draw me after you (let us run)

У Волдеморта плохой день. Во-первых, Кэрроу выходят из-под контроля. Неважно как много раз он заверял последователей, что они движутся к успеху, что война будет выиграна на другом поле битвы, и их болезненные желания будут удовлетворены, из всех его Пожирателей Смерти им больше всех не хватает терпения, Беллатриса не лучше. Во время последнего собрания они практически умоляли спустить их с поводка, выпустить на волю: грабить, громить, разрушать и пытать, пока останутся силы. Хнычущие безмозглые вырожденцы, почти все они. Во-вторых, разумеется, было объявлено, что леди Лонгботтом подала апелляцию о пересмотре результатов голосования по ее последнему предложению на предстоящем собрании Визенгамота, и Волдеморт заранее планирует оставить свое место свободным. И это, разумеется, сопровождалось газетными заголовками: «Поттер и Гонт работают над законопроектом по образованию?» и «Гонт меняет позицию по отношению к магглорожденным в законе о защите?» и «Роды Блэков и Гонтов обучают Поттера?» Множество чистокровных аристократов мигом встали в штыки, посылая лорду Гонту вопиллеры, некоторые даже от его собственных последователей, которые все еще не знают о его деятельности на политической арене в роли лорда Гонта. И все это, разумеется, предшествовало Люциусу Малфою, опустившемуся на колени, чтобы сообщить своему лорду, что он не смог найти о маггловской семье Гарри Поттера ничего, кроме слухов и сплетен. Ни местоположения, ни даже полных имен. И после… под деликатным нажимом Люциус признался, что ему помешал сам Альбус Дамблдор. Который, разумеется, передал сообщение: – Он… Он сказал, что если вы хотите что-то узнать, вам следует обратиться к источнику, мой Лорд, – говорит Люциус, слегка подрагивая, хотя Волдеморт не знает почему – он держал круциатус едва ли дольше секунды. Наверное, он становится мягче. Более снисходительным. Он не уверен, связано ли это с возрастом… или просто с рассеянностью. Гнев пробуждал смутное чувство вины. Смиренное раздражение. Нечто, сдерживающее его палочку. Ему хочется закончить разговор прямо сейчас, аппарировать и найти мальчика, ответственного за это. Увидеть его лицо, увидеть правда ли он использует крестражи, чтобы унять боль, это очаровательное признание… Совершенно нелепо. Абсолютно абсурдно. У Волдеморта есть более важные дела, чем Гарри Поттер. Это желание все еще сидит в нем, когда Люциус, заикаясь, заканчивает свои объяснения, свои оправдания, и сообщает ему о беспокойном состоянии Кэрроу, разочаровании некоторых из его самых кровожадных последователей и заинтересованных шепотках за закрытыми дверьми других членов Визенгамота по поводу слухов о законопроектах. В конце концов это трудно игнорировать. Он все еще может ясно представить себе Гарри, сидящего на песке. То, как он разжал пальцы, беспокоясь, что Волдеморт может представлять угрозу собственным фрагментам души. То, какими тихими они были – возможно, впервые на памяти Волдеморта, – лежащие на гарриных ладонях, убаюканные его теплом, будто они были бесконечно более ценными, чем Волдеморт когда-нибудь мог подумать. Его душа в руках врага. Окутанная заботой, немыслимой Волдеморту. – Они очень злы. Как и ты, – сказал Гарри. – Я… я слушаю их. И говорю с ними. Помогает отвлечься от… ну. От много чего, если честно. От боли, которую лорд Волдеморт причинял ему своими приступами ярости. От всего, что может мучать юного мальчика-героя – уже не мальчика, совсем нет, – о чем Волдеморт не знал. Нечто такое, что могло вдохновить на написание приложения о жестоком обращении с детьми. На задворках сознания зудит мысль, что он не знает большего. Что спустя столько времени, он не знает Гарри Поттера так, как Гарри Поттер знает его. Это могло бы свести его с ума – знать, что есть человек, знающий так много (почти как Альбус Дамблдор, знающий слишком много), если бы не осторожность, с которой Гарри держал в руках медальон и кольцо. Он всегда считал доброту отражением слабости – он отчасти все еще так думает, – но он никогда не постеснялся бы воспользоваться чужой добротой. Гарантией, что его крестражи хранятся в руках, поклявшихся защищать их из ошибочного представления, что его можно снова сделать целым. Он не понимает Гарри Поттера, мальчика, родителей которого он убил, и его решимости собрать его воедино, а не уничтожить те части Волдеморта, которые оказались у него в руках… но ему интересно посмотреть на его попытки. Гарри, как никто другой умел разжечь его интерес, как бы глупо это ни было. Он позволит ему попробовать. И позволит ему потерпеть неудачу. И когда придет время, он может проявить снисхождение к мальчику, отмеченному равным ему, и принять его в свою паству. В конце концов было бы досадно растратить весь этот потенциал впустую. – Скажи мне, Люциус, – говорит Волдеморт. – Как, по-твоему, нам стоит поступить с Кэрроу? *** – Так, – откашливается Рон. – Что нам с этим делать? Рон и Гермиона пришли камином рано утром в сопровождении Дамблдора, который держал в руках что-то, завернутое в мерцающую ткань. Теперь она лежит на кофейном столике. Серебристая, сверкающая драгоценными камнями, потерянная диадема Равенкло лежит перед ними, как будто она только и ждала, чтобы ее нашли. Откровенная, оголенная. Поначалу она была тихой. Слишком тихой. На мгновение Гарри забеспокоился, что они нашли не то украшение в комнате, которая, по словам Рона, была доверху заполнена грудами вещей, потерянных в течение многих лет с момента основания Хогвартса. Или даже хуже – у Гарри возникла пугающая мысль, что Дамблдор мог решить, что он слишком долго выполняет свою миссию, и сам разобрался с крестражем. И только после того, как Дамблдор положил диадему на стол, стянув с нее ткань, а Гермиона объяснила, что им пришлось использовать заклинание указуй с чрезвычайно подробным описанием, Гарри почувствовал облегчение. В момент, когда ткань исчезла, знакомый шепот души Тома Риддла воззвал к нему. Теперь Гарри понимает, насколько ужасающе это было – почувствовать облегчение от отзвука крестража Волдеморта. Чудовищный, нездоровый поворот событий. Гарри глубоко вздохнул, и Дамблдор улыбнулся ему, его глаза мерцали озорством, спустя годы ставшим таким очевидным для Гарри. Взгляд задержался на медальоне, висящем на шее Гарри; кольце на его руке. Он чуть склонил голову, будто хотел спросить Гарри… Затем Гарри, конечно же, отвлекли от любопытствующего взгляда директора и ужаса осознания того, насколько он привязался к этим крошечным осколкам души, когда Гермиона бросилась в его объятия… Рон следом за ней. Все переживания, преследующие Гарри на протяжении нескольких лет, исчезли в одно мгновение, когда Гермиона заплакала у него на плече, а Рон сжал в крепких объятиях. Когда Гермиона сказала, как сильно она скучала по нему, как волновалась и как гордилась им. Когда Рон, не стесняясь, поцеловал его в висок, отказываясь ослабить сжимающие их медвежьи тиски, и, учитывая, насколько высоким, широким и сильным он вырос, Гарри сомневался, что сможет выбраться самостоятельно. Не то чтобы он хотел. Мерлин, как же он скучал по ним. Теперь, сидя с ними на диване, – рука Рона вцепилась в рубашку Гарри, как будто он мог снова сбежать, ладонь Гермионы легла на его колено, будто удерживая Гарри на его законном месте между ними, – он чувствует, будто наконец вернулся домой. Не тянущую тоску по дому; только восторг, радость и облегчение. Но раз они обсуждают судьбу крестража, ему, наверное, все-таки следует сосредоточиться именно на нем, а не терять голову от того, что они снова вместе – чудесная, гениальная, прекрасная Гермиона с одной стороны и смелый, сильный, воинственный Рон с другой, – от того, насколько правильно это ощущается. Дамблдор, стоящий перед ними, помогает Гарри вернуться в настоящее. – Это, мой мальчик, полностью зависит от Гарри. – Серьезно? – спрашивает Рон. – Да, – кивает Дамблдор. – Мы уже давно так решили. Гермиона хмурится, ногти впиваются в джинсы Гарри; на мгновение он пугается, но потом понимает, что ее свирепый взгляд предназначен Дамблдору, и только Дамблдору. – Вы хотите сказать, что на пятом курсе, вы просто… позволили Гарри сбежать и остаться самому по себе, без вашего руководства, директор? Дамблдор замирает, глядя на Гермиону, и Гарри кажется, что директор слегка побледнел. – Ну, не совсем без руководства… – Вы хотите сказать, сэр, что позволили пятнадцатилетнему подростку взять судьбу магической Британии в свои руки, в одиночку, в войне с Темным Лордом, который преследовал его с младенчества? – Гермиона подается вперед, впиваясь ногтями в бедро Гарри так глубоко, что он морщится от боли, а Рон сочувственно мычит. Дамблдор определенно выглядит на оттенок бледнее. – Да, моя дорогая, – говорит Дамблдор, понурив голову. – Так и есть. Гарри кладет ладонь поверх руки Гермионы, пытаясь остановить ее от взрыва прямо здесь и сейчас. – Гермиона, – говорит он, голос мягкий, улыбка еще мягче. – Я в порядке. Все обошлось, разве нет? – Это еще предстоит выяснить, – возражает Гермиона, тон такой же нравоучительный, речь такая же быстрая, как всегда; и хотя это звучит как выговор, ее ладонь переворачивается под рукой Гарри, чтобы ухватить его за пальцы. – Попали ли мы в патовую ситуацию с Темным Лордом и его последователями? Определенно. Они увязли в политической волоките, вместо того чтобы бесчинствовать и проклинать людей на улицах, и ты сделал все возможное, чтобы у них не было шанса даже попытаться предпринять некоторые шаги… даже если бы им очень хотелось. Ты так много сделал для всех нас, Гарри, и ты должен гордиться собой… но дело в том, что ты не обязан был делать это. Гарри хмурится. – Кто бы еще мог это сделать, Гермиона? Я бы никогда не смог попросить кого-то другого пойти на это. Гермиона вздыхает и поворачивается к нему, глядя в глаза, ее улыбка становится задумчивой. – Я знаю, Гарри. Ты такой храбрый. Такой умный. Обманом заставил Темного Лорда принести те клятвы… Ты поражаешь меня, Гарри. Правда. Рон откашливается, наклоняясь чуть ближе к Гарри. – Я был бы в ужасе на твоем месте, приятель. Не представляю, как тебе удавалось сбегать от Пожирателей Смерти все эти годы. Честно говоря, я бы предпочел, чтобы ты никуда не уходил. – Я знаю, что ты никогда бы не попросил нас бросить Хогвартс, чтобы помочь тебе в этом деле, – добавляет Гермиона, проводя большим пальцем по тыльной стороне его ладони, и Гарри чувствует, как тепло приливает к щекам, от неприкрытой лести в ее словах становится неловко. – Но дело в том, что ты не обязан был делать это. Она замолкает, переводит дыхание, а затем снова смотрит на Дамблдора. Директор стоит, выпрямившись во весь рост, наготове. Руки сложены за спиной. Морщины на его лице стали глубже, как будто все, что Гермиона собирается сказать, уже дюжину раз прокручивалось у него в голове. Гарри уверен в этом. Дамблдор всегда олицетворял мудрость и понимание… по крайней мере, для Гарри. Человек не без изъяна, изо всех сил старающийся создать лучший мир. Пожилой человек, делающий то, что, по его мнению, будет лучшим для всех, а не для немногих. – Не тогда, когда есть более взрослые волшебники – например, столетние Верховные Чародеи, – которые могли бы возглавить эту холодную войну, а не мальчик, даже не окончивший школу, – говорит Гермиона, снова впиваясь взглядом в директора. – Тебе не следовало бросать учебу. Детство. Жизнь. Кто-то другой должен был взять все в свои руки. Дамблдор склоняет голову; молчаливое согласие. Гарри сжимает руку Гермионы. – Я понимаю, Миона. Что ты… злишься за меня, и я ценю это, но… никто не смог бы справиться с этим, кроме меня. Взгляд Гермионы переключается на Гарри, ее лицо морщится. – Не нужно искать для них оправданий, Гарри. Это нелепо… – Это правда,– говорит Гарри. Рон отпускает рубашку Гарри, но тут же сжимает его плечи. – О чем ты, приятель? Гарри запинается. Его взгляд на секунду задерживается на Дамблдоре. Прошло много времени с тех пор, как он искал одобрения директора, и хотя сейчас оно ему не нужно, он все равно смотрит на человека, которого всю жизнь считал своим наставником, на легкую улыбку, придающую Гарри уверенности. – Я хочу сказать, – говорит Гарри, взгляд падает на диадему, все еще шепчущую ему с кофейного столика, – что на свете нет никого, кто знал бы Волдеморта так, как я. Нет никого… никого, кто был бы связан с ним так, как я, и я только удвоил, утроил эти уникальные отношения, связав нас полудюжиной клятв и обетов. Никто не смог бы с этим справиться – ни кто-то в Ордене, ни даже Дамблдор, – потому что никто и никогда не мог привлечь внимание Тома так, как я. Странно признавать это вслух. Странно осознавать, что это правда. В мире больше нет никого, кто смог бы соперничать с Волдемортом на равных, кроме Гарри. Самонадеянно. Думать о чем-то подобном кажется таким самонадеянным. Что он единственный – Гарри Поттер, сирота, уродец, никто, мальчик-герой, который выжил лишь благодаря жертве его матери, – кто мог бы встретиться лицом к лицу с Волдемортом. Но независимо от того, насколько это самонадеянно или странно, это правда. – Я думаю, ты имел в виду, одержимость, Гарри, – говорит Рон, все еще обнимая его за плечи. – Прямо-таки жуть. Гермиона перегибается через Гарри и шлепает его по рукам. –Рональд! Взвизгнув, Рон со смехом уворачивается, пытаясь скрыть свою внушительную фигуру за Гарри. – Что? Я говорю о Сама-Знаешь-Ком! Он преследовал Гарри с самого детства… если это не одержимость, то что тогда? У парня проблемы, вот и все, что я хочу сказать. Прежде чем Гермиона успевает воспользоваться подушкой, зажатой в руках, Гарри смеется. Смеется так сильно, что колет в боку, и чувствует, как рядом с ним Рон вздрагивает от хохота, а карие глаза Гермионы загораются весельем, когда она сжимает губы, пытаясь не улыбнуться. Они не изменились. Ни капли. Гарри любит их. Когда смех утихает, когда все они успокаиваются, Дамблдор все еще там. Диадема все еще там. Гермиона смотрит на директора, затем на диадему, затем на Гарри. – Хорошо, – говорит она. – Тогда что нам теперь делать? Гарри аккуратно высвобождается из объятий друзей и поднимает крестраж. Как и другие, он тут же затихает в его руках; сердитое шипение парселтанга переходит в беспокойное бормотание. Теперь у него их трое. Половина души Волдеморта у него на шее, на пальце, в руках. Он нашел третий, несмотря на убежденность Волдеморта в том, что он не справится, не выполнит свою задачу, и теперь Гарри понимает, почему он был так убежден. Волдеморт, как самая настоящая змея, запретил ему возвращаться домой. Возвращаться в то место, где он смог бы найти то, что ищет. Волдеморт подстроил его провал. Жгучий безжалостный огонь расцветает у него в груди. Он крепко сжимает диадему. – Я точно знаю, что мы будем делать, – говорит Гарри. *** У Волдеморта крайне плохой день. Все началось с зудящей боли в глазах. Знакомо незнакомое ощущение гнева, эхом отдающееся в черепе, навязчивое и острое. Все стало только хуже, когда перед чаепитием в поместье Малфоев он был вынужден слушать очередную порцию воплей от идиотов, не знающих своего места. Которые не понимают, какие последствия их ждут в скором времени, если все пойдет, как задумано. С каким гневом им придется столкнуться. После, во время чая, Беллатриса только и делала, что скулила и ныла о том, что он сделал с Кэрроу – пытал их и оставил на попечение авроров, – и не пригласил ее поучаствовать в веселье. Как будто наказание и изгнание пары инбредных псин было чем-то большим, чем очередной головной болью. Он подумал, что, возможно, дела пойдут на лад, когда получил утреннюю газету. Что он откроет ее, прочтет заголовок о том, что подлые Пожиратели Смерти наконец пойманы, и поздравит себя и, возможно, Люциуса с хорошо проделанной работой по очередному одурачиванию бесполезной толпы. В заголовке ни слова о Кэрроу. Блэк Присваивает Половину Хранилищ Лестрейнджей. Визг, который издала Беллатриса, чуть не разбил изящный фарфор. Даже ее муж, каким бы тихим он ни был со времен заключения в Азкабане, скривил лицо и выругался. Однако это было ничем по сравнению с волной магии, которая прокатилась по комнате, питаемая яростью Волдеморта. Разрывая шелковые шторы и скатерть. Ломая его стул пополам. Разбивая люстру над их головами и выбивая окна. Он исчез прежде, чем они успели моргнуть. Прорываясь сквозь барьеры и пересекая пространство, чтобы найти мальчика, ответственного за это. Это было просто. Он находит Гарри в библиотеке, как почти и всегда. – Здравствуй, Том, – говорит Гарри, не отрываясь от книги, тон приятный и вежливый, несмотря на огонь, пылающий у них обоих под кожей. – Ты на день раньше оговоренного урока дуэли. Пришел обсудить один из законопроектов? Волдеморт хочет разорвать его на куски. – Как ты это сделал? – выплевывает он. Гарри моргает, глядя на него. – Сделал что? Волдеморт вырывает книгу из рук и бросает газету ему на колени. Хмыкнув, Гарри разворачивает ее и пробегает глазами по первой полосе, приподняв бровь. Волдеморт хочет уничтожить его… хочет увидеть, как жизнь покидает эти зеленые глаза. – Что ж, полагаю, гоблины работают значительно быстрее с правильным стимулом и надлежащими документами, – говорит Гарри, откладывая газету в сторону. – Не хочешь присесть? – Гоблины не могли позволить Блэку присвоить собственность, которая ему не принадлежит. Существуют законы,– шипит Волдеморт, практически вибрируя под безмятежным взглядом Гарри. – В законах есть лазейки, и я живу с человеком, много лет работавшим на гоблинов, – отвечает Гарри, даже не моргнув. – Хотя, ты прав. Сириус не мог присвоить себе ничего, что принадлежало бы или являлось семейной реликвией Лестрейнджей. Серьезно, присядь, Том. Невежливо нависать над человеком. По коже Волдеморта пробегают мурашки. Чары, которые он в спешке набросил перед тем, как аппарировать к Гарри, невозможно зудят. – И чего ты добиваешься, натравив своего пса на эти хранилища? – Думаю, ты знаешь, – говорит Гарри, затем лезет в вездесущую сумку на боку, достает потерянную диадему Ровены Равенкло и кладет ее на кофейный столик, кольцо Волдеморта поблескивает на его пальце. – Сядь, Том. Волдеморту чудится, что его сжимает со всех сторон. Как при первой аппарации. Он садится, медленно, и смотрит на Гарри стальным взглядом. – Как? – спрашивает он. – Ты сам мне сказал, – говорит Гарри. – Ты правда верил, что был единственным, кто когда-либо находил Выручай-комнату? Волдеморт резко выдыхает. – Ты лжец, – добавляет Гарри. – И обманщик. – Я никогда не лгал тебе, Гарри. – Тогда просто обманщик, ведь это намного лучше. Ты заставил меня поверить, что я смогу найти то, что мне нужно, в той комнате. Ты намекнул, что я смогу добиться успеха, следуя по твоим стопам по всему миру. Ты запретил мне возвращаться домой – в единственное место, где ты хранил все свои крестражи. Волдеморт прижимает руку к груди, улыбка дерганная и острая, битое стекло, готовое пролить первую кровь. – Слизерин, дорогой. Или ты забыл? – Тогда хорошо, что в комнате две змеи, – говорит Гарри, залезая в рюкзак и с грохотом ставя чашу Хельги Хаффлпафф на стол – глухой удар, настолько громкий, что эхом отдается в голове Волдеморта, когда он смотрит, онемевший и оцепеневший, на чашу, на свой крестраж, на последний оставшийся фрагмент, кроме себя и Нагини; все остальные в руках Гарри Поттера; когда он наконец поднимает взгляд, улыбка Гарри такая же острая, как и у Волдеморта. – Или ты забыл? Он двигается, не задумываясь. Вскакивает с кресла – стол улетает прочь, будь прокляты его крестражи – и набрасывается на Гарри Поттера, прежде чем мальчик сможет вытащить палочку. Прежде чем сможет вздохнуть. Он пригвождает его к креслу, глаза горят красным, по лицу расползается ухмылка. Маскирующие чары колеблются, когда он кладет руку на горло Гарри Поттера. Когда он прижимает кончик палочки к его груди. Гарри ничего не делает. Сидит на месте и позволяет ему сжимать себя за горло. Вздергивает подбородок, подставляя горло под ладонь Волдеморта, будто подношение. – Давай, – выдыхает он, зеленые глаза плавятся от ярости, собственный гнев бьет хлыстом по грудной клетке, и пусть шрам Гарри начинает кровоточить, он не отшатывается. – Давай. Нарушь клятву. Посмотрим, что будет. Челюсть Волдеморта плотно сжимается; в ушах звенит. Пальцы сжимаются на горле, и он чувствует, как сердце трепещет под кончиками пальцев. – Я хочу еще одну клятву, – шипит он. Улыбка Гарри как змеиный укус. – Нет. – Ты дашь мне то, чего я хочу, или… – Ты ничего не можешь мне сделать, Том. Его рука дрожит на горле Гарри. – Ты всего лишь мальчишка. Ты правда думаешь, что можешь сравниться со мной? Правда веришь, что сможешь победить? – Я могу. И я это сделаю, – рука Гарри скользит по запястью Волдеморта, обхватывает его, как тиски, глаза горят зеленым, словно смертельное проклятие, когда он наклоняется вперед, палочка Волдеморта вонзается в кожу, прямо над сердцем. – Я бы предпочел никогда не возвращаться домой, чем доставить тебе удовольствие победить. Я разгадаю каждую твою маленькую хитрость, разрушу каждый дюйм каждого плана, буду бороться с тобой на каждом шагу. У Волдеморта пересыхает во рту. Становится трудно дышать. Он понимает, что боится этого молодого человека. Он очарован. Гарри ни на секунду не отводит взгляд. – Ты правда думал, что я узнаю и смирюсь с неудачей? Подожму хвост, вернусь домой, отступлю? После трех лет в бегах, просто сдамся? Откажусь от своей задачи? Своей миссии? От тебя? – Гарри задает вопросы, и Волдеморт не может не слышать в них правды; убежденности. По его лицу стекает кровь, по телу проходит дрожь, но Гарри все равно бросает ему вызов. – Мне плевать, если я не смогу найти ответов в той комнате. Я все равно найду их. Я исправлю тебя, Том Риддл. Я снова соберу тебя воедино, и ничто не сможет мне помешать.