draw me after you (let us run)

– Твоя мисс Грейнджер на удивление продуктивна. Гарри поджимает губы, отрывая взгляд от книги. Прошло меньше недели, с тех пор как они виделись в последний раз, с тех пор как Волдеморт провоцировал его в том самом кабинете, где Гарри сейчас прячется с книгой по темнейшей магии в руках. Честно говоря, Гермиона вернула ему законопроект с заметками уже к выходным, сопровождая его длинной тирадой через камин, к концу которой у Гарри вовсю звенело в ушах. Он просто не хотел иметь дело с издевками Волдеморта. – Ей есть что сказать, – наконец отвечает Гарри. – Тебе многое может не понравиться. Волдеморт наклоняет голову. Сегодня никакой мантии Визенгамота. Просто Волдеморт под чарами, в добротных слаксах и обычной рубашке на пуговицах. Все как всегда выглажено до последней складочки, новое и в безупречном состоянии. Как будто он терпеть не может носить непрезентабельную одежду, даже если не на кого производить впечатление. – Почему ты так думаешь? Гарри закатывает глаза и снова смотрит в книгу вместо того, чтобы столкнуться с испытующим взглядом Волдеморта. – Она гораздо прогрессивнее, чем ты. Думаю, на самом деле она пошла на такие крайности, чтобы противостоять твоим собственным. – О? – Гарри поднимает глаза, когда Волдеморт обходит пустое вольтеровское кресло напротив него – один из немногих укромных уголков для занятий в этом тайном месте – и садится. – Почему ты так думаешь? Гарри вздыхает и закрывает книгу, кладя ее на кофейный столик между ними. Честно говоря, как бы он ни тяготился тем, что Волдеморт снова присоединился к нему, – несмотря на то, что Гарри сам послал ему сову, – на самом деле он с большим облегчением сделал паузу в своих исследованиях. Чтение о темной магии, возможно, и не сделает Гарри темным, но кое-что из того, что он обнаружил, довольно сильно тревожило. Нескольких заклинаний и ритуалов с лихвой хватило, чтобы вызвать у него отторжение. И уже не говоря о том, что еще с первого визита в кабинет он активно избегал «Книги Мертвых». Плюс несколько книг по сексуальной магии; это было что-то вроде откровения. Которое он быстро захлопнул и вернул обратно на полку. – Обычная логика ведения переговоров, разве нет? – спрашивает Гарри и откидывается на спинку кресла, встречаясь взглядом с Волдемортом и чувствуя, как от их близости медленно просыпается связь; по крайней мере, никакого физического контакта, чтобы пробудить ее еще сильнее. В последний раз, когда они были здесь, когда руки Волдеморта на его плечах заставляли его нервы пылать, Гарри чуть не потерял себя в чужом извращенном удовлетворении. – Мчаться на предельной скорости, пока не встретитесь где-то посредине. Волдеморт хмыкает с улыбкой на лице и закидывает ногу на ногу, переплетая пальцы на колене; непринужденно и комфортно, в отличие от постоянного напряжения, которое чувствует Гарри рядом с ним. – Умно, – говорит Волдеморт. – Очень умно, Гарри. – Не я это придумал, – Гарри пожимает плечами, чувствуя себя неловко от самой мысли о Волдеморте, делающем ему комплименты. – Это все Гермиона. – Не недооценивай себя, Гарри, – говорит Волдеморт. – Ты распознал тактику. Полагаю, ты сам пользовался ей в собственных правках к законопроекту? Или я ошибаюсь? Гарри тяжело вздыхает. – Нет. Ты не ошибаешься. В любом случае было довольно легко опровергать большинство из пунктов. Оригинал… смехотворен. – Как дипломатично, – говорит Волдеморт, губы сжаты в тонкую линию, и даже раздражение выглядит обаятельно на этом лице. – Оскорбление моих усилий не приведет тебя к компромиссу. – Прости. Отвращение тебе больше по вкусу? – спрашивает Гарри, не в силах удержаться от милой, наивной улыбки. Глаза Волдеморта сужаются, и под всеми слоями магии Гарри видит их красный цвет. – Осторожнее, Гарри. Я изо всех сил стараюсь быть… любезным. Было бы справедливо, если бы тоже постарался. – Я предпочитаю честность, – говорит Гарри без капли раскаяния; он не обязан любезничать с Волдемортом, не в том положении, в котором они сейчас находятся. – Я не собираюсь пресмыкаться перед тобой… У тебя есть множество других людей, готовых это делать. Кстати, как твои последователи справляются с нововведениями? Какое-то мгновение Волдеморт молчит. Гарри думает, что, возможно, он сейчас просто потребует исправленный законопроект и уйдет. Что Гарри уже порядком исчерпал его терпение. Затем Волдеморт наклоняется вперед, ставит обе ноги на пол, упираясь локтями в колени, и изучает лицо Гарри. – Ты правда хочешь знать, Гарри? Гарри моргает, колкий ответ застрял у него в горле на секунду, но только на секунду. – Не очень хорошо, как я понимаю? Улыбка Волдеморта сочится ядом; Гарри чувствует, будто угодил в ловушку. – Они приспособились. Мои последователи были созданы для войны, Гарри. Война, которая закончилась в тот момент, когда я оставил этот шрам у тебя на лбу, – говорит Волдеморт, и Гарри почти тянется к молнии, высеченной у него на коже. – И затем, вскоре после того как я вернулся, и самые преданные из них были освобождены из своих темниц, я обнаружил, что я сам и мои последователи связаны клятвой с ребенком. Их бунт закончился еще до того, как успел начаться… – Бунт? Ты хоть сам себя слышишь? – фыркает Гарри. – Что бунтарского в том, что привилегированный класс борется за еще большие привилегии? – Мои последователи знают, что я приведу магический мир в новую эру, – усмехается Волдеморт. – Они знали, что им больше не придется угождать и потакать прихотям магглов и магглорожденных. – Угождать и потакать? – Глаза Гарри сужаются, головная боль пульсирует в затылке. – В нашем мире нет ни одного чистокровного, который бы угождал и потакал магглорожденным. Они слишком счастливы, запугивая, осуждая и дискриминируя их. Драко Малфой называл Гермиону грязнокровкой на втором курсе. Нам было всего двенадцать, и этот остролицый придурок думал, что он лучше ее, потому что она магглорожденная, лучше Рона, потому что у его семьи было не так много денег, и лучше меня, потому что я был полукровкой и меня воспитывали магглы. Нам было всего двенадцать… это заученное поведение, Том. Поведение, которому он научился у своего отца, твоего последователя, о превосходстве, основанном лишь на статусе и крови, и ты знаешь это. – Всё не так просто, как кажется, – качает головой Волдеморт. – Это… – Это предубеждение, Том. Всё просто. И я все равно не понимаю, как ты мог купиться на бредни чистокровных. – Кровь – это могущество. – Чушь собачья, и ты тоже это знаешь, – огрызается Гарри, он чувствует, как волнение – и его, и Волдеморта – нарастает в груди, чувствует, как откликается его магия, а волосы встают дыбом. – Мерлин, Том… ты же знаешь, насколько ты силен. Знаешь, что гениален… но ты поразительно глуп, когда дело доходит до этого. – Доходит до чего? – шипит Волдеморт, глаза горят красным, но Гарри все равно. Не сейчас. Не когда он напрямую столкнулся с этим вопиющим недостатком характера, расколом в логике, который видел в Волдеморте с тех пор, как прочитал о нем в дневнике Дамблдора. С тех пор, как он смог в полной мере понять мальчика из дневника, с которым впервые по-настоящему встретился на втором курсе. – Когда дело доходит до того факта, что, несмотря на всю чистокровную чушь, которую ты упорно продолжаешь нести, ты один из самых могущественных волшебников на свете. И ты полукровка, – говорит Гарри, наклоняясь вперед и не сводя взгляд с Волдеморта, даже когда багровые глаза расширяются от удивления. – Если кровь – это могущество, то тогда, как ты объяснишь себя? – Я наследник рода Слизерин, – отвечает Волдеморт. – И? Как и твой дядя. Ты бы назвал его могущественным? Рот Волдеморта кривится от презрения. – У моей семьи никогда не было амбиций… – Твоя семья – результат инцеста, – твердо говорит Гарри, не оставляя места для спора. – Как и многие чистокровные семьи. И все они съеживаются у ног полукровки, более сильного и гениального, чем все они разом. Род Гонтов был почти уничтожен, пока не появился ты, полукровка. И самое раздражающее в том, что ты это знаешь. Ты знаешь, что это правда, что кровь не имеет ничего общего с могуществом, но все равно используешь это предубеждение для собственной выгоды. – И в чем же моя выгода, Гарри? – спрашивает Волдеморт тихим голосом, пристально глядя Гарри в лицо. – В чем моя конечная цель? – Уничтожение или полное отделение от магглов, – говорит Гарри. – Из-за того, что ты пережил в детстве, ненависть, которую ты испытываешь к ним намного сильнее ненависти к претенциозным придуркам, которых ты убедил почитать тебя, как бога. Что, если честно, больше похоже на месть. Те самые чистокровные семьи, которые принижали тебя, когда ты только попал в Хогвартс, теперь вынуждены бояться и поклоняться тебе. Я прав? Долгое мгновение – очень долгое мгновение – Волдеморт не делает ничего, только смотрит на него. Даже их связь, обычно ужасающе громкая, когда они рядом, будто онемела. Затем Волдеморт смеется. Откинувшись на спинку стула, прикрыв рот рукой, Волдеморт смеется. Гарри моргает. Напряжение обжигает позвоночник. В уголках глаз Волдеморта видны морщинки, его веселье искреннее и настоящее, Гарри никогда не чувствовал и не видел его таким. И в каком-то смысле это поразительно. – Что? – спрашивает Гарри, голос срывается, волосы на затылке встают дыбом. – Ох, Гарри, – выдыхает Волдеморт, рот все еще изогнут в яркой улыбке, которая, как известно Гарри, очаровала десятки людей, когда Волдеморт еще был Томом Риддлом. – Должен сказать, я впечатлен. – Что, прости? Снова наклоняясь вперед, пока его локти не упираются в колени, Волдеморт ухмыляется. – Я впечатлен. Ты поразительно проницателен. Не думаю, что кто-нибудь когда-либо осознавал, сколько радости мне приносит смотреть, как чистокровные, которым ничего так сильно не хочется, как глядеть на меня свысока из-за моего происхождения, преклоняют колени у моих ног. Гарри моргает. Затем еще раз. – Так ты признаешь это, – говорит Гарри. – Ты признаешь, что все это «кровь – это могущество» – чушь собачья. – Я бы не сказал так, Гарри, – Волдеморт прищелкивает языком. – Но ты прав в том, что моя цель… разделение магического и маггловского мира. Я бы признался и в желании уничтожить его, но наши клятвы не оставляют для этого места. И ты безусловно прав в том, что я получаю огромное удовольствие, наблюдая, как чистокровные пресмыкаются перед полукровкой. – Ты используешь их, – говорит Гарри, когда понимание полностью оседает на задворках сознания. – Ты используешь их, потому что их желания полностью соответствуют твоим целям. Они думают, что лучше магглов и магглорожденных, и ты этим пользуешься. Усмешка Волдеморта кажется острой, почти голодной, будто Гарри смотрит в лицо хищнику. – Да, Гарри, очень хорошо. Гарри откидывается обратно на спинку кресла. – Ты конченый социопат. Неужели тебе ни до кого нет дела? Совсем? – Заботились ли боги о своих апостолах? – спрашивает Волдеморт, лениво обводя рукой комнату, заполненную артефактами из мифов и легенд. – Но ты не бог, – говорит Гарри. – Ты человек, которому нравится так думать. Но не бог. – Ты сам так сказал, Гарри, и мы оба знаем, что это правда: я один из самых могущественных волшебников на свете. И ты знаешь, что пока мои крестражи в безопасности, я бессмертен, – говорит Волдеморт, и у Гарри мурашки бегут по коже от того, как Волдеморт произносит это – серьезно и искренне, с истинной верой в свои слова. – Мои Пожиратели Смерти боятся меня, уважают меня, поклоняются мне. Разве это не делает меня богом? Гарри чувствует, будто дыхание вышибло прямо из легких. Будто он резко свалился с метлы, и земля приближается слишком быстро. Это трагедия. Лорд Волдеморт сидит перед ним, надев лицо того, кем он мог бы быть, и говорит, что страх, уважение и преклонение – это все, что нужно человеку. Настоящая трагедия. – Нет, Том, – говорит Гарри, печаль сдавливает горло. – Это делает тебя человеком, изо всех сил старающимся притворяться, что он доволен тем, что у него есть. Наконец улыбка исчезает с лица Волдеморта. – У меня есть всё. Практически весь мир у меня в руках… несмотря на препятствия, которые ты поставил на моем пути. У меня есть всё. – Всё, – кивает Гарри, он знает, что Волдеморт должен чувствовать эту смесь горясожалениягнева, потому что Гарри чувствует; его ребра напрягаются. – Всё… и ничего. Ничего, что действительно имеет значение в этом мире. Волдеморт застывает. Каменеет. Смотрит на Гарри так, словно тот в любой момент может вытащить палочку. – И что имеет значение, Гарри? Что действительно имеет значение? – спрашивает Волдеморт, верхняя губа приподнята в отвращении, голос напряжен и насмешлив. – Товарищество. Доверие. – Гарри пожимает плечами, в голове звенит от нарастающей ярости Волдеморта и чего-то еще. Чего-то, чему Гарри не может дать названия. – Радость, дружба, семья. Любовь. У тебя есть сила, последователи, титул лорда и множество других вещей, да… но, если говорить об остальном, ты живешь полужизнью. И я… Гарри обрывает себя, пораженный силой собственного сочувствия. От мысли о том, чтобы жить так, как живет Волдеморт. От того, насколько одиноким он должен быть на самом деле. Он сглатывает. – И мне жаль тебя, – признается Гарри на одном дыхании. *** Любовь. Волдеморт слышал те же самые слова из уст Дамблдора десятки раз. Что любовь, помимо всего прочего, побеждает все. Что человек не сможет познать истинное счастье, никогда не сможет жить по-настоящему полноценной жизнью без любви. Слышать, как Гарри Поттер повторяет ту же самую сентиментальную чушь, заставляет Волдеморта кипеть от ярости. Ты живешь полужизнью… и мне жаль тебя. Три недели. Три недели, а Волдеморт все еще не может выбросить из головы его слова, выражение лица, его эмоции. Мне жаль тебя, сказал Гарри. Так серьезно. Так искренне. Без капли унизительной жалости. Поначалу Волдеморт думал, что это она и была. Жалость. Отвратительная, приторная и оскорбительная. Ему хотелось зарычать и огрызнуться, вытащить палочку и прибить глупого мальчишку. Целую секунду в голове гремела мысль: как он посмел? Пока он не понял, что в их связи было что-то еще не принадлежащее ему, и когда он узнал боль – столь необъятную и переплетенную с глубочайшей тоской, что она соперничала и перекликалась с его собственной, когда он был моложе – то дал себе время оценить, что именно предлагал ему Гарри Поттер. Сочувствие. Настоящее и простое понимание. Печаль, боль, ярость и тоска, в которых Волдеморт увидел отражение собственной юности. Это было настолько удивительно, что он придержал язык и сдерживал свой гнев достаточно долго, чтобы попросить у Гарри заметки к законопроекту и уйти. Настолько поразительно, что он продолжал думать об этом – Гарри Поттер, смотрящий на лорда Волдеморта так, будто понимал, – спустя несколько недель. С тех пор он еще ни разу не встречался с Гарри лицом к лицу. Отказывался, пока не сможет полностью постичь… как мальчик, который казался любимым и желанным, мог понять лорда Волдеморта. Как мог чувствовать ту же разрушительную тоску, которая вела его, когда он еще был Томом Риддлом. Сосредоточившись на приложении, которое Гарри добавил к законопроекту – с заметками магглорожденной, разбросанными по пергаменту – об изъятии волшебных детей из опасных домов, он думает, что, возможно, нашел первые ниточки, ведущие к ответу. Ведущие к распутыванию полотна, которое представляла собой абсурдная, непостижимая загадка Золотого мальчика Дамблдора. Когда Северус еще служил ему – задолго до того, как Гарри целиком и полностью прибрал его к рукам и до того, как началась их первая погоня, – он сказал, что мальчик Поттеров избалован. Заласкан и запестован хуже малфоевского паршивца. Эгоистичный, безрассудный и напыщенный. Самовлюбленный из-за долгих лет, проведенных с серебряной ложкой во рту. В таком случае его упорная защита магглов имела смысл. Конечно, он хотел бы, чтобы семья, вырастившая его, была в безопасности. И хотя Гарри рьяно протестовал против переселения всех волшебных детей, читая приложение, Волдеморт видит нечто отличное от того, во что его заставили поверить.

Приложение III

В рамках компетенции вышеупомянутого Комитета по правам магглорожденных и магических детей (ПММД), учрежденного в разделе II, данный документ гарантирует создание подкомитета, специально предназначенного для посещения каждого магического ребенка в их домах, с тем чтобы установить следующее:

             Безопасные и надежные жилые помещения с доступом к стандартным удобствам, необходимым для развития ребенка, таким как:       • Кровать и постельное белье;       • Одежда;       • Душ/ванна, туалет и другие туалетные принадлежности;       • Предметы, представляющие интерес, такие как книги или развивающие игрушки;       • Стабильное и нормальное питание или доступ к продуктам питания, соответствующим общему развитию ребенка;       • Доступ к чистой пресной воде.       Свобода возможности:       • Посещать начальную школу при необходимости;       • Покидать жилые помещения в сопровождении родителя или опекуна;       • Знакомиться с другими детьми аналогичного возраста в социальных и академических условиях.

Если вышеуказанные минимальные требования не соблюдены, комитет может принять решение изъять ребенка у немагических родителей и/или опекунов и отдать на попечительство назначенному магическому опекуну (см. подраздел II-B), пока требования не будут соблюдены. Если проблема останется нерешенной, комитет может проголосовать за Обливиацию первоначальных немагических опекун(а/ов) и передать магического ребенка на постоянное попечительство.

Маленькое приложение, которое говорит о многом. Которое, как поначалу полагал Волдеморт, проистекало от знаний Гарри – переданных ему директором Хогвартса – о собственном детстве Волдеморта. Но заметки, написанные незнакомым почерком по краям подчеркнутого пункта об Обливиации, говорят об обратном: Является ли Обливиация и переселение единственной компетенцией комитета? Это же просто стандартные ожидания адекватной домашней жизни, Гарри. Если ребенок лишен этих стандартов, против родителей/опекунов должно быть выдвинуто какое-то обвинение. Жестокое обращение, особенно жестокое обращение с детьми, является наказуемым преступлением в мире магглов. Какие у нас варианты? Затем, сразу под заметкой, корявым почерком гаррин ответ: Можно ли считать халатность жестоким обращением? Существуют ли в волшебном мире законы, установленные для рассмотрения подобных случаев? Если да, то что они из себя представляют и могут ли быть применимы к маггловским/немагическим родителям или опекунам? Там нет ответов на вопросы, написанные черными чернилами, четко выделяющиеся на пергаменте. Волдеморт может только предположить, что Гарри оставил их специально для него. Если быть предельно честным, то сама идея, что Гарри в принципе будет что-то спрашивать, уже кажется довольно сумасбродной. Не говоря о том, что Гарри будет спрашивать его. Хотя, если взять во внимание их разговор после того, как Гарри передал копию законопроекта своей маленькой магглорожденной подруге, и тот факт, что Гарри не только заметил, но и прокомментировал знание Волдемортом тонкостей магического права, это обретает какой-то смысл. Очевидно, что его подруга не знает или не имеет доступа к ответам на их вопросы, поэтому единственным другим вариантом оставалось бы спросить самого Волдеморта. Если Волдеморт и испытывает малую толику удовлетворения от того, что Гарри обратился к нему за ответами, то никто кроме него самого и Гарри Поттера никогда не узнает об этом. Даже если это удовлетворение очень быстро похоронено слишком знакомым любопытством и еще более незнакомым участием. Можно ли считать халатность жестоким обращением? – спрашивает Гарри, ясно как день, чернилами на пергаменте. Волдеморт закрывает глаза и видит выражение лица Гарри: зеленые глаза, мягкие и серьезные за очками в проволочной оправе, нахмуренные брови и сжатые губы, когда он говорил Волдеморту, что, по его мнению, имеет значение: Товарищество. Доверие. Радость, друзья и семья. Любовь. Мысленно он видит, как Гарри смотрит на него в полутемном кабинете Александрийской библиотеки. Он видит, как Гарри смотрит на него, на все его достижения и находит его неполноценным. Он видит, как Гарри смотрит на него, глубокое понимание написано на лице и кружится по связи между ними, когда он говорит: И мне жаль тебя. Потому что каким-то образом Гарри знает, на что похоже такое существование. Почувствовал, увидел, пережил это сам. Он познал жизнь без этих вещей, вещей, которые, по его мнению, действительно имеют значение, и он видит Волдеморта, лишенного их, и испытывает сожаление. Еще одна сторона Гарри Поттера, о которой он не знает. Еще одна тайна, которую он жаждет раскрыть. И причина, по которой вызывает Люциуса. Причина, по которой он едва смотрит на его коленопреклоненную фигуру, небрежно взмахивает рукой, скрывая под чарами свой неземной облик, и приказывает Люциусу изучить предыдущих опекунов Гарри Поттера, используя любые средства, которые он сочтет необходимыми, и как можно быстрее предоставить ему информацию, и затем отсылает его. Причина, по которой он забирает приложение, над которым Гарри так долго работал, сворачивает его и аппарирует в место, где в последний раз видел Гарри, – кафе, которое скрывает вход в Александрийскую библиотеку. В Египте полдень. Солнце высоко в небе; с каждым днем становится жарче, по мере того как приближается лето. Волдеморт испытывает одновременно отвращение и благодарность за жару, потому что находит мантию поверх его обычной строгой официальной одежды удушающей. Бросив взгляд на молодого человека, ради которого он проделал весь этот путь, он находит отсутствие свитера на Гарри гораздо более импонирующим. Даже если на мальчике только поношенная футболка и рваные джинсы. Сидя за столиком снаружи кафе, Гарри откидывает голову и смеется. Он не один. Напротив него другой молодой человек: темная кожа, длинные волосы, собранные сзади в неаккуратный пучок. Он одет по работе, или, по крайней мере, как подобает настоящему волшебнику в такую жару; выглаженные слаксы и льняная рубашка. Волдеморту не требуется много времени, чтобы узнать молодого человека – один из библиотекарей или вообще единственный библиотекарь в этой библиотеке, мимо которого он проходил дюжину раз, чтобы найти Гарри, спрятанного в глубине стеллажей – точно так же, как Гарри не требуется много времени, чтобы заметить его прибытие. Его внимание мгновенно притягивается, стоит Волдеморту подойти к их столу. Мужчина не в силах выразить словами ощущение, пронизывающее его, когда эти зеленые глаза смотрят на него, только на него. Внимание Гарри прочно и целиком в руках Волдеморта, а он еще даже не сказал ни слова. Как и должно быть. – Лорд Гонт, – говорит Гарри, и Волдеморт упивается тем, как напрягаются его плечи, как глаза внезапно становятся ярче, как выпрямляется его спина… и усмехается в ответ на едва заметный гул раздражения и настороженности, которые видит и чувствует, пока Гарри разглядывает его. – Какой приятный сюрприз. Волдеморт знает, что он имеет в виду что угодно, но только не это. – Лорд Поттер, – он кивает, не желая отрывать глаз от Гарри. – Мне ужасно жаль прерывать вас, но не уделите ли вы мне минуту своего времени, чтобы обсудить… дела. – Дела, – повторяет Гарри скучным и совершенно равнодушным тоном, но Волдеморт чувствует, как в нем нарастает раздражение, поглощая всю его настороженность, видит его в движениях Гарри, когда тот бросает мимолетный взгляд на библиотекаря и барабанит пальцами по столу. – Верно. И ты не мог отправить сову? – Боюсь, это довольно срочно, – говорит Волдеморт, наконец переводя взгляд на другого мужчину за столом. – Мои извинения, мистер?.. – О, прошу, зовите меня Омар, – говорит мужчина с яркой улыбкой. – Неужели все британские волшебники такие официозные, Гарри. – Большинство, – вздыхает Гарри. – Омар, – чеканит Волдеморт, его терпение уже на пределе. – Боюсь, мне придется украсть твоего… компаньона. – Конечно, – кивает Омар, уже поднимаясь на ноги и обмениваясь легкой улыбкой с Гарри через стол. – Мой обеденный перерыв все равно уже заканчивается. Увидимся позже сегодня? Гарри вскидывает голову. – Да… – На самом деле, – Волдеморт улыбается, сжимая губы в тонкую линию и уже занимая место, освобожденное библиотекарем Омаром. – Это может занять у нас довольно много времени. Возможно, далеко за полночь. – Тогда завтра, – невозмутимо говорит Омар, глядя прямо в глаза Гарри и ухмыляясь; Волдеморт ощетинивается. – Кстати, мой транслитератор все еще у тебя. – Ох! – Гарри начинает копаться в сумке. – Я совсем забыл… – Не волнуйся, – смеется Омар. – Как раз будет повод поговорить с тобой завтра утром. Хорошего дня, Гарри. Друг Гарри. С вежливым поклоном, не таким низким, как хотелось бы Волдеморту, Омар уходит… направляется обратно в кафе и проходит через заднюю дверь, где скрывается вход в библиотеку. Как только он уходит, из Гарри уходит вся радость. Он откидывается на спинку стула, руки скрещены на груди, брови нахмурены – живое воплощение раздражения. Вся настороженность, которую он проявлял по прибытии Волдеморта, испарилась без следа. Волдеморт знает, что Гарри ждет объяснений. Он заставляет его ждать. Подзывает официанта, ожидает, когда уберут его половину стола, заказывает чашку чая. Гарри закатывает глаза, но под конец выглядит более расслабленным. Никакой досады и разочарования, скрипящих на зубах Волдеморта, во всяком случае, не от Гарри. Волдеморт видит это в его движениях, в том, как опускаются его плечи, в том, как он проводит рукой по спутанным темным волосам, капля пота от солнца, цепляющаяся к его коже. – Здравствуй, Гарри. Прошло много времени, не так ли? – спрашивает Волдеморт, когда ему наконец приносят чай, раздражение отчетливо и ясно гудит между ними. – После того, как ты сбежал во время нашего последнего разговора, я надеялся, что пройдет гораздо больше времени, – парирует Гарри, не стыдясь их последней встречи и как всегда острый на язык. – Если ты пришел за извинениями, ты их не получишь. Не будет никакого преклонения, страха, мольбы, только не от Гарри. Волдеморт находит это довольно освежающим. – Пустяки, Гарри, – Волдеморт взмахивает рукой, откидывается на спину стула и закидывает ногу на ногу, лениво потягивая чай. – Слова мальчика едва ли много значат. – И в то же время слова пророчества неизвестного происхождения настолько меняют жизнь. Заканчивают жизнь, если угодно, – говорит Гарри, скованно улыбаясь. – Забавные у вас двойные стандарты, лорд Гонт. Волдеморт чуть ли не вибрирует от какой-то ужасной, восхитительной смеси возмущения и веселья. Как он смог прожить почти месяц без этой маленькой занозы в боку? – Ты злишься на меня, – замечает Волдеморт, обводя взглядом фигуру Гарри, компактную и инертную силу, заключенную в ней, магию, витающую вокруг него, которую он практически может попробовать на вкус. – За то, что я прервал твое свидание? Гарри давится воздухом. Его лицо розовеет, как и уши, разве это не прелестное зрелище? – Это… Это было не свидание, – говорит Гарри, качая головой. – Он помогает мне с некоторыми переводами… Одолжил мне эту штуку, пока я занимался исследованиями. Он достает что-то из сумки и кладет на стол. Маленький стеклянный диск, немного похожий на лупу, но Волдеморт чувствует чары, вырезанные на дереве рукоятки. Волдеморт приподнимает бровь, и Гарри фыркает. – Ты же не ожидаешь, что я выучу 105 новых и мертвых языков. Транслитератор Омара делает всю работу за меня. – Почему ты просто не наложил заклинание перевода? Или не зачаровал свои очки? – спрашивает Волдеморт. – Ты так и делал? Новое заклинание перевода для каждого языка, который ты не мог прочесть? – спрашивает Гарри, указывая на стекло. – Оно универсально. Быстрее, проще. – Новшество, и имя тебе – удобство, – Волдеморт вздыхает с некоторой долей презрения, и Гарри поджимает губы. – Это… интересно, я полагаю. – Ты полагаешь. – Да, – Волдеморт улыбается во все зубы. – Как, я полагаю, и твое приложение. Интересные политические меры. Гарри замирает, почти мгновенно. Непринужденный разговор – Волдеморт мог бы зайти еще дальше и назвать это добродушным подшучиванием, если бы когда-нибудь участвовал в подобном, – резко обрывается. Гнев, любопытство, страх, печаль – все это Волдеморт уже видел на лице Гарри Поттера. Но то, что он видит сейчас, – внезапно прикрытые глаза, пустой взгляд, напряженная линия челюсти и рта – нечто новое. Впервые с тех пор, как Волдеморт встретил Гарри Поттера, тот полностью закрыт. – Да? – спрашивает Гарри. – Весьма, – говорит Волдеморт, не желая отрывать взгляд от Гарри и понимая, что даже их связь онемела от резкой смены разговора. – Откуда у тебя такие идеи? – В каком смысле? – Что ж, я не думаю, что они исходят от твоей магглорожденной. Ты был довольно убедителен в том, что ее родители… благосклонны к ее магической природе, – говорит Волдеморт, вытаскивая из-под мантии отрывок пергамента и кладя его на стол между ними. – И все же ты описал весьма прискорбную ситуацию для магического ребенка в немагическом доме. Даже твоя магглорожденная называет вещи своими именами: жестокое обращение. Нечто, не имеющее судебного прецедента в магическом законодательстве – ни для магглорожденных, ни для полукровок, ни для чистокровных. Гарри вздрагивает… и затем морщится. – Ты хочешь сказать, что за всю историю не было случаев, чтобы чистокровные родители жестоко обращались и бросали своих детей-сквибов? Или своих чистокровных детей? Я точно знаю, что Блэки были не особо добры к своим детям… и слышал, что дядя Невилла Лонгботтома выбросил его из окна, чтобы посмотреть подскочит ли он. Ты не можешь утверждать, что это единичные случаи. – Нет, не могу. И не собираюсь. Но они никогда не доходили до суда, – говорит Волдеморт, прищурив глаза. – И ты уходишь от ответа. Гарри, однако, наклоняется вперед. – Ты хочешь сказать, что в британском магическом законодательстве нет ни одного прецедента привлечения к судебной ответственности за жестокое обращение с детьми? Волдеморт моргает. – Родители-маги дорожат своими детьми. В этом нет необходимости… – Нет необходимости? – Гарри усмехается. – Скажи это моему крестному. Скажи это Невиллу Лонгботтому. Да, черт возьми, скажи это Драко Малфою. Ни в жизнь не поверю, что, несмотря на жуткую избалованность, там не было места жестокому обращению. Я пересекался с Люциусом Малфоем – и единственное, что остановило его от нападения на безоружного двенадцатилетнего ребенка, это только что освобожденный домовой эльф. Волдеморт моргает, снова, на его лице появляется хмурое выражение. – Люциус напал на тебя? – Я… Ну, в общем, да, – запинается Гарри, слегка качая головой, прежде чем ткнуть пальцем в приложение, лежащее между ними. – Дело не в этом. Дело в том, что это существует и это происходит, пусть и не доходит до суда. Должна быть какая-то система защиты. Для всех детей-волшебников, а не только для тех, кто живет в немагических семьях. Волдеморт откидывается на спинку стула. – А это, Гарри, уже будет совершенно другой законопроект. – И что? Мы разобьем его на два разных законопроекта. Один об образовании, другой – о безопасности, – Гарри пожимает плечами. – Ты же сам хотел улучшить волшебный мир и защитить магических детей? – И как бы ты назвал законопроект, обеспечивающий безопасность всех этих детей, Гарри? – Закон о защите магических детей, – Гарри говорит так быстро, что у Волдеморта нет сомнений в том, что он уже думал об этом, планировал, обсуждал детали с теми, к кому привык обращаться за советом. – И плюсом к нему твой законопроект о переселении… но только в том случае, если их семейный быт не соответствуют требованиям. – Эти требования являются абсолютным минимумом. Их едва ли можно считать семейным бытом, – Волдеморт многозначительно щурит глаза, и Гарри крепко сжимает зубы. – Не говоря уже о том, что в приложении ничего не говорится о других формах жестокого обращения или о том, кого считать магическим ребенком. – Любой ребенок, рожденный с магическим даром, или от родителей магического происхождения в возрасте до семнадцати лет, – говорит Гарри. – Включая сквибов? – спрашивает Волдеморт, но уже знает ответ. В конце концов, у Гарри Поттера чересчур доброе сердце. – Включая сквибов. – Тебя ждет ярое сопротивление чистокровных. – Нет, если это твой законопроект, – отвечает Гарри. Волдеморт чувствует, как нечто похожее на злобный восторг разливается в груди. Он хмыкает и кивает. – А определение жестокого обращения? – спрашивает он. – Физическое и эмоциональное насилие – избиение, пытки и попытки выбросить ребенка из окна не допустимы. Принуждение ребенка практиковать неприятные или незаконные заклинания, например, ох, Непростительные, должны быть объявлены вне закона. – Гарри приподнимает бровь и смотрит на него, и все что Волдеморт может сделать – это улыбнуться. – И… пренебрежение и халатность будут квалифицироваться в соответствии… – Гарри запинается, и Волдеморт знает; он знает, что Гарри сейчас думает о детстве Волдеморта и, возможно, о собственном детстве тоже. – Пренебрежение и халатность будут квалифицироваться как жестокое обращение в соответствии с этим законом. Волдеморт ставит обе ноги на пол, садится ближе и отставляет чашку в сторону. Гарри моргает и затем отводит взгляд. Волдеморт этого не потерпит. Протянув руку, он хватает Гарри за подбородок и поворачивает его голову обратно, заставляя смотреть себе в глаза. Он знает, что они опасного, неестественного красного оттенка только по тому, как взгляд Гарри мечется по его лицу. Только по тому, как приоткрываются его губы. – Халатность, – тянет Волдеморт. – Слишком мягкое слово для такой разрушительной вещи, тебе так не кажется, Гарри? Гарри сглатывает. – Твоя единственная оговорка к моему оригинальному законопроекту, Гарри; халатность или жестокое обращение с ребенком. Ты был так категоричен против Обливиации первоначальных опекунов, – Волдеморт чуть ли не напевает, проводя большим пальцем по сильной линии челюсти Гарри, чувствуя, как напрягаются мышцы под его прикосновением. – Что заставило тебя подумать о включении подобной оговорки? Гарри резко выдыхает через нос. – Ты знаешь почему. – Неужели? – Волдеморт наклоняет голову. – Ты же не хочешь сказать, что написал ее только потому, что знал о моем детстве, Гарри? – А если и так? – Я бы сказал, что ты лжешь, – говорит Волдеморт, сжимая челюсть Гарри, прежде чем наконец отпустить его; кончики пальцев покалывает. – И мне бы пришлось выяснить о чем. Это угроза. Очень простая и скромная. Но магия Гарри все равно вырывается наружу и разбивает его чашку. *** Из всех людей в мире Гарри никак не мог ожидать, что именно Волдеморт загонит его в угол этим вопросом. Гермиона, возможно; она была близка к этому пару раз. Сириус тоже. Гарри иногда представлял, как Ремус, Дамблдор или миссис Уизли просят его присесть и серьезно поговорить о его детстве. Честно говоря, он бы скорее подумал на Драко Малфоя, чем на лорда Волдеморта. И все же. Магия вспыхивает прежде, чем он успевает ее остановить. Разбивает чашку, его собственный стакан с водой и затем взметает ветер вокруг них. Жужжит под кожей – сердце колотится как бешеное – готовая унести его отсюда. Тянет за пупок, угрожая вырвать его из этого… этого момента, этого человека, этого монстра, намеревающегося разгадать его секреты. То же самое ощущение, что он испытывал, когда они в последний раз сидели напротив друг друга. За исключением того, что в тот раз, это паническое желание сбежать было вызвано не страхом… скорее, печалью, тоской и осознанием того, что Волдеморт был готов сорваться в любой момент. Момент, который так и не наступил, потому что Волдеморт смог успокоиться и уйти. На этот раз Волдеморт не уйдет. И когда он сжимает руку на запястье Гарри, становится ясно, что он не намерен отпускать и Гарри тоже. Он знал, что было ошибкой отвечать на заметки Гермионы и оставлять их Волдеморту. Он знал, но все равно сделал и совершенно забыл об этом за те несколько недель, прошедших с их последней встречи. Он был занят, занимаясь в тайном кабинете, проводя ночи за беседами с Сириусом и Ремусом или Гермионой и Роном по камину и слушая крестражи Волдеморта в бессонные вечера, полные сумрака. Только на этой неделе он начал выбираться в кафе с Омаром во время его обеденного перерыва – после многочисленных замечаний от Сириуса о том, что ему надо лучше питаться. Было приятно отвлечься от исследований, законопроекта и слишком очевидного отсутствия Волдеморта, врывающегося в его повседневную жизнь. Но так оно и было: всего лишь дружеские посиделки, чтобы отвлечься. Теперь же его ничего не отвлекает. – Отпусти меня, – говорит Гарри, не узнавая собственный голос. Волдеморт продолжает улыбаться, крепче сжимая руку. – Конечно, ты уже понял, Гарри… куда бы ты не пошел, я последую за тобой. И Гарри… Гарри не знает, что ответить на это.