draw me after you (let us run)

Нет ничего ужаснее страха. Он топил корабли, сжигал города, ломал сильнейших. Страх кипит и обжигает, гниет и отравляет, разрушает все вокруг, пока не останется ничего. Лорд Волдеморт никогда по-настоящему не боялся чего-то, помимо той единственной, которую смертные считают неизбежной. И все же, когда страх опутывает Гарри Поттера своими объятьями, он чувствует его вкус. Чувствует, как знакомые когти вонзают между костями грудной клетки, будто это происходит с ним самим. Он чувствует страх Гарри Поттера и находит его совершенно и бесконечно знакомым. *** – Отпусти меня, – говорит Гарри, не узнавая собственный голос. Волдеморт продолжает улыбаться, крепче сжимая руку. – Конечно, ты уже понял, Гарри… куда бы ты ни пошел, я последую за тобой. И Гарри… Гарри не знает, что ответить на это. Магия говорит за него. Она туго натягивается под кожей и затем лопается… выдергивает его с места и тащит Волдеморта следом. Немного похоже на дежавю: аппарировать вслепую и без палочки только бы подальше, прочь, с крепкой хваткой Волдеморта на руке. Внезапное вращение и тяга, головокружительный бросок, ожог от пальцев Волдеморта на коже. Они с грохотом приземляются в пустой квартире Билла и Флер. Гарри вырывается из рук Волдеморта. Отшатывается назад. Делает короткий вдох и задерживает дыхание. Бросает свирепый взгляд на Волдеморта, который чересчур быстро сориентировался, словно ожидал от Гарри подобной реакции, – отряхивает мантию и выпрямляется в полный рост, будто ему самое место в этой гостиной. Холодная, острая улыбка ни на секунду не сходит с его губ. – Похоже, ты действительно не хочешь об этом говорить? – спрашивает Волдеморт. Гарри хочет швырнуть что-нибудь, что угодно в его самодовольную физиономию; вместо этого его магия ударяет по подушке, кромсая ее, пока не полетят перья. – Боже мой, интересно, что же заставило тебя так подумать? Красные глаза, безжалостные и незыблемые, пристально смотрят на Гарри с безупречного лица. Заставляя Гарри кипеть, заставляя кожу покрываться мурашками, заставляя хотеть сорвать чары прямо с его лица. – Знал ли ты, Гарри, что когда живое существо испытывает настоящий страх, оно зачастую поддается своим самым базовым инстинктам? – спрашивает Волдеморт, делая один медленный шаг вперед, мебель вокруг них трещит. – Бей или беги. Интересно, что даже когда ты бежишь, твоя магия буквально умоляет о первом. – Я точно уверен, что ни в одном из наших соглашений нет ничего, что касалось бы этого, – выплевывает Гарри, ладонь зудит от нехватки палочки, глаза бегают вокруг, даже если он не знает что ищет, даже если не знает зачем. – И даже если бы я хотел проклясть тебя, я связан клятвой и могу поднять палочку только для того, чтобы защититься. – Полагаю, ты прав. – Волдеморт хмыкает, наклоняя голову и разглядывая Гарри, будто он какое-то неизведанное существо… а затем вынимает палочку. – Давай это исправим? Заклинание летит быстро… слишком быстро, чтобы Гарри успел отразить его, но не так быстро, чтобы он не смог увернуться. Он врезается в кофейный столик, дерево разлетается в щепки. Собственная палочка выскакивает из кобуры и ложится в ладонь прежде, чем он успевает подумать. Вспышки магии освещают комнату. Нет ни места, ни времени для раздумий. Не с бесконечным потоком заклятий: одно просвистело над левым ухом, другое вылетело в ответ, промахнувшись на волосок. Не с лордом Волдемортом, решившим устроить с Гарри дуэль в маленькой квартире, без предупреждения, без причины. Есть только действия и противодействия. Магия Гарри взбухает в груди, под кожей, вторя зову магии Волдеморта. Щит против проклятия, заклятие против чар, ослепляющий рой шипящих заклинаний, которые, как Гарри поймет позже, не могут нанести серьезного ущерба. Все заканчивается так же внезапно, как и началось. Он попадает в Волдеморта почти в то же время, что и Волдеморт попадает в Гарри обычным заклинанием первого курса. Тем не менее сил, вложенных в заклинание Гарри достаточно, чтобы разбить и развеять любые чары на лице Волдеморта, настолько мощные, что их нейтрализация заставляет того пошатнуться, будто Гарри ударил его… а Гарри достаточно дурацкого проклятия ватных ног, чтобы рухнуть на пол. Только их хриплое дыхание наполняет тишину в разгромленной квартире. И затем, конечно же, смех Гарри. Гарри, свалившийся за диван, не видит Волдеморта, но слышит его раздраженное фырканье. У него ноет в животе, когда он пытается унять нелепые, абсурдные приступы смеха, клокочущие в груди. – Забавно, не правда ли? – спрашивает Волдеморт. – Это нелепо, – отвечает Гарри, язык заплетается, и надрывное хихиканье срывает с его губ. – Абсурдно. Колени все еще ощущаются как вата, даже когда Волдеморт со вздохом отменяет проклятие. Он остается на месте, на полу за диваном, даже когда один из обеденных стульев подлетает к нему. Гарри поворачивает голову и смотрит, как тот опускается напротив него. Он моргает, улыбка становится усталой и печальной, когда лорд Волдеморт садится на стул. Даже при всей своей бледности и чудовищности, в нем есть нечто особенное. То, как он сидит, как убирает палочку на место, как закидывает ногу на ногу и кладет руки на колено. Спокойный и собранный. Он могущественен; нечто, чего стоит бояться. Гарри знает это… но все же не может найти в себе ни капли страха. Волдеморт ждет, пока Гарри не приподнимется, пока не прислонится к спинке дивана, пока не вытянет ноги и не уберет палочку обратно в кобуру. Ждет, пока Гарри не встретится с ним взглядом. – Что тебя так рассмешило, Гарри? – спрашивает Волдеморт. Брови Гарри взлетают вверх. – Серьезно? Он смотрит на убийцу своих родителей. Сидит с ним в одной комнате… на самом деле они сидели так уже много раз и вели не один почти нормальный разговор. Он сидит в одной комнате с потенциальным диктатором, обладающим большим количеством знаний и большим доступом к магии, чем Гарри способен представить. Он сидит со своим собственным убийцей – или возможным убийцей – после случайной дуэли, по итогу которой ни один из них не истекает кровью, корчась на полу. И его убийца, человек, который вслух заявил, что смерть Гарри принадлежит только ему, хочет обсудить с ним вещи, которых у него нет причин желать знать. – Помимо очевидного, – говорит Волдеморт, черты его лица искажаются, и Гарри думает, что если бы на нем все еще были чары, он бы непременно сморщил нос, как делает всегда, когда на него накатывает раздражение. – Мы оба знаем, что наша ситуация… уникальна. – Безумна, – добавляет Гарри. – Невозможна. Выбирай любой синоним. Волдеморт фыркает, а затем неловко ерзает на стуле, как будто совсем не собирался этого делать. – Зачем эта импровизированная дуэль? – спрашивает Гарри, оглядывая разруху в квартире. – Были и другие разы, когда я представлял, что ты наконец срываешься и направляешь на меня палочку… сегодня не один из них. Взгляд Волдеморта скользит по Гарри, прислонившемуся к спинке дивана, затем возвращается к его глазам; проходит долгое мгновение, прежде чем он наконец говорит: – Твоя магия практически сочилась из тебя. – Серьезно? – Да, – Волдеморт опускает голову. – Я уже видел подобное однажды… в Годриковой Лощине. На кладбище. Плечи Гарри напрягаются, но он усилием опускает их и вздыхает. – Хорошо. И? – Это опасно. Закупоривать магию в себе. Когда у тебя в последний раз была настоящая дуэль? – Волдеморт указывает на его руку, все еще гудящую от потока огня, сорвавшегося с пальцев. – Думаю, уже довольно давно. Учитывая, насколько твоя магия… проявила себя в минуту сильного потрясения. – Может, в феврале, – Гарри пожимает плечами. – Ни разу с момента нашей последней погони. Почему это опасно? Я колдую каждый день. Улыбка Волдеморта – узкая полоса, но в ней есть намек на удовлетворение. Гарри чувствует его. – Ты, Гарри Поттер, обладаешь беспрецедентным количеством силы, которая может соперничать с моей собственной, – говорит Волдеморт, и Гарри моргает, не зная, что делать с этим признанием. – Простой левитации и очищающих чар недостаточно, чтобы истощить твои запасы. Они поглотят лишь малую толику твоей магии. И затем, когда… эмоции берут над тобой верх, твоя магия имеет отвратительную привычку набрасываться на тебя. Гарри не понимает. Если честно, он вообще не понимает, зачем они ведут этот разговор. Но Волдеморт медленно вдыхает, закрывает глаза и выдыхает. – Ущерб, который ты бы мог нанести, если бы действительно захотел, Гарри. Всепоглощающее разрушение. Это было бы восхитительно. Глаза Волдеморта резко распахиваются, встречаясь с глазами Гарри, он ставит ноги на пол и наклоняется вперед, пока его локти не упираются в бедра, он неотрывно смотрит на Гарри. – Ты на самом деле не представляешь, каким потенциалом обладаешь? – Потенциалом? – Ты хитер. Находчив. Изобретателен, по крайней мере, из того, что я видел, – Волдеморт говорит так, будто размышлял об этом, о чертах, которые Гарри считает обычными в себе. – И один из немногих волшебников, способный аппарировать вслепую, несколько раз, без остановки. Кроме того, один из немногих людей, кто выступал против меня и выжил. – Дамблдор все еще жив-здоров, разве нет? – отвечает Гарри почти на автомате, голова кружится от комплиментов, которыми его засыпал Волдеморт. – Ты не видишь этого, – Волдеморт издает смешок, недоверчивый и восторженный одновременно, и Гарри вздрагивает, чувствуя, как его эмоции эхом отдаются по их связи. – Гарри, ты мог бы сравнять с землей целый жилой квартал, если бы захотел. Твоя магия настолько сильна, и ты закупориваешь ее столь часто, что это может разорвать человека на куски. Ты вполне можешь разорвать себя на куски. – И… насколько плохо это будет? Волдеморт наклоняет голову, глаза сужаются. – Ты когда-нибудь слышал об обскурах, Гарри? Гарри моргает. – Звучит смутно знакомо. – Обычно, они рождаются из маленьких детей, которые подавляют свою магию до такой степени, что она разъедает их изнутри, – говорит Волдеморт тихим голосом, и Гарри борется с искушением податься вперед, чтобы лучше слышать; это воскрешает воспоминания: то, как Волдеморт делится знаниями, будто Гарри должен быть благодарен за них, будто у Волдеморта и только у него есть информация, любая информация, которую Гарри хочет узнать. – Это было довольно распространенное явление еще во времена судов над ведьмами, когда на нас охотились. До того, как вступил в силу Статут о Секретности. Дети, настолько боящиеся своих собственных способностей, что магия разорвала их на куски, не оставив от них ничего, кроме сырой, необузданной магии. Гарри дрожит. – Я не ребенок. – Нет, – соглашается Волдеморт, улыбаясь зловеще и довольно одновременно. – Ты не ребенок. И все же, когда я встретил тебя на том кладбище и ты угрожал мне, я был уверен, что если твой бесполезный крестный не найдет способ избавить тебя от излишков магии, то это станет твоей судьбой. Гарри чувствует, как кровь отливает от лица. Кулаки сжимаются на коленях. Волдеморт откидывается на спинку стула. Все такой же зловещий. Такой же довольный. Впервые за долгое время Гарри чувствует себя крошечным перед ним. Как будто он никогда не сможет догнать его. – Предполагаю, что эти вспышки преследовали тебя с детства, – говорит Волдеморт, уже мягче и немного задумчиво, вглядываясь в лицо Гарри. – Даже в Хогвартсе, твоя ярость, скорее всего, время от времени брала вверх над магией. И все же ни у кого из твоих сверстников не было подобной проблемы. Тебе не интересно почему, Гарри? Нет. Или, скорее, не было. Он в самом деле не понимал, не до конца, что люди обычно не раздувают своих теток из-за пары резких слов. Что волшебники его возраста обычно не разбивают чашки, когда не хотят о чем-то говорить. Что они обычно не разрушают гостиничные номера, когда уже почти досуха исчерпали свое магическое ядро, и не рвут подушки, не моргнув глазом, когда на самом деле хотят ударить кого-то по лицу. Он ненормальный. Гарри никогда не был нормальным. Ни в маггловском, ни в магическом мире. На мгновение это разбивает ему сердце. Он вздрагивает от осознания, подтягивая колени к груди. Но Волдеморт прищелкивает языком и наклоняется вперед, качая головой. – Нет, не надо, – выдыхает Волдеморт, встает со стула и опускается перед ним на колени, хватая Гарри за челюсть и приподнимая его лицо. – Не стыдись этого. У тебя есть сила... Я знаю это с тех пор, как услышал то незаконченное пророчество, еще до твоего рождения... Все, что тебе нужно, – это принять ее. *** Прими ее, Гарри. Думает Волдеморт, сгорая от гнусного, бесстыдного желания увидеть, на что это будет похоже. Просто прими ее. Он видел намеки на это, на Гарри, полностью раскрывшего свое великолепие; сияющего тем необузданным потенциалом, который Волдеморт увидел в нем. В ту ночь в атриуме, на кладбище, рядом с домом его предков в Литтл-Хэнглтоне. И той ночью на балу, увидев Гарри в одежде, которая была ему к лицу, увидев его бдительным, но крайне дерзким, непокорным, даже когда Волдеморт буквально держал его в руках, – та ночь оставила самое яркое впечатление. Это было ошибкой, все эти годы гоняться за мальчиком из пророчества лишь из-за собственного страха перед простыми словами. Было ошибкой сомневаться, что этот мальчик, этот молодой человек, был чем-то значимым; было ошибкой думать, что он ничто – пустое место в сравнении с лордом Волдемортом. Теперь он видит. Видит больше, чем просто потенциал. Видит нечто реальное, сидящее перед ним, напуганное собственной силой. На мгновение он задумывается, кто сделал его таким. Были ли это долгие годы, когда его сравнивали с Волдемортом. Или все те случайные выплески магии. Или нечто совсем иное. На мгновение он задумывается, кто заставил его бояться собственной силы, – и решает разорвать их на куски. Потому что досадно видеть, как вся эта сила уходит впустую. Досадно и неприемлемо. Не от мальчика, которого он отметил. Не от мальчика, которого судьба отметила равным ему. Гарри дрожит под его рукой, глаза за стеклами очков широко распахнуты, и Волдеморт хочет, чтобы Гарри смотрел на него, всегда. – Ты разорвешь себя, если не сделаешь этого, Гарри. Ты сломаешься, – говорит Волдеморт, предупреждает его, напевает ему горько-сладкую песнь предостережения. – Ты должен принять то, на что способен. Овладеть им. Потому что, если ты этого не сделаешь, боюсь, что это будет конец для тебя и всех, кто окажется рядом в неподходящее время. Ресницы Гарри трепещут. В нем нет страха – не сейчас. Только жгучее желание, что перекликается с его собственным. Гарри прелестен, думает Волдеморт, когда тот облизывает губы мимолетным движением языка и прижимается к руке Волдеморта. Прелестен, с глазами такими же зелеными, как смертельное проклятье. – Как? – спрашивает он. Волдеморт усмехается.