draw me after you (let us run)

— Ты злишься на меня. Ярость Волдеморта, волной пронесшаяся по комнате, заметно утихла. Но она все еще здесь: в тупой боли в черепе, в красных глазах Волдеморта, в его движениях, пока он сидит напротив Гарри, готовый в любой момент вскочить на ноги и вцепиться ему в глотку. Между ними снова стоит стол, и все крестражи — или, по крайней мере, те, которые Гарри удалось найти, — разложены на нем. Они разрываются от беспокойства, как и Волдеморт, и Гарри приходится бороться с желанием забрать их обратно, утешить мягкостью рук и нежным шепотом. Успокоить их, как он делал много раз до этого. Искать в их утешении лекарство от собственной боли. На правой стороне лица все еще подсыхает кровь. — Не потому, что они у меня… Я, как и ты, связан клятвами и не могу причинить им вреда, — добавляет Гарри, когда Волдеморт сердито смотрит на него, напрягая челюсть и сжимая пальцы. — Ты злишься на меня, потому что рассчитывал, что у меня ничего не выйдет, а ты ненавидишь ошибаться. Волдеморт еще больше напрягается, но по-прежнему молчит. В выражении его глаз, его лица, Гарри видит холодный расчет. Волдеморт не смотрел на него так с того дня в маггловском отеле, когда Гарри каким-то образом смог обернуть собственную поимку в свою пользу. Как будто его оценивают. Или, скорее, оценивают заново. — Ты сделал ставку и проиграл. Это раздражает. Я знаю, потому что чувствую это, — наконец говорит Гарри, указывая на шрам, все еще горячий и красный, в висках стучит. — Каждую крошечную эмоцию. Твой гнев. Твое разочарование. Даже твой страх. Рот Волдеморта кривится в усмешке, такой отталкивающей на красивом лице. Проекция того, кем он мог бы быть, личина, проникающая Гарри под кожу. Он имеет дело не с лордом Гонтом. Он имеет дело не с Томом Риддлом. Он имеет дело с Волдемортом. — Ты много раз говорил, что я не смогу обмануть тебя, — говорит Гарри как можно более приятным тоном, скупо улыбаясь. — Что ж, это действует в обе стороны. Я знаю тебя, лорд Волдеморт. Там есть что-то. Почти дрожь. Судорога. Оно заполняет связь между ними. Нечто неопределенное, чему Гарри не может дать названия, столь незнакомое, что кажется пощечиной по лицу, если бы не тот факт, что оно невозможно, непередаваемо теплое. Почти обжигающее. Гарри хмурится. — Сбрось чары, — говорит он. Ему даже не нужно двигаться. Словно стоячая вода, идущая рябью при первом прикосновении, чары развеиваются. Тают, пока не остается только лорд Волдеморт. Гарри требуется мгновение — долгое мгновение, — чтобы взглянуть на него. На бледность его кожи, красные глаза. На змеевидные щели его носа. На скулы, все такие же высокие, на линию подбородка, все такую же твердую. Перед ним больше не злобное чудище, которым родители пугают детей. Не кошмарный скелет, вышедший из глубин котла. Перед ним человек, который сделал слишком много ошибок, на лице которого ясно видно, какие потери эти ошибки ему принесли. Это лорд Волдеморт. Это Том Риддл. Волдеморт откидывается на спинку кресла, закинув ногу на ногу. Такой же чопорный и церемонный как и всегда. Такой же педант, каким был Том Риддл. Напыщенный и надменный и, возможно, немного неуверенный. — Я жду, — говорит Волдеморт, в голосе слышится опасное шипение. — Ты рассказывал, как много ты знаешь обо мне, не так ли, Гарри? Гарри вздыхает. — Я действительно знаю, что ты такое. Кто ты такой, — говорит Гарри, игнорируя насмешку Волдеморта. — Ты монстр, убивший моих родителей. Приказавший убить Седрика Диггори. — Да, так и есть, — говорит Волдеморт с ожесточенной улыбкой на лице. — Ты Темный Лорд Волдеморт, — говорит Гарри, не отводя взгляда, не дрогнув перед лицом этого человека. — И я тебя не боюсь. *** Можно многое сказать о Гарри Поттере, называющем его именем, которое он сотворил для себя сам. Учитывая, как часто Гарри называл его Томом или лордом Гонтом, и как редко обращался к нему по имени, которое Волдеморт так ловко придумал, это почти неприятно слышать. Неприятно и каким-то образом правильно и невероятно неправильно одновременно. Гарри не из тех, кто преклоняет колени, склоняет голову в мольбе, целует край мантии, поклоняясь лорду Волдеморту. Когда Гарри называет его этим именем, он делает это в приступе ярости или в насмешку. Теперь же, когда это констатируется как простой факт, когда Гарри называет его Темным Лордом Волдемортом и смотрит в глаза с привычным неповиновением, с тем же огнем в глазах, как и в тот раз, когда Волдеморт схватил его за горло, с упрямым вызовом во взгляде, призывающим его просто сделать это, Волдеморта захлестывает теплый прилив удовлетворения… за которым быстро следует дискомфорт. Проблема в том, думает он, что ему слишком нравится, когда Гарри зовет его Волдемортом. И точно так же, по неизвестной причине, он позволяет мальчику называть себя Томом без каких-либо последствий или ощущения вязкого омерзения, которое возникает каждый раз, когда Дамблдор использует давно умершее имя. Возможно, думает он, все потому, что когда Гарри смотрит на него, то не видит перед собой заблудшего сироту, в отличие от Дамблдора. Возможно, думает он с некоторым ужасом, все потому, что, когда Гарри смотрит на него и называет Томом, или лордом Гонтом, или лордом Волдемортом, он видит Волдеморта. Независимо от маскирующих чар или хитрых уловок. Гарри видит его. Уродливого, могущественного, озлобленного, настоящего. Гарри видит его целиком. Внутри нестерпимо зудит. В груди становится так тесно, как не бывало с тех пор, как он был маленьким мальчиком. Застывший, застрявший, окаменевший под этим опасным зеленым взглядом. И все же он наклоняется вперед. — Я и есть монстр, Гарри. Тот самый, который отнял у тебя родителей… который отнял бы у тебя все, если бы мои руки не были связаны красивыми словами и магией клятвы. Думаю, ты очень хорошо это знаешь, не так ли, дорогой? Ресницы Гарри мгновение трепещут за стеклами очков. Единственный ответ, который он дает, если не считать вспышки предостерегающей ярости, ударившей по нервам. Если не считать того, как сжимается его правая рука в поисках палочки. — Да, — говорит Гарри. Волдеморт позволяет себе на секунду насладиться этим. Принятием. Знанием, что Гарри понимает, что он может сделать, на что он способен, если бы только была возможность. Если бы была причина. Волдеморт все еще немного зол из-за поражения, и сейчас этой причины достаточно. — И все же, — тянет Волдеморт, наклоняя голову. — Ты говоришь, что не боишься меня. Почему? — Потому что, как и я, ты просто волшебник, просто человек, — говорит Гарри, и Волдеморт усмехается от мысли, что он просто кто-либо. — Потому что, как и я, ты когда-то был ребенком. Возможно, более гениальным. Определенно, более одиноким. Волдеморт практически хватается за это, хотя бы для того, чтобы не замечать, как задевают его слова, словно стрелой в сердце. Он наклоняется вперед, рот все еще искривлен злобной усмешкой, глаза прищурены. — Тебе было одиноко в детстве, Гарри? — спрашивает он. Гарри игнорирует его… или кажется, что игнорирует. Когти Волдеморта впиваются в кожаные подлокотники. Гарри продолжает. — Ты спрашивал, почему я написал то приложение к законопроекту, и ты был прав, когда намекнул, что я сделал это для себя, — говорит, признает Гарри, в его движениях виден дискомфорт, но он подавляется твердой решимостью; взглядом полным неумолимости. — Но также я сделал это для тебя. Волдеморт издает резкий смешок, и Гарри морщится. — Неужели? — Знаешь, у меня был выбор, — говорит Гарри немного резче; словно лезвие, рыщущее меж ребер. — Прежде чем все это началось, мне дали выбор. — Да? И какой же? — Я нашел медальон — там, где меньше всего ожидал найти, прямо у себя под носом — и отнес его Дамблдору. — Гарри, не сводя глаз с лица Волдеморта, указывает на единственную фамильную реликвию рода Слизерин, как будто это нечто незначительное. — Он дал мне выбор… сказал, что может дать средство уничтожить еще одну твою часть, и позволил мне решать. Волдеморт отмахивается. — Как будто это можно назвать выбором. Сомневаюсь, что у тебя были знания или средства, чтобы уничтожить мой крестраж. — У меня был меч Гриффиндора… а если бы это не сработало, меня ждала Тайная комната с мертвым василиском, в прошлый раз его клык, похоже, отлично справился. Или ты забыл, что я уже уничтожил василиска и один из твоих крестражей? Когда мне было двенадцать. Волдеморт резко выдыхает. Мерлин, Гарри Поттер вселяет ужас. Победить его в младенчестве и снова в одиннадцать. Убить многовекового василиска в двенадцать. Отбиться — судя по тому, скольких Волдеморт смог заполучить себе в армию — от стаи, орды дементоров год спустя. Противостоять и бросать вызов Волдеморту снова и снова. Уже не говоря о том моменте во время их последней погони, когда Гарри бросился с обрыва и упал на метлу… или та же слепая аппарация до полного магического истощения. Гарри Поттера, возможно, и хотели распределить в Слизерин, но Гриффиндор неоспоримо течет в его венах. Он либо трогательно храбр, либо восхитительно глуп, и Волдеморт уже знает, что это точно не последнее. Двенадцатилетний мальчик, уничтожающий его крестраж и убивающий василиска. Как жаль, что у Гарри нет больших амбиций, кроме победы над Волдемортом. Кроме этого безрассудного плана – собрать Волдеморта воедино, будто проклятого Шалтая-Болтая. Он мог бы стать грандиозным. — В моих руках было начало твоего конца… — говорит Гарри. — И я этого не сделал. Волдеморт вдруг понимает, как сильно он желает, чтобы Гарри стал таким. — Почему? — спрашивает Волдеморт. — Почему нет, Гарри? — Потому что я знаю, каково это — ненавидеть так сильно, что кажется, будто в мире не осталось ничего хорошего. Ненавидеть себя так сильно, что саморазрушение кажется лучшим выбором, — говорит Гарри, признание, сказанное без капли стыда, которого Волдеморт ожидал бы от него, признание, слетающее с его губ, словно тайна, в то время как его глаза горят непримиримым вызовом. — Хотеть сжечь все дотла и восстать из пепла чем-то совершенно новым. Как феникс. Волдеморт вдруг понимает, как сильно он желает, чтобы Гарри так и сделал… желает быть тем, кто проведет его по этому пути. — В твоих словах мое саморазрушение и воскрешение звучит как нечто прекрасное, — говорит Волдеморт, вглядываясь в лицо Гарри, в поисках любого намека на обман. Ничего. — Это было ужасно, — говорит Гарри, прямолинейно, честно и непреклонно, как всегда. Волдеморт вдруг понимает, что желает быть рядом, когда Гарри наконец достигнет тех высот, которых способен достичь. — Ты убил так много кусочков себя, что почти ничего не осталось, Том. Волдеморт чувствует это желание, эту потребность увидеть, как Гарри реализует свой потенциал. Он напрягается, усмешка застыла на лице. — Я не убивал их… — Но ты убил, — говорит Гарри, наклоняясь вперед, поднимая медальон Слизерина и протягивая ему. — Разве ты не слышишь их? Разве ты не слышишь, сколько страданий ты себе причинил? Сколько боли? Разве ты не чувствуешь? Их отсутствие? Волдеморт наконец отводит взгляд от Гарри. К медальону, поблескивающему металлом на свету, в руке Гарри. Он чувствует притяжение, которое способны вызывать все крестражи, но оно редко бывает достаточно сильным, чтобы заметить. Но в комнате, сидя перед таким количеством осколков своей души, он чувствует неподдельную тягу. Как будто из его груди тянется нить, соединяя его с этими бесценными фамильными реликвиями тончайшим, прочнейшим шелком. Она гудит, натягиваясь между ними, и он скалит зубы. — Какая разница? — спрашивает он. Выражение лица Гарри, секунду назад такое твердое, невозможно смягчается. Он протягивает другую руку, преодолевая расстояние между ними, и берет Волдеморта за запястье. Пальцы грубые, мозолистые от многолетнего обращения с палочкой и, возможно, метлой, но его прикосновение осторожное. Даже нежное. Он поворачивает руку Волдеморта, и тот позволяет… просто чтобы посмотреть, что он сделает. Это первый раз, когда Гарри протягивает руку, чтобы коснуться его. — Ты испытал столько страданий. Ты был так одинок, Том, — говорит Гарри, понизив голос, и опускает цепочку в открытую ладонь Волдеморта, прежде чем положить сам медальон, смыкая пальцы Волдеморта вокруг него своими собственными; бушующий зеленый взгляд падает на их руки. — И теперь все стало только хуже. Ты был зол, напуган и одинок так долго, что уже не чувствуешь боли. Когда Гарри снова поднимает взгляд, Волдеморт в ловушке. Пойман этим взглядом. Рукой, лежащей на его руке. Он не может даже разозлиться. — Какая чушь, — шипит, выдыхает Волдеморт, его голос утихает, когда этот мальчик, этот волшебник, эта маленькая заноза видит его насквозь, угрожает раскрыть, разломать его глазами цвета смертельного проклятья, мягкими словами и еще более мягкими прикосновениями. — Возможно, — говорит Гарри, пальцы соскальзывают, когда он откидывается на спинку кресла, оставляя руку Волдеморта холодной; Гарри кивает на медальон, крепко зажатый в его ладони. — Но это не делает это менее правдивым, не так ли? Да, Гарри Поттер вселяет ужас, решает Волдеморт. Он не хочет признавать и никогда бы не признал этого вслух, но в словах Гарри есть доля истины. Истины, которую он видит, держа в руках медальон и чувствуя, как осколок его души надрывно скулит и кричит, желая быть целым. Истины, которую он видит, находясь так близко к крестражам, что его тянет к ним; что какая-то его часть жаждет вернуть их. Истина в том, что Гарри Поттер видит и понимает его, как никто другой. Гарри Поттер видит монстра и не боится. Гарри Поттер видит человека и понимает. И если Гарри, выступая против него, против Темного Лорда Волдеморта, постоянно находится на грани того, чтобы перехитрить, опередить и обыграть его, то выступи Гарри против кого-либо другого, и это покажется детской забавой. Гарри против кого-либо другого станет настоящим разрушением. Истреблением. Истинный ужас. Самое опасное существо, с которым Волдеморт когда-либо сталкивался и, несомненно, когда-либо столкнется. Он больше не может с точностью сказать победил бы он Гарри, если бы тот действительно нацелился на уничтожение Волдеморта. Но зато он может сказать, без всякого сомнения, что жаждет встретиться с Гарри в настоящем поединке. Что, когда Гарри не сможет найти способ собрать его воедино, Волдеморт без колебаний предложит ему альтернативу: присоединиться к Темному Лорду. Откинувшись на спинку кресла и чувствуя некоторую легкость, пришедшую после этих откровений, как будто с его плеч свалился тяжкий груз, Волдеморт проводит большим пальцем по медальону. — Как тебе удалось? Гарри хмурится. — Удалось что? — Ты сказал, что знаешь, каково это, — говорит Волдеморт, удерживая растерянный взгляд Гарри, — ненавидеть до саморазрушения. И все же, вот он ты, вечная заноза в моем боку. Как тебе удалось? Гарри поджимает губы, брови сведены вместе. Похоже на стыд, думает Волдеморт, то, как он ерзает и отводит глаза. Или, возможно, на сожаление. Это выглядит неправильно, особенно на лице Гарри, решает Волдеморт. — Почему ты хочешь знать? — спрашивает Гарри. Поднявшись на ноги, Волдеморт обходит низкий столик и встает перед ним. Протягивает руку и зажимает подбородок Гарри между большим и указательным пальцем. Поднимает его лицо, чтобы эти глаза снова смотрели на него. — Тебе выпала сомнительная удача узнать обо мне очень многое, Гарри Поттер, — говорит Волдеморт, покачивая медальоном перед ним. — Мое прошлое. Мое настоящее. Мои тайны. Не сомневаюсь, что теперь ты знаешь даже больше, чем достопочтенный директор. Взгляд Гарри мечется между его глазами, рука медленно поднимается, чтобы взять медальон. — К чему ты клонишь? — Ты так много знаешь обо мне, но я почти ничего не знаю о тебе, — говорит Волдеморт, отпуская цепочку и проводя большим пальцем по краям шрама, покрасневшего и раздраженного, на коже Гарри; одним лишь шепотом исцеляя и убирая кровавые подтеки с его лица. — Как-то несправедливо, не так ли, дорогой? Гарри прижимает медальон к груди. Не уклоняется от прикосновений Волдеморта. — И что это тебе даст? — спрашивает он. Хороший вопрос. Разумный вопрос. — Возможно, ничего, — говорит он. — Возможно, все. Глаза Гарри сужаются, и Волдеморт чувствует, как дрожь поднимается в груди. — А что это даст мне? — спрашивает Гарри. Волдеморт усмехается. *** — Нет. Движение все еще неправильное. Все дело в крутящем моменте запястьем. Попробуй снова. Гарри закатывает глаза, опуская палочку и вздыхая, пот прилипает к коже и футболке. Каким бы магически могущественным он ни был, как утверждает Волдеморт, все еще существует определенный уровень напряжения, с которым проходит изучение нового и сложного заклинания. Работа с заклинаниями, думает Гарри, стоит всего на втором месте после полетов в списке занятий, поддерживающих его в форме. Они занимаются уже несколько часов. С тех пор, как Волдеморт пришел и забрал его чуть ли не с порога дома Билла и Флер сегодня утром. Гарри сильно вымотался, проведя полночи перед камином после последнего разговора с Волдемортом. Сначала он поговорил с Сириусом, который притащил с собой Ремуса и корчил двусмысленные рожи во время краткого пересказа событий, произошедших после прибытия Волдеморта — гнев, разговор, затишье после шторма. Пересказа, на протяжении которого Гарри тщательно обходил любые упоминания о соглашении, приведшего к сегодняшнему «уроку» с Волдемортом. Затем, конечно же, он рассказал все Дамблдору, который в тот момент был на встрече со Снейпом, который в свою очередь был слишком доволен собой, чтобы сдержать беспокойство, замаскированное под оскорбления. Затем, по совету Дамблдора, он написал Рону и Гермионе обо всем произошедшем — поняв, что они были довольно полезны в сложившейся ситуации, — и извинился перед Хедвиг, прежде чем отправить ее с письмом в глубокую ночь. Она укусила его за пальцы и с ласковым воркованием скрылась в темноте без особых жалоб. С наступлением утра Гарри был готов отправиться в библиотеку для еще одного дня, проведенного за исследованиями, но стоило ему выйти за порог, как он столкнулся с Волдемортом. Даже несмотря на чары, придающие ему облик лорда Гонта, он все еще выделялся из толпы — светло-коричневые брюки в «елочку», зеленая рубашка, столь бледная, что казалась почти белой, мантия из тончайшего темного шелка в тон начищенных черных оксфордов. Стоя посреди улицы в окружении других ведьм и волшебников, руки в карманах, волосы уложены до мальчишеского, но очаровательного совершенства, Волдеморт выглядел как воплощение силы. Когда он улыбнулся, криво, но столь же очаровательно, и протянул руку под взглядом широко распахнутых гарриных глаз, Гарри почти почувствовал себя ничтожным в сравнении с ним. Снова почувствовал себя мальчишкой в потертых обносках рядом с кузеном — или Драко Малфоем, — пока они щеголяли в красивых новых одежках. Честно говоря, он все еще ходил в обносках. Потрепанная красная футболка, которую он носил где-то лет с двенадцати — с дырами на воротнике и подоле — и джинсы, которые были у него столь же долго и которые приходилось стягивать вокруг талии ремнем. Волдеморт отвлек его от размышлений, сказав: — Пойдем, дорогой. У нас зарезервировано, нельзя опаздывать. Как оказалось, Волдеморт зарезервировал для них целый дуэльный зал на имя лорда Гонта. Когда Волдеморт аппарировал с ним и затем провел внутрь, на Гарри нахлынули воспоминания о последних месяцах в Хогвартсе — тайные собрания ОД в Выручай-комнате – сводчатый потолок и много пустого пространства, лампы, висящие высоко над головой, и зеркала вдоль стен, отражающие каждое движение. Богатые красные портьеры ниспадали с потолка на мраморный пол, прикрепленные к белым колоннам, что поддерживали высокий потолок, и лишь золотое сияние массивных люстр освещало комнату. В дальнем конце Гарри разглядел стойку для оружия из темного дерева с ассортиментом разнообразных клинков. Он приподнял бровь, но так и не успел спросить. После того, как ему сказали положить рюкзак на ближайший стул — красный бархат и золотая филигрань, Гарри был в восторге от гриффиндорских цветов, несмотря на расстояние и отсутствие связи с его факультетом, — они с Волдемортом провели следующий час, обмениваясь заклинаниями, сглазами и проклятиями, прервавшись лишь тогда, когда их палочки столкнулись в потоке знакомых золотистых искр. Приори Инкантатем, подумал Гарри, почти ожидая увидеть призраков, появляющихся из палочки Волдеморта, как в прошлый раз. Вместо этого, заклинание просто окружило их ореолом света, пока Волдеморт не выдернул свою палочку, оборвав связь, и ловко увернулся от взрывного проклятия Гарри. — Интересно, — сказал Волдеморт, но не стал давить, несмотря на расчетливый блеск в глазах. После этого они быстро перешли к следующему этапу: Волдеморт учит Гарри магии парселтанга. В конце концов, именно это Волдеморт выменял на гаррины секреты. Одно заклинание или проклятие за три секрета на выбор Волдеморта. Гарри почти справился с одним — проклятие, которое сжимает противника, подобно удаву, кольцами оборачивающемуся вокруг своей жертвы, которое невозможно отменить, если не знать парселтанга, — хотя и не может заставить его держаться достаточно долго. Ударить и вложить достаточно сил, чтобы сбить с ног манекены — да; удержать, пока Гарри сам не снимет заклятие — нет. — Знаешь, бесконечное повторение инструкций на самом деле не помогает, — наконец говорит Гарри, смахивая челку в сторону, ему и правда стоит постричься, решает он. Волдеморт, прислонившийся к одной из колонн, мантия давно сброшена, рукава рубашки закатаны, поднимает бровь. — Крутящий момент — это сила, с которой ты поворачиваешь и дергаешь запястьем в конце заклинания… — Да, я знаю, — огрызается Гарри и затем тяжело вздыхает. — Просто… покажи еще раз? Прищурив глаза, Волдеморт оглядывает Гарри так пристально, что тому хочется переступить с ноги на ногу, а затем прищелкивает языком, задерживая взгляд на палочке, зажатой в руке. Оттолкнувшись от колонны, Волдеморт приближается. — Возможно, дело не в инструкциях, а в том, как ты держишь палочку. — Я всегда так ее держу, и у меня никогда не было проблем ни с одним другим заклинанием, — отвечает Гарри, вздрагивая, когда Волдеморт подходит слишком близко и сжимает запястье Гарри. — Эй! — Спокойнее, Гарри, — упрекает Волдеморт, по их связи разливаются отвратительные всполохи веселья, и затем он берет Гарри за плечи. Волдеморт делает шаг вперед, широкая грудь прижимается к боку Гарри, когда он поднимает чужую руку, с зажатой в ней палочкой, в воздух. Его рука на запястье поворачивается, увлекая за собой руку Гарри, пока его пальцы не сжимаются вокруг нижней части палочки; большой палец оказывается сверху. — Ты держишь палочку так, будто она вот-вот выскочит у тебя из рук, — говорит Волдеморт, проводя пальцами по тыльной стороне ладони Гарри, и плечи Гарри напрягаются от вспышки тепла. — Ты держишь ее, как инструмент. Она не инструмент, Гарри. Она продолжение — твоей руки, твоего тела, твоей магии. Она позволяет направлять твою магию через дерево прямо к сердцевине и затем высвобождать, полностью контролируя ее поток. Нахмурившись, Гарри смотрит, как пальцы Волдеморта скользят по его собственным. Как они обхватывают их — давление настойчивое, но почти нежное, — поправляя хватку Гарри на палочке аккуратными движениями, которых Гарри никак не мог ожидать от Темного Лорда. Его пальцы на удивление теплые; длинные, изящные и сильные на фоне огрубевших от работы рук Гарри. Внизу живота зарождается дрожь и поднимается вверх, Волдеморт сжимает руку у него на плече. — Расслабься, дорогой, — шепчет Волдеморт, рука скользит с плеча к изгибу шеи, большой палец касается места под ухом; Гарри снова вздрагивает. — Это вполне может работать с другими заклинаниями… но, скорее всего, лишь благодаря уровню твоей силы. Ты заставляешь магию работать на себя, а не высвобождаешь ее. В случае с магией парселтанга, она должна течь свободно. — Почему? — спрашивает Гарри, когда Волдеморт заканчивает поправлять его хватку на палочке. — В чем разница? — Это язык змей, Гарри. Твои действия должны отражать твои слова, — говорит Волдеморт, затем поворачивает голову, и Гарри чувствует его дыхание над ухом. — Попробуй сейчас. Парселтанг легко слетает с языка — возможно, легче обычного из-за Волдеморта, прижимающегося к нему сбоку, — и заклинание освещает кончик его палочки. Гарри чувствует это. Чувствует свою магию, как не чувствовал никогда раньше или просто не обращал внимания, чувствует, как она тянет за пупок, поднимается выше, заполняя легкие, и проходит по руке. Чувствует, как заклинание буквально течет через него. Он поражает манекен с такой же легкостью и эффективностью, как и во время прошлых попыток. Но, в отличие от прошлых попыток, он еще и отправляет его в полет в одну из зеркальных стен — конечности туго стянуты, полностью неподвижны. — О, — выдыхает Гарри, глупо моргая от контроля, который ощущает, удерживая проклятие на цели. — Очень хорошо, Гарри, — говорит Волдеморт и отпускает его, отступая на шаг. Гарри отпускает руку с палочкой и проклятие. Когда Волдеморт направляется к манекену, Гарри чувствует его восторг. — Теперь, давай посмотрим, сможешь ли ты повторить без моей помощи… Слова Волдеморта резко обрываются, когда Гарри шипит слова проклятия ему в спину. Тот спотыкается и с глухим стуком падает на землю. Когда он оборачивается, его глаза красные, и Гарри чувствует всплеск ярости в шраме. — Упс, — говорит Гарри. — Ты что-то говорил? Волдеморт с шипением снимает проклятие. Гарри прикусывает губу, чтобы сдержать улыбку, когда Волдеморт поднимается на ноги, отряхивая свои абсурдно великолепные одежды. — Ты ведь в курсе, Гарри? Что бросать заклинание в спину это верх грубости? — спрашивает Волдеморт, глаза по-прежнему красные, но в упреке нет яда. — Ты говоришь так, будто никогда не бросал заклинания кому-то в спину, — говорит Гарри сухо и с сомнением в голосе. — Или не использовал других сомнительных тактик в бою. Волдеморт долго смотрит на него. — Я всегда честен на дуэли, Гарри. Гарри усмехается. Лицо Волдеморта морщится, на нем явно читается раздражение. — Ты думаешь о нашей дуэли на кладбище. Гарри даже и не собирается отвечать. — У тебя была палочка, я позаботился об этом, — говорит Волдеморт, протягивая руки, будто физически предлагая объяснение. — Ты мог защищаться. Нет чести в дуэли с кем-то беззащитным. Мы поклонились… — Ты заставил меня поклониться, — обрывает его Гарри, судорожно сжимая волшебную палочку, готовый бросить в него еще одно заклинание. — Ты окружил меня своими последователями. Ты заставил раненого, напуганного подростка поклониться тебе и сражаться на дуэли. И это только в ту ночь на кладбище. И ты еще смеешь говорить что-то о чести? Волдеморт поджимает губы. Сжимает челюсть. — Ты прав. Не могу, — говорит Волдеморт, и Гарри недоуменно моргает. — Хочешь, чтобы я извинился? Гарри снова моргает. — Что? Волдеморт фыркает. — Я умею извиняться, Гарри. — Искренне? Это заставляет Волдеморт задуматься. Затем он кивает. — За это, да, — говорит Волдеморт. — Я крайне серьезно отношусь к дуэльным правилам. Конечно, так и есть, думает Гарри. Конечно, из всех вещей Волдеморт извинился бы за то, что заставил Гарри участвовать в дуэли — основываясь на дурацких понятиях о чести, — но никогда за множество других ошибок, совершенных за эти годы. Гарри скрещивает руки на груди. — Хорошо. Я слушаю. Волдеморт не сводит с него глаз, сокращая расстояние между ними широкими уверенными шагами, вынимает палочку левой рукой. Брови Гарри поднимаются все выше и выше, пока Волдеморт не оказывается прямо перед ним, протягивая руку без палочки с ожиданием на лице. Когда Гарри не двигается с места, Волдеморт откашливается. — Могу я? — спрашивает он. Между бровями образуется морщинка, когда Гарри смотрит на мужчину перед ним. — Я не знаю, о чем ты просишь. — Твоя рука, дорогой, — отвечает Волдеморт с насмешкой, кривая улыбка дразнит его губы. — Чтобы я смог извиниться. — И тебе нужна моя рука для этого? — Для официальных извинений? Да. – Хорошо,— медленно говорит Гарри, убирая палочку в кобуру и протягивая правую руку. Волдеморт берет его за руку. Прикосновения такие же осторожные, как и тогда, когда он поправлял хватку Гарри на палочке; длинные пальцы обхватывают руку, костяшки впиваются в ладонь. — Я, лорд Волдеморт, официально приношу извинения лорду Гарри Джеймсу Поттеру, — говорит Волдеморт ровным низким тоном, затем прижимает руку с палочкой к груди и склоняет голову перед Гарри, упираясь лбом в костяшки его пальцев; у Гарри перехватывает дыхание. — Я приношу извинения за любое проявленное неуважение во время нашей официальной дуэли в ночь моего воскрешения. Это отражает недостаток предусмотрительности и мудрости у меня и тех, кого я бы мог назвать своими последователями. Надеюсь, что в будущем, я смогу заслужить твое прощение… и расположение. Пальцы Гарри дергаются в чужой хватке. Все еще стоя, склонившись перед ним, Волдеморт издает тихий звук и крепче сжимает его руку. — Э, — Гарри облизывает губы, лицо кажется странно теплым. — Я должен что-то сделать? Смех срывается с губ Волдеморта, когда он выпрямляется. Он все еще держит Гарри за руку, глаза красные и светятся весельем, рот кривится в усмешке, которая выглядит совершенно по-домашнему на его лице. Большой палец скользит по тыльной стороне пальцев Гарри, они снова дергаются. — Обычно, ты должен либо принять, либо отклонить извинения. Если бы ты отказался, на этом бы все закончилось, — говорит Волдеморт, поднимая руку Гарри вверх, пока теплое дыхание не опаляет костяшки его пальцев. — Если бы ты принял их, я бы продемонстрировал еще больше искренности касательно моих извинений, поцеловав руку, которой ты держишь палочку. Согласно традиции. Гарри отдергивает руку, лицо и уши потеплели и, несомненно, порозовели. Он отступает назад, и улыбка Волдеморта становится шире. Гарри иногда забывает, что за этим очаровательным лицом скрывается хищник. — Странная традиция, — бормочет Гарри. — Такая же старая, как и сами дуэли, — говорит Волдеморт, снова убирая палочку. — Ты не сильно осведомлен о волшебных традициях, не так ли, Гарри? — Ведь у меня было так много времени изучить их за годы, проведенных в бегах, — отвечает Гарри, закатывая глаза, и насмешливо кланяется. – Приношу извинения за то, что я такой болван во всем, что касается древностей. — Это должно было входить в курс Истории Магии, — говорит Волдеморт, когда Гарри выпрямляется, глаза все еще красные и так же полны веселья. — Попросить Биннса воспевать что-то, кроме Восстаний гоблинов? Даже не надейся. Его остроумие вызывает у Волдеморта еще один смешок. Гарри кажется, что земля в любой момент может провалиться под ногами. — Это помогло? — спрашивает Волдеморт спустя мгновение, скрестив руки на широкой груди и каким-то образом все еще вызывая ощущение превосходства и могущества, несмотря на небрежно расстегнутый ворот рубашки и обнаженные предплечья. — Извинения? Тебе стало лучше? Гарри не упускает намек на насмешку. Глумливый тон. — Немного, — сухо отвечает Гарри. — Хотя я все еще предпочел бы запустить проклятием тебе в лицо. Волдеморт хмыкает. — Заманчивое предложение, но боюсь, я должен отказаться. Наши палочки кажутся довольно… темпераментными по отношению друг к другу. Гарри видит его насквозь. Видит намек в его словах. — Ты пытаешься подловить меня, — говорит он. — Хочешь узнать, спроси. Я все равно должен тебе три секрета. Глаза Волдеморта сужаются. — Да. Да, так и есть. *** Волдеморт вздыхает. — Может, присядешь? — спрашивает он, пока Гарри расхаживает по дуэльному залу в неудачной попытке скрыть беспокойство. — Или так и будешь вытаптывать узоры на мраморных полах? Гарри бросает на него мрачный взгляд через плечо. Недовольный. Раздраженный. Лишь бы не показывать, насколько он нервничает. Если быть честным, Волдеморт совсем не ожидал такой реакции. Учитывая, сколько раз Гарри смотрел Волдеморту в лицо, бросал ему вызов, он никогда не думал, что небольшой разговор вызовет столько беспокойства у молодого человека. И все же. Указывая на стол, накрытый для чаепития домашним эльфом, Волдеморт откидывается на спинку кресла и наблюдает, как Гарри кругами ходит по комнате. — Хотя бы выпей чаю. Пока он не остыл. — Мы волшебники, — отмахивается Гарри, снова поворачиваясь к нему спиной, мышцы напрягаются под изношенным хлопком. — Не остынет. Какая досада, не в первый раз думает Волдеморт, что Гарри отказывается одеваться соответствующе своему положению. Хотя, он должен признать, что наблюдая за движениями Гарри во время дуэли, критикуя его стиль ведения боя, когда учил его новому проклятию, прижимаясь к нему, когда поправлял хватку на палочке, он не обращал на одежду никакого внимания. Не тогда, когда он видел силу и решимость в линии его плеч; чувствовал тепло его тела, твердого и неподатливого. Не тогда, когда видел легко струящуюся мощь в его заклинаниях; умение овладевать ими при помощи простейших инструкций. Не тогда, когда ему удалось вызвать румянец на его лице. В те моменты Волдеморта совершенно не заботила его потрепанная одежда. Он был поглощен восторгом. На мгновение задумавшись, какие еще мелочи могут вызвать подобную реакцию: забавную и, что уж скрывать, очаровательную. Гарри Поттер — могущественный, хитрый и безрассудно храбрый волшебник, переполошился из-за поцелуя в руку. Одного упоминания о нем. Что за нелепая, диковинная ситуация — невзирая на смущение Гарри. — Ты собираешься задавать свои вопросы, или мы будем сидеть здесь до конца дня? — наконец сдается Гарри и поворачивается лицом к Волдеморту, скрестив руки на груди и ссутулив плечи. — У меня вообще-то есть и другие дела. — И какие же? — спрашивает Волдеморт просто для того, чтобы возразить… и посмотреть, как Гарри выпрямляется и напрягается, будто готовый выполнить свою недавнюю угрозу и бросить проклятие ему в лицо. — Спрашивай, или я ухожу. — Хорошо, — говорит Волдеморт, берет чашку и делает медленный глоток, наблюдая за лицом Гарри из-за фарфорового края, и решает проявить доброту.— Та мантия, что была на тебе, когда я поймал тебя в своем поместье… Откуда она у тебя? Гарри выдыхает, опуская плечи, будто напряженное ожидание, заставляющее его наматывать круги по комнате, разом покидает его. Он стоит на другой стороне зала напротив Волдеморта, руки все еще скрещены на груди. — Дамблдор дал мне ее, — говорит он. Волдеморт ждет продолжения, и когда молчание затягивается, поднимается на ноги. Поставив чашку на стол, он подходит к Гарри, зная, что эти пронзительные зеленые глаза выискивают в нем угрозу. Зная, что Гарри видит предупреждение в его движениях. — Ты пытаешься провести меня, Гарри? Губы Гарри дергаются, будто в попытке сдержать усмешку, и тот же самый горячечный восторг, который Гарри почувствовал, ударив Волдеморта в спину связующим проклятием, лучом света звенит по их связи. — Понятия не имею, о чем ты, — говорит Гарри. — Я ведь ответил на твой вопрос? Ты спросил, откуда у меня эта мантия… Я ответил, что мне ее дал Дамблдор. Это правда. — Не вся правда, — усмехается Волдеморт. Гарри пожимает плечами. — Тогда, возможно, тебе следует лучше формулировать вопросы. – Ладно, — фыркает Волдеморт, медленно кружа вокруг Гарри и наблюдая за языком его тела в поисках любого намека на обман. — Что ты знаешь о наших палочках и о том, почему они ведут себя так, когда сталкиваются друг с другом? — Из чего сделана твоя палочка, Том? — спрашивает он. Волдеморт моргает. — Тис. Сердцевина из пера феникса. — Верно, — кивает Гарри, и Волдеморт понимает, что Гарри, должно быть, уже знал об этом. – Моя из остролиста. С сердцевиной из пера феникса. — На что ты намекаешь? — хмурится Волдеморт. — Когда я впервые пришел к Олливандеру, я перепробовал… дюжину разных палочек. Ни одна из них не отреагировала. Ни одна из них… Ни одна из них не хотела меня, — говорит Гарри, нервно потирая руки и переминаясь с ноги на ногу. — Палочка выбирает волшебника, верно? И ни одна из них не хотела выбрать меня, на мгновение я поверил, что все это ошибка… что я не тот, кем Хагрид считает меня, или что-то пошло не так, или… что ж. Это не так уж важно. Волдеморт позволил бы себе не согласиться. Похоже, это чрезвычайно важно. Похоже на собственный опыт Волдеморта в магазине волшебных палочек, когда он пробовал палочку за палочкой, не находя заветного отклика. Чувствуя, будто все это какая-то ужасная шутка. — Через некоторое время Олливандер посмотрел на меня так, как он… как он иногда смотрит на людей. Как будто он на самом деле смотрит не на, а сквозь них… — Гарри вздыхает, проводя рукой по растрепанным волосам, и слегка качает головой. — В общем. Он смотрит на меня и затем говорит: «Интересно». Уходит вглубь магазина, скрывается за бесчисленной кучей коробок с волшебными палочками, и я думаю: ну вот и все, да? Никакой палочки для меня. Пока он не возвращается. Снова поворачиваясь к нему лицом, Волдеморт видит, как Гарри поджимает губы. Видит его взгляд, устремленный в пол, остекленевший, затерянный в воспоминаниях. — И с чем он вернулся, Гарри? Гарри снова поднимает глаза, встречаясь взглядом с Волдемортом. Коротко вздыхает. Он осторожно вынимает палочку из кобуры. — С палочкой. С моей палочкой, — говорит Гарри, темный остролист лежит на его ладони, как нечто бесценное; Волдеморт знает, что для многих магглорожденных или воспитанных магглами детей, палочка — это нечто бесценное. Во всяком случае, для него это всегда было так. — Я… Я не могу сказать, что знаю многое о создании волшебных палочек, или об их истории, или преданиях, или еще что, — говорит Гарри, не сводя глаз с палочки. — Но, когда она выбрала меня, когда я взял ее в руки и почувствовал, будто вернулся домой, Олливандер сказал мне нечто… странное. «Остролист и перо феникса, одиннадцать дюймов, очень гибкая, прекрасная палочка» — сказал он. А потом… потом он сказал мне, что феникс, который отдал перо для сердцевины моей палочки, дал не одно, а два пера. Он снова поднимает глаза, чтобы встретиться с испытующим взглядом Волдеморта. Протягивает палочку, будто это может что-то доказать. Волдеморт с нехарактерной для него нерешительностью берет ее. Когда его пальцы касаются дерева, она оживает. Выплевывает искры точно так же, как его собственная палочка, когда он впервые коснулся ее много лет назад, освещая пространство между ними. Он слышит, как у Гарри перехватывает дыхание. Видит, как расширяются его глаза. Чувствует, как его собственное замешательство отзывается в Гарри ошеломленным благоговением. — У наших палочек одна сердцевина, — говорит Гарри, когда свет наконец гаснет, пристально следя за тем, как Волдеморт проводит пальцами по темному дереву его палочки. — Они в некотором роде сестры. Феникс, который дал перо для моей палочки, за всю жизнь дал только два пера — и второе в твоей. Долгое мгновение Волдеморт пристально смотрит на Гарри. На этого юного волшебника, на мальчика из пророчества, которого кто-то когда-то нарек причиной падения Волдеморта. На маленького лорда. Маленькую занозу. На равного Волдеморту. Слышать это, знать, что даже их магия похожа — настолько похожа, — что у их палочек одна и та же сердцевина от одного и того же феникса… что же. Это лишь подтверждает многие истины, которые Волдеморт и так уже осознал: Что у Гарри Поттера есть потенциал стать чем-то впечатляющим. — Вот почему, когда мы сражаемся, они… так реагируют, — добавляет Гарри, когда Волдеморт возвращает ему палочку. — Думаю, это…. своего рода выражение протеста. Они не хотят, чтобы их направляли друг против друга, потому что они… ну, они одинаковые. Они одинаковые. Эта мысль дико, безудержно проносится в голове Волдеморта. Одинаковые сердцевины палочек. Одинаковые проблемы с поиском палочки у Олливандера. Одинаковый темперамент — скорый до гнева, запальчивый — и одинаковые вспышки силы в детстве, если верить словам Гарри и отчетам. Одинаковая — или, по крайней мере, схожая — магическая сила. Если бы Волдеморт был на десятилетия моложе, Гарри Поттер мог бы даже превзойти его. Одинаковые. Они одинаковые; не только их палочки. Могущественные полукровки, упрямые и хитрые, с толпой людей, готовых следовать за ними по одному только слову… по праву заслуженное Волдемортом завоеванием, господством и махинациями; заслуженное Гарри остроумием, храбростью и дважды проклятой добротой. Волдеморт не в первый раз задается вопросом, насколько же они похожи на самом деле. — Ты все еще должен мне третий секрет, маленькая заноза, — говорит Волдеморт приглушенным голосом. Почти мягко. Уговаривающе, понимает он. — Спроси меня, — отвечает Гарри. — Назови мне причину — настоящую причину — почему ты добавил ту поправку в оригинальный текст законопроекта, — говорит Волдеморт. — Расскажи мне о своем детстве, о том, как ты жил до Хогвартса, Гарри. И Гарри… Гарри отшатывается. *** Гарри знал. Он знал, когда согласился — знал, когда Волдеморт посмотрел на него в том кабинете и сказал, что ничего не знает о Гарри, выглядя так, будто очень хотел узнать, — что Волдеморт спросит его об этом. Он знал, что избегал, уклонялся, прятался от этого так долго, что Волдеморт выбрал эту тему, единственную тему, о которой Гарри не знает и не хочет знать, как говорить. И даже если бы знал, он все равно не готов говорить об этом. Он отшатывается от вопроса, от Волдеморта, делая несколько шагов назад, чтобы оказаться подальше… от человека, или монстра, или самого вопроса, Гарри не знает. Как и в первый раз, когда Волдеморт загнал его в угол этим вопросом, Гарри чувствует зуд, вибрацию под кожей. Будто ему нужно убраться подальше, хотя он не до конца понимает, где или что такое это подальше. Он замирает, когда Волдеморт делает шаг к нему; Гарри — пугливый олененок, готовый бежать в любой момент. Волдеморт больше не двигается. Медленно, будто боясь напугать его еще больше, Волдеморт убирает руки за спину. Наклонив голову, Волдеморт пристально смотрит на него. Красные глаза, что в прошлом преследовали его в ночных кошмарах, видят его насквозь. — Ты действительно не хочешь говорить об этом, — бормочет Волдеморт, почти задумчиво, будто не может понять, почему Гарри не хочет говорить о своем детстве. — Ты правда боишься. Не могу поверить, что я уже какое-то время чувствую твой настоящий страх, Гарри. Холодный пот, выступивший на коже, внезапно становится заметным. Бешеный стук сердца. Сжатые кулаки. Волдеморт прав. Он боится. А затем, совершенно внезапно, он злится. — Они держали меня в чулане, — выплевывает он. Глаза Волдеморта расширяются. И Гарри злится, больше чем злится, он в ярости. — Ты убил моих родителей. Ты пытался убить меня. Ты сделал меня сиротой, — говорит Гарри, чувствуя, как магия начинает гореть и клокотать внутри; как нечто дикое, опасное, полное зубов. — И когда ты сделал меня сиротой, меня отправили к единственным доступным родственникам… и они держали меня в чулане одиннадцать лет. Смех — горький и короткий — вырывается изо рта. Конечности, скованные ужасом, туго натянуты. Болят от напряжения. Пружина, готовая прийти в движение. Как в тот момент, прямо перед падением в финт на метле. Как в тот момент на краю обрыва. — Хочешь узнать о моем детстве, Волдеморт? — спрашивает Гарри, насмешливо, резко и зло, и получает удовлетворение, когда Волдеморт делает крохотный шаг назад. — О детстве, которое у меня было, потому что ты убил моих родителей? Первые пять лет жизни у меня не было имени. Волдеморт протягивает руки, как будто хочет успокоить его. — Гарри… — Нет, я не был Гарри. Я был мальчишкой. Я был уродцем, — усмехается Гарри, поглощая все свободное пространство, которое Волдеморт оставляет между ними, осторожно отступая назад, и какая-то его часть знает, что Волдеморт больше не единственный хищник в этой комнате. — Ты помнишь, каково это, Том, быть уродцем? Но у тебя хотя бы было имя… даже если ты его возненавидел. Лицо Волдеморта напрягается. Он сжимает челюсти, хмурит брови, поджимает губы. Это несправедливо, думает Гарри. Несправедливо, что человек, отнявший у него всё — или возможность всего — стоит здесь и требует большего. Гарри хочет ненавидеть его за это. Ненавидеть за все. И не может. Он сам согласился на это. Сам встал на этот путь. Гарри сделал выбор. Он не может винить во всем Волдеморта. Но он, черт возьми, может заставить его пожалеть о своем вопросе. — Хочешь знать, почему я добавил ту поправку, дорогой? — с издевкой спрашивает Гарри, подходя ближе, пока не упирается взглядом прямо в потрясенное, испуганное, очарованное лицо Волдеморта. — Потому что, когда ты отнял, когда ты украл, когда ты убил моих родителей, меня отдали той маленькой семье, которая у меня осталась. Они не били меня, нет, не совсем… но они морили меня голодом, они высмеивали меня, они использовали меня, они запирали меня в чулане под лестницей, как будто это могло заставить меня исчезнуть. Гарри плачет, понимает он в одно мгновение. Слезы, горячие, злые и уязвленные, текут по его лицу. У него сдавливает горло. — Я написал ту поправку, потому что знаю, каково это быть ненавидимым за то, кто ты есть, — говорит Гарри, дрожа всем телом, голос срывается. — За то, кто мы есть. И я не хочу, чтобы какой-либо ребенок снова прошел через это. На мгновение все, что он слышит, — это стук крови в ушах. Все, что он ощущает, — это привкус безграничного разрушения на языке. Затем Волдеморт тянется к нему. Затем Волдеморт обнимает челюсть Гарри ладонями, игнорируя рефлекторную дрожь, и большим пальцем осторожно вытирает слезы с его щеки. — Мне жаль, — говорит он тихим голосом, и Гарри не чувствует лжи. — Мне очень жаль, Гарри. Что тебе пришлось пройти через это. Лицо Гарри кривится. — Твои слова ничего не значат. Твои извинения ничего не значат, — говорит он. Это ничего не изменит, думает Гарри. Волдеморт вздыхает, будто слышит его мысли. — Я знаю, — говорит он. — Но я все равно сожалею. И Гарри… Гарри плачет.