолжит. — Тетсуи провел интервью с тем их массивным защитником, Федоровым, — он медленно прочистил горло, так, будто он скорее хотел получить лишнюю секунду, нежели нуждался в этом, — сказал, что Джостен слег со штаммом гриппа, и они надеются, что к следующей игре он поправится. Эндрю слегка кивнул, специально откусывая больше от своего измазанного джемом тоста, чтобы стало понятно, что он больше ничего не добавит. — Прочитал заявление от Нила, — добавил Ваймак. Он кинул свой телефон на столешницу перед собой, открывая протокол интервью и зачитывая то, что, предположительно, было заявлением Нила. Эндрю не нужно было слышать его, чтобы знать, что тот не написал и не выложил это сам, но было полезно слышать, какую ложь сплетал Тетсуи. — Я благодарен командным врачам и медицинскому персоналу под ведомостью Воронов за все, что они уже сделали касательно моего здоровья… — зачитал Ваймак, — Я бы хотел выразить публично свою благодарность Рико и Тренеру Моряиме за то, что приглядывали за моим здоровьем эти последние несколько дней и поддерживали мое выздоровление; и также, всей остальной команде, за то, что были абсолютно понимающими, пока я отдыхал. Не могу дождаться, когда вернусь на корт. — Ваймак выключил телефон и сбросил его вниз с низким смешком, который Эндрю прочувствовал до костей, — Будто бы Джостен не умер, если бы сказал что-то наполовину вежливое. Эндрю хмыкнул: — Джостен скорее всего без сознания и в тридцати милях под землей. Ваймак спрыгнул с столешницы, и Эндрю наблюдал за тем, как тот вытащил из буфета бутылку скотча, чтобы налить примерно по шоту в каждую их чашку с кофе. — Тридцати милях? — он размышлял, — Не представляю, чтобы они потратили все время, чтобы прокопать. Просто засунь клетки в подвал Корта и установи тройные замки, если волнуешься о безопасности. Эндрю осуждающие цокнул языком: — Не получится сунуть клетки под Корт, если там и находится Гнездо. — И в чем большая разница? Эндрю поднял бровь в знак поражения, и он и Ваймак, отпили из своих кружек. — Можно засунуть его в одну из башен вместо этого, — предложил Эндрю, рассеянно катая яйца по своей тарелке. С Ваймаком было говорить проще, чем он ожидал. Было легче разговаривать, чем он ожидал. Он не особо этим занимался в последнее время. Были разговоры с Рене, немного напыщенные, и была та единственная ночь с пьяным Кевином, — нападающий все еще не заикался об этом. Больше всего он говорил с Нилом, в телефонных звонках, которые предоставляли только пародию на разговор. Ваймак раздраженно усмехнулся, и Эндрю понадобилась секунда, чтобы вернуться в настоящий разговор: — Что, с драконом и всей такой хуйней? — Настоящая сказка, — протянул Эндрю. Ваймак допил остатки своего кофе: — Тогда, мы — группка паршивых рыцарей? — Или чего-то того. Ваймак повернулся к Эндрю, и Эндрю мог почувствовать тяжесть оценивающего взгляда, который он отказывался возвращать. Вместо этого, он потыкал вилкой в еще пару яиц, жуя и проглатывая, и пытаясь не думать о том, что он знал, что Нил любил жаренные яйца, но после особо тяжелого кошмара, — и эндрю всегда мог понять по тому, насколько неуравновешенным он был, — все, на что были силы, — пакет с сушенными фруктами и без масла, но жаренный, кусок хлеба. — Или чего-то того, — повторил Ваймак. Эндрю положил свою тарелку, пальцы пробежались по краям телефона, прежде чем достать его и положить между собой и Ваймаком с такой нежностью, на которую раньше он не был способен. — Они не отвечают. Глаза Ваймака переметнулись с телефона между ними к лицу Эндрю за долю секунды. Даже не смотря, Эндрю знал, что проносится в тех глазах. Понимание, что Эндрю, — до последних событий, — контактировал с Нилом и Жаном. Понимание, что это была достаточно стабильная, как минимум регулярная связь. Понимание, что ночь, когда Нил слег с гриппом, была той же ночью, когда он полностью пропал. Игнорируя то, как его пальцы дергались и тряслись, Эндрю потянулся и открыл телефон, где уже была высвечена переписка с контактом Жана. Был короткий обмен двадцать первого числа, ради которого Эндрю потратил полчаса и семь не отвеченных звонков, чтобы связаться с ними.

Маленькие Птички:

мы в порядке -н

Эндрю: ты не знаешь значения этого слово, кролик

Маленькие Птички:

разве я не был мучеником? -н

Эндрю: каким-то образом ты сразу оба Потом все снова затихло, что было ожидаемо. Эндрю был уверен, что проблем в Гнезде было достаточно, а в новостях не было ничего особо тревожащего, чтобы вызвать собой беспокойство. Только двадцать третьего, был еще один обмен, в котором не было подписи Нила. Жан предупреждал Эндрю так, что это особо не было и предупреждением. Давал обещание, которое особо не было и обещанием.

Маленькие Птички:

он слишком сильно скучает по тебе

это не безопасно для него

Эндрю: я знаю

Маленькие Птички:

если р вдруг узнает

Эндрю: я знаю

Маленькие Птички:

я не дам р узнать

Эндрю: я знаю спасибо И потом самый ужасный тип тишины. Кенго положили в больницу двадцать четвертого, и Эндрю звонил, и звонил, и звонил, и никто не ответил. И потом он вновь звонил, и никто не ответил, и вновь, и вновь. Тишина тянулась, пока она вскрывала Эндрю изнутри, оставляя его истекать кровью в грязной маленькой луже на плиточном полу. А потом сообщение, кропотливо напечатанное пальцами, которые тряслись так, что Эндрю никогда это не признает, но и никогда не сможет честно отрицать. Эндрю: просто скажи мне, что он в порядке И никакого ответа. Эндрю повернулся, чтобы наблюдать, как Ваймак пробегается глазами по переписке. Он замечал, как сообщения Нила и Жана сменяют друг друга по тому, как кончики глаз Ваймака сужались. Он уловил момент, когда Ваймак зацепился за маленькое серое «отправлено в 22:03» и увидел, как противное понимание накрыло лицо Ваймака. Прошло слишком много часов между моментом, когда было отправлено сообщение и сейчас, — минуты, тянувшиеся сквозь пять утра, — чтобы отсутствие ответа было чем-то, кроме ужасающего и тревожащего знака. Они сидели там, пока Эндрю не пришлось пошевелить пальцами ног, чтобы вспомнить, что они у него были. Телефон остался прямо между ними, и они смотрели на него. Оба ждали ответа, который никто из них и не надеялся увидеть.

***

Ваймак заставил его окончательно «проснуться» через несколько часов. Ворчливый, старый Тренер уже оставлял его сидящим на столешнице и смотрящим в телефон на время всей утренней тренировки. Он вернулся, даже сидя на столе в зоне видимости Эндрю и листая толстую стопу бумаг, которые, Эндрю был почти уверен, были контрактом Нила с Эдгаром Алланом. Он ценил это. Ваймак пришел, чтобы «хандрить» вместе с ним, а не оставил его одного на долгое время, дабы они оба хандрили поодиночке. Не то чтобы Эндрю хандрил, это бы подразумевало, что он что-то чувствовал впринципе, а он был пустым уже несколько часов. — Эндрю, — позвал Ваймак. Часы. Он сидел на этой столешнице уже часами, глаза сконцентрированы на телефоне, сигареты, тлеющие между пальцами, мысли складывались вместе кирпичик за кирпичиком Гнезда, которого он никогда не видел. Эндрю не ответил, не поднял взгляд. Но он сполз со столешницы с плавностью, которой протестовали связки. Зная, что взгляд Ваймака все еще на нем, он медленно размял мышцы, медленно напрягая каждую тяжестью своего тела, пока не был уверен, что сможет двигаться без помех. Впереди у них была игра. Им не надо было побеждать, — часть Эндрю не хотела даже пытаться сделать что-то сверх кидания злых взглядов и стояния в воротах, — но Эндрю хотел ее выиграть. Он знал, что Кевин устроил бы праздник, если бы узнал этот кусочек информации, но, что это, к черту, если не правда. Если бы Эндрю мог выиграть каждую блядскую игру; если бы он мог разозлить Рико достаточно сильно, чтобы встретиться с ним на корте Чемпионата; если бы он мог подобраться достаточно близко к Нилу… Он бы схватил его и отказался отпускать. — Готов? — спросил Ваймак. Это была версия «да или нет» Ваймака, и, даже несмотря на то, что по сути Эндрю мог дать только один ответ, его это не так раздражало, как пару месяцев назад. Он легко поймал взгляд Ваймака, поднимая свою голову только чтобы обнаружить, что Тренер уже смотрит. Эндрю не надо было отвечать, не надо было даже кивать. Он посмотрел на Ваймака, и тренер кивнул, поднимая свою сумку и направляясь в сторону входной двери. Эндрю пошел следом. Эндрю делал то, что требовалось, — все с меньшей враждебностью, чем, как ему казалось, он должен был. Он приглядывал за Кевином, и Аароном, и Ники, и, к черту, где-то между возвращением из Истхейвена и сейчас, он запутал себя так, что стал приглядывать и за остальной командой. Это работа Рене, она определенно должна была заметить, но блядскому Нилу было на них не все равно. Эндрю уже потерял достаточно Нила, ведь так? Он не мог больше защищать Нила, — ему не было позволено, — но он мог защищать людей, на которых Нилу было не все равно. Но он делал то, что требовалось. Он не мог дышать. Не мог думать. Не должен чувствовать. Эндрю защищал себя всем, что у него было, пытался упасть обратно в стены пустого дома, которым сам же и стал, и обнаружил украшения там, где их раньше не было. Он схватил свои запястья и почувствовал не свои шрамы, а свои ножи. Ножи, которые сейчас были бесполезны, бесполезны, когда Нила здесь не было, когда он не знал, было ли с Нилом все хорошо. Но Эндрю не мог сделать ничего. Ничего. Он считал вдохи, расслаблял мышцы, попробовал каждый трюк, которому его научила Би. Ничего. Так что он сделал то, что не должен был, нацепил еще несколько слоев до костей глубокой апатии, которая сейчас была единственным, что позволяло ему двигаться. И он ждал, когда его телефон завибрирует в заднем левом кармане своих джинсов. Когда Жан напишет и скажет ему «он жив», или «он в порядке», или что-то, что не было бы ничем. Но его телефон не завибрировал, и ничего не было хорошо, и Эндрю плелся за Ваймаком, ловля каждый взгляд, который кидал на него Тренер, и Кевин тащился за Эндрю, переглядываясь между ними двумя так, будто бы они сейчас ему расскажут, что он пропустил. Эндрю держался наготове на случай драки, ибо может это поможет. Если бы он мог просто ударить кого-нибудь, чтобы он мог вытрясти весь туман, поглощающий его, из своей головы. Но нет, это тоже не было хорошим вариантом. Если он вытрясет ничего, апатию, налипшую на него как многовековая пыль, ему придется принять факт того, что его сердце болело, его плечи снова напрягались, что кто-то засунул свою руку вниз по его горлу и пытался вырвать его язык, и задушить его им. Эндрю мог еле справиться в одиночку с одной большой эмоцией. Но с тремя? Эндрю был совсем не «хорошо подготовлен», чтобы справиться с тремя большими эмоциями. Большую часть дней даже его злость была слишком тяжелой для него. Его челюсть сжалась, сдерживая крик, сдерживая кричащую бездну в его груди. Он срезал ее в корне, прежде чем у нее был даже шанс на существование. Он недостаточно большой, чтобы делать это. Его недостаточно, чтобы делать что-то из этого. Разве что, как-то они выиграли игру. И Эндрю особо не помнил о ней ничего, что было странно. Эндрю помнил все, это то, как работал его мозг. Он не помнил игру, и он не мог вспомнить, где было его сознание вместо этого. Но он был в раздевалках, и он уже сходил в душ и переоделся. Просто ждал Кевина, потому что это было все, что мог сделать Эндрю. Это все, что он мог сделать, и этого было недостаточно… Его телефон завибрировал. Эндрю двинулся впервые за день тогда. Почувствовал, как тянется каждая мышца под его кожей. Он двигался, выхватывая телефон и открывая его. Он не заметил, как Кевин наткнулся на шкафчик, или как Ваймак наклонил голову, чтобы расслышать получше звук. Эндрю не видел облегчение, пронесшееся по лицу Ваймака. И не слышал, как Кевин спросил, что случилось. Он двигался, телефон в его руках, пальцы открывают сообщение, которое завибрировало. Все, что Эндрю знал, — это одиннадцать слов, один инициал, и самое красивое серое облако сообщения, которое он когда-либо видел.

Маленькие Птички:

я еще не умер, я обещал ты сможешь убить меня помнишь? -н

И Эндрю уже отвечал, прежде чем даже мысль остановиться пронеслась в голове, большие пальцы бегали по клавиатуре, и трепещущие крылья чего-то, похожего на надежду, бились в груди. Эндрю: я должен блять тебя убить за то, что игнорируешь меня. И Нил, глупый кролик блядский Нил Джостен, ответил за двадцать семь секунд.

Маленькие Птички:

ты бы слишком сильно по мне скучал

И пошел он нахуй за то, что настолько, блять, прав. Эндрю: я тебя ненавижу Эндрю напечатал это с такой злостью, которую только можно было вложить в три слова, тринадцать букв и маленькое облачко на экране телефона. Но что бы Эндрю не чувствовал, — и он в целом собирался притворяться, что вообще ничего не чувствует, — не было ненавистью. И Нил, потому что он Нил и вообще, что еще Эндрю от него ожидал?

Маленькие Птички:

я знаю

Эндрю задумался, что, может, он правда знал. Если, может, Нил понимал то, что Эндрю не мог, — не хотел, понимать сам. Он бросил телефон в Ваймака, почти не замечая, поймал ли его Тренер. Эндрю снова был занят тем, что читал слова с плитки на полу и наблюдал за тем, как его трясущиеся руки перетекали вновь в неподвижность. Медленно, рука на его горле отпустила, тупые, срезанные ногти отпустили его плечи, колючая проволока вокруг его груди ослабла, пока он не смог дышать, не крича. — Джостен в порядке, — сказал Ваймак, — Эндрю, он в порядке. И он подумал, что впервые это может быть правдой. Он подумал, что впервые, может быть, есть хотя бы немножко точности в этом глупом блядском слове. Нил не был действительно в порядке, он был в Гнезде, и самым честным ответом, который он мог дать, было «я еще не умер». Но он будет. Эндрю найдет способ, даже если этого его убьет. Боже, Эндрю нужен был перерыв.