draw me after you (let us run)

В кабинете тихо, если не считать потрескивания огня в камине. Волдеморт сидит в тусклом свете, слепо глядя на языки пламени на обожженной каменной кладке. Он не видит их, не по-настоящему, его разум где-то в другом месте… где-то далеко, в вихрящихся песках Египта, в комнате из мрамора и стекла, с дикой магией в воздухе, с молодым человеком, стоящим перед ним в слезах. Волдеморт был не из тех, кого трогают чужие слезы. Даже когда он был Томом Риддлом – ни в приюте, ни в Хогвартсе. Гарри и раньше называл его социопатом – эгоцентричным к тому же, – но он никогда не рассматривал отсутствие заботы о других недостатком характера. Он просто думал, что все остальные были… меньше. Ниже его. Просто его ум был острее, чем у сверстников и взрослых, и он видел дальше этих мягких, мимолетных эмоций, которыми так дорожат люди. Любая забота и сострадание виделись лишь оправданием слабости. И все же. И все же, когда Гарри Поттер стоял перед ним и плевался обвинениями – не беспочвенными, не ложными, – когда Гарри Поттер наконец сломался и рассказал о своем детстве – ужасном и столь похожем на детство Волдеморта, – когда Гарри Поттер плакал перед ним… Он никогда не думал, что его тронут чужие слезы, но почему-то вид Гарри Поттера, горящего гневом, печалью и болью, заставил его шагнуть вперед. Заставил протянуть руку. Заставил вытереть слезы с лица Гарри – и Мерлин, он еще никогда не видел, чтобы его глаза так сияли, даже на кладбище, или бальном зале, или библиотеке – и выдохнуть извинения. Как будто ему было не все равно. Как будто он испытывал сострадание. Как будто он хотел забрать всю эту боль и все исправить. Неприятное откровение, которое пришло не сразу. Нечто, что он не смог бы по-настоящему заметить, когда Гарри стоял прямо перед ним. Не с той болью, исходящей от Гарри, открытой и ноющей, как свежая рана, затапливающей их связь. Не тогда, когда Волдеморт был слишком занят борьбой между жаждой сделать, сказать что-нибудь, чтобы все исправить, и подлой, но такой знакомой жаждой чужой боли. Возможно, думает он, того самого человека, что осмелился запереть Гарри Поттера в чулане под лестницей. Чувство вины – не то, к чему Волдеморт привык. И это не совсем вина, не сейчас, не когда Гарри наконец отстранился от него, чтобы вытереть глаза изгибом запястья, но что-то очень похожее. Жгучая, кипящая потребность сделать что-нибудь. Исправить ошибку, которую не следовало совершать. – Как их зовут? – спросил он. Гарри посмотрел на него – зеленые глаза полны влаги, ресницы слиплись – и издал смешок, такой отрывистый и резкий, что можно резать стекло. Его улыбка была горькой, печальной и измученной, и Волдеморт решил, что обязательно найдет способ загладить свою вину. Например, повесив магглов на улице. Но Гарри покачал головой, прищелкнул языком и сказал: – Полагаю, на сегодня я выполнил свою норму по секретам, Том. Спроси меня снова завтра. Сидя в кабинете, пока завтрашний день грозит затопить светом горизонт, Волдеморт знает, что обязательно спросит снова. Однако его сдерживает ощущение, что, возможно, ему не следует этого делать. В первый раз – в самый первый раз в его жизни – Волдеморт задается вопросом, должен ли он делать что-то, основываясь на желаниях и потребностях другого человека. Основываясь на желаниях и потребностях Гарри Поттера. Какое же безумие. – Хозяин, – шипит Нагини, взбираясь на кресло и заставляя его впервые за вечер оторвать взгляд от огня к ее зеленой чешуе. – Ты снова пахнешь тем мальчиком. – Неужели? – спрашивает он, проводя бледной рукой по ее голове. – Как прошла охота, моя дорогая? – Плодотворно, – говорит Нагини, свободно обвиваясь вокруг его руки. – Кролики плодятся. Волдеморт фыркает. – Тебе очень нравится, когда они быстрые. Нагини шипит, долго и бессловесно, звук удовольствия, хорошо знакомый Волдеморту. – Чем сложнее вызов, тем больше удовольствия, хозяин. Хмыкнув, Волдеморт кивает. – Да, моя дорогая, полагаю, так и есть. Волдеморт гладит мягкое место у нее за головой, и Нагини затихает, лениво водя языком. Ощупывая воздух, впитывая его эмоции. Волдеморт позволяет ей. – Ты сегодня снова увидишься с мальчиком, хозяин? – в конце концов спрашивает она. Волдеморт делает медленный вдох. – Да. – Ты должен когда-нибудь познакомить меня с ним,– требует она, просто и бесцеремонно, как и все рептилии; без всякого представления о возможных последствиях. Он задумывается, что сделал бы Гарри, встретившись с его последним крестражем. Попытался ли бы забрать и беречь ее? Позволил ли бы Волдеморт ему? – Да, моя дорогая, возможно, я так и сделаю, – говорит он. Он сидит еще некоторое время, пока солнце наконец не восходит над горизонтом, затем аккуратно снимает Нагини с руки. Она недовольно шипит, но быстро скользит прочь, чтобы погреться в луже солнечного света. Подойдя к столу, он берет цепочку с камнем, определяя местоположение Гарри. Волшебная палочка падает в руку, и он уже собирается облачиться в свежий комплект одежды и наложить чары на лицо… но как только она оказывается у него в руке, Волдеморт замирает. Вчера он держал в руке палочку Гарри Поттера, и она была неотличима от его собственной. Они сошлись в дуэли, отличной дуэли, пока их палочки не встретились в золотистом потоке света. Они никогда не смогут сразиться должным образом, по крайней мере, не всерьез. Не до смерти. При мысли о Гарри Поттере, мертвом у его ног, по спине Волдеморта пробегает неприятный озноб. Сжав зубы, он призывает одежду, приглаживает лацканы мантии и затем накладывает чары на лицо. Они привычно зудят на коже, когда Волдеморт поворачивается на каблуках и аппарирует. Ранним утром улицы магического района Каира практически пусты. Лишь несколько ведьм, спешащих на работу; солнце здесь немного выше, чем в Литтл-Хэнглтоне. Магазины готовятся к открытию: волшебники вешают вывески на окна, выкатывают тележки с безделушками и всякой утварью, в надежде привлечь проходящих мимо покупателей. Так похоже на Косой переулок. Волдеморт не задерживается надолго. Он направляется от точки аппарации туда, где, согласно камню, находится Гарри – в кафе неподалеку от квартиры, в которой тот остановился. Довольно самобытное заведение – разномастные стулья и столы, подержанные фарфоровые чашки на потрескавшихся блюдцах, и когда официантка выходит из двери и оставляет тарелку на столе, за которым сидит Гарри, изнутри доносятся тихие звуки, напоминающие гитару. Гарри сидит за столиком, освещенный восходящим солнцем, и натянуто улыбается официантке, которая тут же уходит, оставляя его наедине с завтраком. Он пьет чай маленькими глотками, волосы растрепаны, глаза усталые. Примостившись на спинке стула, сидит полярная сова и покусывает спутанные пряди у его уха. Гарри тихо смеется и ставит чашку на стол, прежде чем предложить ей кусочек бекона с тарелки. В другой руке зажато письмо, его глаза не отрываются от него ни на секунду, даже когда он тянется, чтобы погладить сову по голове. Он выглядит довольным. Возможно, немного рассеянным. Будто, как и Волдеморт, плохо спал прошлой ночью – хотя Волдеморт не слишком нуждается во сне, в то время как Гарри выглядит так, будто ему это необходимо. Волдеморт замечает, что на нем те же штаны, что и вчера, но футболка нежно-голубая. Красная шла ему больше. На его шее висит медальон Слизерина. На безымянном пальце правой руки кольцо Гонтов. На бедре мешочек из ишачьей кожи. На мгновение Волдеморту не хочется вмешиваться. Ему любопытно, от чего может отвлекаться Гарри, если то, в чем он признался много ночей назад, было правдой, и крестражи Волдеморта действительно помогают ему держать свой разум подальше от… разных вещей. Сова Гарри замечает его прежде, чем он успевает развить мысль. Она клекочет и распушает перья, и Гарри отрывает взгляд от письма, зеленые глаза находят Волдеморта, как ключ находит замок, – споро, легко, уверенно. Когда Волдеморт делает шаг вперед, Гарри откладывает письмо в сторону и садится прямее, хотя и не перестает поглаживать сову по голове. – Доброе утро, Том, – говорит Гарри. – Чаю? Опустившись на стул напротив него, Волдеморт понимает, что, вопреки желанию, рад предложению. – Я предпочел бы кофе. – Серьезно? – Гарри слегка морщит нос. – Никогда бы не подумал, что тебе нравится кофе. – Когда я занимался здесь исследованиями, я практически жил на нем, – говорит Волдеморт. Гарри хмыкает, его взгляд скользит по плечам Волдеморта, а затем возвращается к его лицу. – Да, пожалуй, могу себе это представить. Когда Гарри с вежливой улыбкой подзывает другого официанта, Волдеморт не может не поддаться искушению задержаться взглядом на блеске кольца на руке Гарри. Встрепенувшись, сова чуть расправляет крылья. Коротко ухнув, чтобы привлечь внимание Волдеморта, она пушит перья, опасно раздуваясь. – Хедвиг, – упрекает Гарри, поглаживая пух у нее на груди. – Прекрати сейчас же. Он не причинит мне вреда. Волдеморт откашливается, стараясь не слишком обижаться на то, что ему угрожает птица. – Твой фамильяр? – спрашивает он. – Да, – говорит Гарри, нежно улыбаясь, когда сова снова тянет его за волосы, и пожимает плечами на поднятую бровь Волдеморта. – Она убеждала меня постричься. Она весьма категорична в этом вопросе. – Не у многих фамильяров развивается чувство индивидуальности, – говорит Волдеморт. – К тому же обычно они недостаточно тесно связаны с волшебником, чтобы суметь проявить его. Во всяком случае, в наши дни. Они, как правило, просто домашние животные. – Только не Хедвиг, – Гарри качает головой, и она, кажется, слегка красуется, тыкаясь клювом в щеку Гарри и получая в ответ легкий смешок. – Думаю, она поняла, что я принадлежу ей, как только я увидел ее в Косом переулке. – Интересная точка зрения: верить, что ты принадлежишь ей, а не она тебе. – Она больше, чем просто почтовая сова, – отвечает Гарри, в тоне заметна некая непреклонность, но без резкости. – Она мой компаньон. Мой друг. Мой первый друг, если честно… хотя я никогда бы не признался Рону. Он делает паузу, когда возвращается официантка, две дымящиеся металлические чашки плывут за ней следом. Волдеморт берет одну, позволяя себе на мгновение расслабиться, вдыхая старые, но такие знакомые ароматы кофе, мускатного ореха и гвоздики. Он видит, как Гарри делает то же самое, баюкая чашку в ладонях, будто желая согреться, несмотря на весеннее солнце, все еще висящее в небе. Сделав большой глоток, Гарри хмыкает и ставит чашку на стол. Волдеморт откидывается на спинку, закинув ногу на ногу, странно довольный тем, что Гарри продолжает заполнять тишину. – Может, Хагрид и купил ее мне, но у меня такое чувство, что мы все равно бы оказались вместе, – говорит Гарри. Волдеморт наклоняет голову. – Я думал, ты не веришь в судьбу. Гарри сжимает губы в тонкую линию и смотрит на Волдеморта через стол, зеленые глаза непроницаемы – их связь приглушена, наконец понимает Волдеморт. Осознавать, что все это время Гарри был настороже, несколько беспокоит. – Это не судьба, не совсем, – наконец говорит Гарри. – Скорее… чувство. Инстинктивная необходимость. Звучит надуманно. Жалостная мечта о принадлежности и товариществе. Почти наивная. Но Волдеморт еще раз бросает взгляд на сову, ее золотые глаза, не мигая, смотрят на него. В ней есть некая мудрость, смелость – черты, которые Волдеморт видел только в Гарри, и он может легко представить, как этот фамильяр, не жалея когтей и клюва, сражается за своего волшебника. – У тебя уникальный взгляд на мир, Гарри, впрочем, как и всегда, – говорит Волдеморт, снова переводя взгляд на Гарри и делая глоток кофе. – Ты сказал, что она была твоим первым другом. Большинство волшебников не обзаводятся фамильяром, пока не получат палочку. В одиннадцать. Гарри тяжело вздыхает и откидывается на спинку стула, устало потирая глаза под очками. – Уже началось? – Что? – Игра в двадцать вопросов об ужасном детстве Гарри Поттера, пока ты наконец не будешь удовлетворен. Волдеморт почти улыбается. – Так вот, как мы это называем? – Как я это называю, – бормочет Гарри и снова вздыхает. – Мне следует подготовиться к допросу? На мгновение Волдеморт так и планирует. Выжать, надавить, раскрыть все его секреты. Затем, когда Гарри отнимает руку от лица, еще раз поправив очки, когда Гарри смотрит на него усталыми зелеными глазами, когда Гарри ждет, готовится к тому, что считает неизбежным, Волдеморт решает проявить терпение. – Глупости, – говорит он. – Я еще даже не научил тебя новому заклинанию. Доедай, и пойдем. Гарри моргает. Затем, с долей осторожности, он снова придвигается к столу. Берет вилку с ножом. Режет яичницу и мясо, улыбается про себя и ест. Между ними оседает странное спокойствие. Голоса других посетителей, гомон уличных лавок, обрывки разговоров проносятся мимо них. Праздность; то, что Волдеморт всегда ненавидел. У него нет времени на праздность. Но когда он сидит, потягивая кофе и наблюдая, как Гарри завтракает – постоянно прерываясь, чтобы скормить маленькие кусочки фамильяру, и с легкостью притворяясь, что Волдеморта здесь нет, когда читает письмо, зажатое в руке, – он чувствует себя довольным. Даже лучше – он чувствует, что Гарри доволен. Какую бы преграду тот ни воздвиг между собой, своими эмоциями и Волдемортом, она медленно рушится. Волдеморт говорит себе, что это к лучшему, потому что так Гарри проще читать. Проще разобрать на части, когда придет время. – Держи, – говорит Гарри, пододвигая свою чашку через стол, когда Волдеморт допивает свой кофе. – Слишком крепкий на мой вкус. – Не любишь кофе, Гарри? – спрашивает Волдеморт, но тем не менее принимает чашку. – Некоторые напитки и еда мне не по душе. – Да? Отчего же? Гарри с секунду смотрит на него, лениво вертя нож в руках, но больше не пытается отгородиться от него по связи. – Помфри однажды сказала мне, что я недоедаю. Думаю, это от… непривычки к обильной, тяжелой пище. Они морили его голодом, думает Волдеморт. Помнит, как он говорил об этом вчера. – Но теперь к тебе, похоже, вернулся аппетит, – говорит Волдеморт, но рот, произносящий слова, кажется чужим. – Я, э-э… на самом деле я не бываю голоден. Или… скорее, не осознаю этого, – признается Гарри, слова подобраны с осторожностью и неохотой, но это один из секретов, который Волдеморт уже наполовину знает; Гарри голодал в детстве, и его разум научился игнорировать муки голода, чтобы выжить. – Я просто знаю, что должен есть. А ты… ты вообще ешь? – Иногда, – говорит Волдеморт. – Сейчас мне не нужно много. – Ясно. Гарри все еще смотрит на него, по-видимому, совсем позабыв о еде. Волдеморт едва не дергается под этим пристальным взглядом. – Я тоже не был… привычен к обильной пище, – признается Волдеморт, не понимая, зачем рассказывает об этом Гарри Поттеру, но не в силах остановиться. – Мне часто бывало плохо после Приветственного пира, пока я не усвоил урок. Рот Гарри кривится в подобие улыбки. – Не устоял перед пирожками с говядиной и куриными ножками? Волдеморт обдумывает. Хочет ответить и находит это желание любопытным. – Перед сладостями, – наконец отвечает Волдеморт. Брови Гарри взлетают вверх. – Сладости? Серьезно? Волдеморт не ощетинивается от подозрительного веселья в глазах Гарри и усмешки на его губах. – Мне нравится сладкое. Гарри заливается смехом. Что-то в груди Волдеморта трепещет при этом звуке. – Я запомню это на случай, если мы снова будем обговаривать условия сделки. Темный Лорд любит сладкое, – говорит Гарри, улыбаясь и откусывая очередной кусочек яичницы, а затем указывает вилкой на Волдеморта. – Ты очень странный человек, Том Риддл. Волдеморт даже глазом не моргнул, когда Гарри назвал его именем, данным при рождении. Это не задевает его так, как раньше. – Я могу сказать то же самое о тебе, Гарри Поттер, – говорит он. – А теперь заканчивай. Нам пора в дуэльный зал. *** У Гарри было весьма странное утро. Он очнулся от беспокойного сна в квартире, наполненной шумом – Билл и Флер вернулись ночью из длительного путешествия в Англию и Францию. Флер, уже заметно беременная, но все еще такая же прекрасная, была из-за чего-то взвинчена, но Гарри предпочел не задерживаться и успел уловить только то, что одежда стала мала и лучше растить ребенка в доме на берегу моря. Он быстро и беззастенчиво сбежал, пока Билл пытался сладить с гормонами своей жены и ее взрывным темпераментом вейлы, крикнув им «доброе утро», когда уже выходил за дверь. Флер сразу же улыбнулась и помахала ему на прощание, прежде чем снова наброситься на Билла, но Гарри был более чем счастлив оставить ссорящуюся пару наедине. Он остановился в кафе в квартале от дома, заказал чай и скромный завтрак, и приятно удивился, когда Хедвиг спикировала к нему, чтобы составить компанию, к лапе было привязано письмо. Увидев, что оно от Гермионы, он быстро распечатал его и успел прочитать примерно половину ее длинной тирады о том, что Рон недостаточно серьезно относится к учебе, и как он болезненно побледнел и чуть не упал в обморок перед началом первого экзамена. Гарри был готов рассмеяться, веселье, окрашенное легкой завистью, когда Хедвиг предупредила его о Волдеморте. Гарри ожидал, что тот присядет, возможно, будет вести светскую беседу, пока не сочтет, что проявил достаточно вежливости, или пока его терпение не иссякнет, а затем начнет допрашивать Гарри об именах его маггловских родственников и многом другом, до тех пор пока не удовлетворит свое любопытство. Но он не стал. Вместо этого Волдеморт просто сидел напротив, пил кофе и разговаривал с Гарри, пока тот заканчивал есть и читать письмо. А потом почти признался в том, что он сладкоежка – что имело смысл, судя по изобилию специй, приторному вкусу их kahwa bl bharat и тому, как Волдеморт, казалось, смаковал его, прежде чем перейти к предложенной Гарри чашке, – пока рассказывал, что имел схожие проблемы с едой в детстве. Вспоминая дневник Дамблдора, Гарри легко может сопоставить сиротский приют, нормирование, войну и голод. Когда они входят в дуэльный зал, и Волдеморт сбрасывает мантию, закатывая рукава белоснежной рубашки, Гарри может представить это. Юный Том Риддл, восхищенный огромным количеством еды, лежащей перед ним, объедается до тошноты, боясь, что это был первый и последний раз. В конце концов сам Гарри так и сделал. Отослав Хедвиг немного передохнуть, Гарри не нужно делать ничего, кроме как достать палочку. Он стоит в центре зала, раскачиваясь на цыпочках. Ему не терпится, понимает он, сразиться на дуэли, узнать что-то новое. Заклинание, которого он раньше никогда не видел. Не терпится учиться у Волдеморта. Сразиться с Волдемортом. Странная мысль, особенно учитывая, что он провел большую часть ночи, страшась этой встречи. – Можешь убрать палочку, – говорит Волдеморт, блестящие оксфорды стучат по мраморному полу, когда он пересекает зал. Гарри хмурится. – Мы не будем упражняться в дуэли сегодня? – Не говори так разочарованно, дорогой, – упрекает Волдеморт, останавливаясь в дальнем конце зала у стойки с оружием, и оглядывается через плечо на Гарри. – Мы будем упражняться в дуэли. Просто не на палочках. Не говоря больше ни слова, он берет две шпаги со стойки и поворачивается, протягивая одну Гарри. Тот моргает, приподнимая брови. – Разве твой крестный не учил тебя обращаться со шпагой? – спрашивает Волдеморт, нечто похожее на самодовольство струится по их связи, отпечатывается на его лице. – Он говорил, что это для напыщенных традиционалистских придурков, – говорит Гарри, разглядывая рукоять меча и осторожно придвигаясь ближе, чтобы взять его в руки. – Но он научил меня паре приемов. Ухмылка Волдеморт слегка блекнет, и он вздыхает. – Да, по сути, он не так уж и ошибается в том, что это дань традиции. – Нет? Он ошибся, сказав, что это для напыщенных придурков? – напевает Гарри, ухмыляясь под хмурым взглядом Волдеморта, и отступает на шаг, чтобы взвесить клинок в руке. – Волшебники времен Мерлина сражались бы со шпагой и палочкой в руках. Это умение такое же древнее, как и сама магия, – говорит Волдеморт, и Гарри чувствует слабое покалывание раздражения и досады по их связи. – Ты кланяешься, ты сражаешься до первой крови. Гарри хмыкает и поднимает рапиру, касаясь кончиками пальцев лезвия. – Она затуплена. – Мы же не хотим, чтобы было слишком просто? – говорит Волдеморт, выставляя ногу вперед, одна рука за спиной, другая вытянута – острие клинка направлено точно в сердце Гарри. – Проверим, что ты умеешь? Гарри колеблется. Глаза обводят фигуру Волдеморта, и все, что он видит – это Том Риддл. В отглаженных брюках, белой рубашке, блестящих туфлях. С темной прядью, падающей на лоб, с глазами восхитительно грифельно-серыми, с сильной челюстью и легкой усмешкой. Самодовольного, напыщенного и нетерпеливого. Внезапно он кажется молодым. Молодым, ярким и могущественным. На мгновение Гарри понимает, как кто-то мог слепо следовать за ним. – Нервничаешь, дорогой? – спрашивает Волдеморт, сверкая зубами, немного похожий на волка, готового проглотить Гарри без остатка. Гарри заливается смехом, отступает на пару шагов и поднимает рапиру так же, как поднял бы палочку. – Скажи, Том. Разве чувствуется, что я нервничаю? Серые глаза впиваются в Гарри. Голова слегка наклоняется. – Нет, – говорит Волдеморт, медленно и не сразу; затем: – Но твоя стойка отвратительна. – Хочешь подправить мою стойку? Или хочешь начать дуэль, Том? Вежливо опустив голову, Волдеморт кланяется. – После вас, маленькая заноза. Гарри возвращает жест, склонив голову. Затем, чуть сильнее согнув колени, делает выпад, их клинки целуются со звуком металла, ударяющегося о металл, когда Волдеморт парирует. Волдеморт тут же отвечает мягким ударом, который Гарри с легкостью блокирует. Поначалу они лишь проверяют реакцию друг друга. Подталкивая другого к действию. Подначивая другого атаковать первым. Парируя пробные удары, они медленно приближаются к центру дуэльного зала. Глаза Гарри не отрываются от Волдеморта, глаза Волдеморта не отрываются от Гарри. Ложный выпад наконец заставляет Гарри вложить больше силы в удар. Ложный выпад, в результате которого Волдеморт цепляет Гарри за плечо кончиком затупленного клинка. Ложный выпад, который приводит их в движение. Гарри солгал бы, если бы сказал, что не чувствует себя далеко позади. Сириус, возможно, и научил его орудовать шпагой при необходимости, но это не было его любимым оружием. Сириус всегда предпочитал драться грязно – скорее, ударит исподтишка, чем будет исправно фехтовать. И именно так он учил Гарри. Так что, когда Волдеморт начинает сокращать разрыв, поглощая пространство между ними все более агрессивными выпадами, Гарри остается только парировать, отвечать и отступать, ждать, когда тот откроется. Ждать, блокировать и снова ждать… пока Волдеморт не делает выпад и Гарри не удается увернуться, слепо и демонстративно взмахивая шпагой и посылая следом кулак левой руки; Волдеморт уклоняется от шпаги, но не видит удара. Он соприкасается, твердый и жесткий, с челюстью Волдеморта. Заставляя его отшатнуться, рука обхватывает челюсть, глаза вспыхивают опасно красным. Но Гарри не чувствует страха, хотя уверен, что должен. Вместо него, по спине пробегают мурашки. От того, как рот Волдеморта кривится в усмешке. От того, как он приближается к Гарри с невероятной скоростью, невероятной проворностью, пока Гарри не спотыкается, просто в попытке не отставать, в неудачной попытке… И затем он уже на заднице, шпага катится по мраморному полу, клинок Волдеморта упирается под подбородок. Он задыхается, понимает он. Пот блестит на коже, лицо горячее и красное, голова откинута назад, когда Волдеморт прижимает кончик рапиры к горлу. Приоткрыв губы, тяжело дыша, Гарри смотрит на Волдеморта, торжествующего. – Ты небрежен, – говорит Волдеморт, прищелкнув языком, запрокидывая голову Гарри все выше, и тот сглатывает, когда лезвие клинка вонзается в кожу. – И ты сжульничал, маленькая заноза. – Меня обучал Сириус Блэк, – отвечает Гарри, ухмылка расползается по губам, и Волдеморт сужает глаза. – Ты правда ожидал, что я буду драться честно? – Нет, – говорит Волдеморт и наконец опускает клинок, протягивая Гарри руку. – Не ожидал. Гарри принимает руку, не отрывая взгляда от красных глаз Волдеморта, даже когда снова стоит на ногах. – Тогда откуда столько удивления? – спрашивает Гарри. – Возможно, я был о тебе лучшего мнения. Гарри закатывает глаза. – Традиционное не всегда значит лучшее. Иногда лучше все изменить. Повеселиться. Такой подход помог мне выбраться из трудной ситуации или двух. – Или пяти-шести, – добавляет Волдеморт, сжимая руку Гарри. – У тебя неуемная склонность попадать в неприятности. Со смехом Гарри хочет отстраниться, отступив на шаг. – Ты даже не представляешь, – говорит он. Но хватка Волдеморта останавливает его. Он хмурится, наклоняя левую руку Гарри, пока не покажется тыльная сторона руки. Пока не сможет провести большим пальцем по очертаниям знакомых слов, написанных знакомым почерком. Его брови морщатся, и он подступается ближе, поглощая расстояние, которое Гарри оставил между ними. Гарри знает, на что он смотрит. Знает, что говорят слова. Плечи поднимаются, а рука напрягается в настойчивой хватке Волдеморта. – Что это? – спрашивает он. Я не должен лгать. – Неприятности, – отвечает Гарри, откашливаясь и дергая рукой. Хватка Волдеморта сжимается сильнее. – Это не ответ, – говорит Волдеморт, поджимая губы, глаза все такие же опасно красные. – Это твой почерк. Гарри делает резкий вдох. – Ты еще не научил меня новому заклинанию. Можешь спросить снова, когда выполнишь свою часть уговора. Волдеморт моргает. Один раз, второй. Затем отпускает Гарри. Отступив на несколько шагов, Гарри прикрывает шрамы на левой руке пальцами правой. Кожу покалывает, будто внезапно похолодало. Он скучает – так сильно, что сам себе удивляется, – по зиме; когда он мог прикрыть отметины на руке рукавами свитера. – Это то, чего ты хочешь, Гарри? – наконец спрашивает Волдеморт, в его голосе есть нечто мягкое; нечто, что он слышал только однажды, вчера, когда Волдеморт извинялся за то, что Гарри пришлось пережить; нечто, что заставляет Гарри ощетиниться. – Мы с тобой, раз за разом обмениваемся секретами, пока их не останется? – Я хочу, чтобы ты прекратил спрашивать о вещах, которые не имеешь права знать, – огрызается Гарри. Глаза Волдеморта снова сужаются. – Кто-то сделал это с тобой, я прав, Гарри? Кто это был? Гарри хочется оскалить зубы. Хочется выпустить то, что в нем проснулось, всколыхнулось и почти пенится у рта жаждой вырваться на свободу. – Мерлин, ты как собака с окровавленной костью, – выплевывает Гарри, скрестив руки на груди, пятясь назад. – Ты никогда не задумывался, что, возможно, я просто не хочу играть в «покажи и расскажи» с мегаломаньяком? Волдеморт отбрасывает свой клинок. Тот приземляется с резким лязгом металла о камень. Он делает шаг вперед, прищелкивая языком, и Гарри жалеет, что не ударил его сильнее. – Теперь ты просто пытаешься разозлить меня, – говорит Волдеморт, следуя за Гарри по пятам. – Я уже понял, что ты отнюдь не против делиться со мной информацией о себе… пока речь не идет о людях, причинивших тебе боль. Гарри сжимает челюсть. В висках глухо пульсирует. – Так что я спрошу еще раз: кто сделал это с тобой? Гарри знает – он знает, – что рассказать Волдеморту то, чего он хочет узнать, – единственный выход прекратить этот разговор. Единственный способ закончить его. И все же слова застревают на губах. На кончике языка. В горле. Грозят задушить. Утопить его. Хуже всего, что Волдеморт прав. Что именно об этих секретах, о тех, которые Гарри держит близко к груди, закаленных и запятнанных в остром стыде, Гарри не хочет говорить. От которых он бы сбежал навсегда, если бы был выбор. – Я сам, – наконец говорит Гарри, слова колючие и острые. Волдеморт качает головой. – Ты не можешь лгать мне, Гарри. – Я не лгу… – Хочешь сказать, что ты это сделал? Ты вырезал эти слова на своей руке? По собственной воле? – Волдеморт фыркает – улыбка словно стекло – и подходит все ближе. – Попробуй еще, дорогой. – Какая разница?– Гарри спрашивает, требует; нечто, похожее на панику поднимается в груди, привкус магии на языке, искры на кончиках пальцев. – Какая, черт возьми, разница? Особенно тебе? Что-то встает на место на лице Волдеморта. Что-то твердое. Что-то тихое. Что-то похожее на гнев. Гарри помнит, что уже видел его таким в лесу. Окруженного оборотнями. В окружении Пожирателей Смерти. Он помнит, как спас Волдеморту жизнь. Помнит, как Волдеморт спас его первым. – Потому что ты мой, Гарри Поттер, – говорит Волдеморт, и Гарри помнит и это тоже, помнит яростное безумие, с которым Волдеморт взглянул на Грейбека и заявил, что он выше всех остальных. – Ты был моим, с тех пор как я оставил этот шрам на твоей голове. Ты мой, и нет никого, ни в этом мире, ни в следующем, кому позволено… – Что? – спрашивает Гарри, больше не двигаясь с места, потрясение от вопиющего заявления Волдеморта дает дорогу собственному гневу Гарри. – Ранить меня? Убить? Никому, кроме кого? Тебя? Внезапно Гарри чувствует дерево палочки в ладони. Чувствует магию, жужжащую на кончиках пальцев, умоляющую о свободе. Волдеморт останавливается, поднимает руку. – Гарри. Не надо. Гарри не обращает внимания. – Потому что моя смерть принадлежит тебе? Ты сам это сказал на кладбище много лет назад, когда отгонял своих последователей. Что я твой, и моя смерть тоже твоя. Что ты хочешь увидеть, как свет покинет мои глаза, помнишь? Гарри направляет палочку в грудь Волдеморта. На кончике языка вертится заклинание, горящее в глубине его сознания и, без сомнения, в его глазах. Он не произнесет его. Никогда не произнесет. Но сейчас, он хочет. Он никогда раньше не хотел. Гарри открывает рот, чтобы сказать Волдеморту, куда именно он может засунуть свои… Но Волдеморт обнажает палочку. Но Волдеморт разоружает его. Но Волдеморт шагает вперед, еще одно заклинание почти срывается с его губ, и Гарри движется. Выбивает палочку Волдеморта рукой. Замахивается другой, целясь в ту часть челюсти Волдеморта, до которой не добрался в прошлый раз. Волдеморт откидывает голову и ловит его запястье, и когда Гарри пытается вывернуться, вырваться, Волдеморт обхватывает его за талию и прижимает к себе. Хватает за руки, даже когда Гарри бьет его локтем в живот. Хрипит и подтягивает его ближе, пальцы крепко стискивают пальцы Гарри; спиной к Волдеморту, руки прижаты к груди, дыхание загнанное, прерывистое. – Успокойся, Гарри, – тихо шепчет на ухо Волдеморт, Гарри мечется в его руках, паника и борьба все еще стучат в крови, и Волдеморт просто крепче прижимает его к себе. – Успокойся. – От… отвали от меня!– рычит Гарри, вырываясь, но Волдеморт не двигается. – Отпусти! – Сделай глубокий вдох, Гарри, – говорит Волдеморт тем же проклятым мягким и уговаривающим тоном. – Остановись и сделай глубокий вдох. Почти невольно, Гарри дышит. Один судорожный вздох, затем еще один. И еще, и еще – пока гнев не уходит. Пока он не вытечет без остатка. Пока не останется только стыд и усталость. И в ту же секунду Гарри повисает в безжалостной хватке Волдеморта. Глаза крепко зажмурены. В затылке пульсирует тупая боль. За стыдом и усталостью приходит унижение. Гарри делает еще один короткий резкий вдох. – Я… – Тише, – упрекает Волдеморт. – Не надо, Гарри. Гарри качает головой. – Ты даже не знаешь, что… – Я чувствую твою вину, Гарри. Твой стыд, – говорит Волдеморт, и Гарри чувствует его дыхание над ухом, голова опускается, челка падает на лицо. – Не нужно. – Почему? – Гарри смеется, горько и измученно. – Потому что ты не утруждаешь себя этими чувствами? Волдеморт встряхивает его, как будто это поможет вбить в него немного здравого смысла, и когда он прижимается губами к уху Гарри, его голос резкий и решительный: – Нет. Потому что, когда кто-то ранит нас, Гарри, это не наша вина. Когда кто-то ранит тебя, это не твоя вина. Гарри крепче зажмуривает глаза. – Твои маггловские родственники, тот, кто сделал это с твоей рукой… даже я, – настаивает Волдеморт, его хватка наконец становится слабее, но он не отпускает. – Это не твоя вина, Гарри. Горло сдавливает всхлип. Он проглатывает его, давится им. Он не будет больше плакать перед Волдемортом. На мгновение, долгое мгновение, Гарри может лишь опустить голову и дышать, пока все не закончится. Все это время Волдеморт держится рядом, держит крепко, держит неподвижно. – И еще, Гарри, – в конце концов добавляет Волдеморт, голос полон мягкости с оттенком горячности. – Я уже довольно давно не хочу твоей смерти. Еще один вздох вырывает из груди. Затем Волдеморт отпускает его, но в ту же секунду пальцы обвиваются вокруг гарриных предплечий. Он осторожно тянет, пока Гарри не окажется лицом к нему, и приподнимает его подбородок, чтобы заглянуть в глаза. – Ты понимаешь, Гарри? – спрашивает он. – Да, – выдыхает Гарри. И Гарри верит ему. В его словах нет лжи, нет обмана. Только правда. Удивительная и невероятная. – Хорошо, – говорит Волдеморт, поднимая левую руку Гарри. – А теперь скажи мне, кто это сделал, Гарри. *** – Долорес Амбридж, – говорит Гарри, все еще глядя на него широко раскрытыми глазами, будто не может до конца поверить, кто стоит перед ним. – Она была моим преподавателем Защиты. До того, как я покинул Хогвартс. Чтобы сбежать от тебя, не договаривает он, но Волдеморт все равно понимает. Волдеморт чувствует, как хмурится его лицо, чувствует, как привычный гнев разгорается и ворочается в груди, словно раскаленные угли. Он захватил его – затопил и заставил кровь кипеть, – когда он заметил слова, что оставили шрамы на руке Гарри. Заставил его давить, допрашивать, выпытывать, несмотря на понимание, которого они прежде достигли. Это совсем не то, что слышать, как родственники Гарри морят его голодом, унижают и хранят в чулане, словно какой-то полезный в хозяйстве инструмент. Оно было материальным. Нечто, что он мог увидеть, потрогать и… И он разозлился. Он злился, что кто-то посмел прикоснуться к Гарри. Что кто-то посмел нанести ему непоправимый вред. Посмел навредить ему. Что кто-то посмел повредить то, что принадлежит ему. Но гнев угас, как только Гарри поднял на него палочку. Взглянул с презрением в зеленых глазах, с дрожью в руках и сбитым дыханием. Угас, потух сам собой, когда Волдеморт ощутил всепоглощающее буйство паники, ярости и стыда. Он знал, что смотрит в лицо саморазрушению Гарри. Знал, что если не успокоить его, Гарри взорвется сверхновой и поглотит все вокруг. Волдеморт сотворил нечто похожее, когда был немногим старше Гарри, и чуть не обрушил поместье Риддлов себе на голову. Было легко принять решение шагнуть вперед, остановить, успокоить его. Попытаться избавить от чувства стыда. Говоря, что у него больше нет намерения или желания убивать Гарри, он не до конца понимал, что это правда, пока слова не были произнесены. Но удивление, все еще написанное на лице Гарри – непоколебимая вера в слова Волдеморта – стоило того. – Преподаватель? – спрашивает Волдеморт. – Да, – кивает Гарри, подбородок все еще покоится на сгибе пальцев Волдеморта, губы сжаты в тонкую линию. – Ее назначил министр Фадж, когда я начал говорить, что ты вернулся. Ей не понравились мои слова. Волдеморт медленно, размеренно выдыхает. – Как? – Кровавое перо, – говорит Гарри. – Я был не единственным. Волдеморт проводит большим пальцем по словам: Я не должен лгать. Они неровные. Глубокие. Шрамы, которые может оставить только многократное использование темного предмета. – Магия крови могущественна, Гарри. Я удивлен, что ты вообще способен лгать, – говорит Волдеморт, потому что не может думать, когда растущая пасть гнева раскрывается пропастью в груди. Гарри пожимает плечами. – Я не очень хорош в этом. – Ты очень хорош в обмане, – возражает Волдеморт. – Ты сказал, что был не единственным. И Дамблдор допустил подобное? Другие учителя? Декан факультета? – Министерство угрожало сместить Дамблдора; назначить Амбридж директором. Думаю, другие учителя предприняли бы что-нибудь, если бы их работа не была на кону. В конце концов Гермиона все уладила. Волдеморт моргает, отводя взгляд от слов на коже Гарри, удивление подобно потоку ледяной воды по венам. – Твоя магглорожденная? Студентка? Наконец на лице Гарри появляется слабая улыбка. – Ты разве не видел статью Риты Скитер? Она назвала ее жалкой. Худшей ведьмой столетия. Фадж отстранил ее от должности, оштрафовал и уволил с поста заместителя министра. – Сомневаюсь, что штраф – надлежащее наказание, – кривится Волдеморт. Гарри трагично вздыхает, на лице читается смесь упрека и чего-то невозможно мягкого. – Мы оба знаем, какое наказание ты бы предпочел. – Она это заслужила, – отвечает Волдеморт. – Она имела власть над студентами и злоупотребила ей. Гарри приподнимает бровь. – И ты не стал бы бросать круцио направо и налево? – Нет, я бы… – Волдеморт вздыхает, пальцы обхватывают челюсть Гарри, и тот не пытается вырваться, не сводит глаз с Волдеморта. – Я хоть раз накладывал его на тебя, с начала наших занятий? – Нет, но… – Клятвы не помешали бы мне использовать его, Гарри. Они помешали бы мне держать его слишком долго, – говорит Волдеморт, резко сжимая челюсть Гарри. – Годы назад я хотел стать преподавателем в Хогвартсе. Или ты забыл? Взгляд Гарри мечется по его лицу. Что-то вспыхивает в их связи, что-то похожее на узнавание, и Волдеморт чувствует, как тепло этого знания разливается в груди. – Нет, – признается Гарри, слова как выдох. – Нет, не забыл. Гарри все еще всматривается в его лицо. Все еще ищет что-то во взгляде. Затем растягивает губы в кривой улыбке. – Из тебя бы вышел прекрасный учитель, Том. Признание почти выбивает дыхание из груди. Часть его, крошечный кусочек, который должен быть похоронен, вырван десятилетия назад, отзывается эхом давней тоски. Между бровями Гарри пролегает складка. Он хмурится. Правой рукой обхватывает запястье Волдеморта, сжимает мягко, большим пальцем надавливая на основание ладони, пока пальцы Волдеморта не начинают подергиваться. – Хогвартс стал моим первым домом, – говорит Гарри, подчеркнуто, весомо, понимающе, и в его словах явно пропущено «тоже». – Да, что ж, – Волдеморт откашливается и затем наконец отпускает Гарри, делает пару шагов назад и принимается разглаживать складки на рубашке. – Все могло бы быть совсем по-другому, если бы мне позволили занять эту должность. – Совсем по-другому, – соглашается Гарри. – К примеру, – добавляет Волдеморт, кивая в сторону покрытой шрамами руки Гарри. – Долорес Амбридж никогда бы не получила возможность сотворить такое со студентами. Гарри морщится, потирая тыльную сторону руки. Сжимает пальцы и прячет руку за спину. – Возможно, у меня был бы достойный преподаватель Защиты, за исключением третьего курса, конечно, – говорит Гарри. Волдеморт приподнимает бровь. – У тебя есть достойный преподаватель Защиты. – Это еще предстоит выяснить, – нахально отвечает Гарри. – Официально, ты научил меня только одному заклинанию. Хмыкнув, Волдеморт вытягивает руку и молча призывает палочку. Гарри с трепетом смотрит на нее, затем переводит на Волдеморта взгляд, полный ожидания. Полный рвения. Это будоражит – зеленые глаза, глядящие на него с любопытством. Будоражит… и сбивает с толку. – Давай посмотрим, как это исправить? Усмехаясь, Гарри протягивает руку и призывает палочку. – После вас, лорд Гонт. *** Несколько дней спустя рассвет разгорается над горизонтом, и Гарри сидит в постели. Он не спит, не спал большую часть ночи. По пояс укутанный в простыни – футболка давно скинута из-за растущей летней жары – Гарри хмуро смотрит на развернутую газету. Упершись локтями в колени, он рассеянно играет с медальоном на шее, другая рука все еще сжимает последнее письмо Гермионы; шепот кольца и медальона еле слышен, приглушен, успокоен теплом его кожи. В изножье кровати примостилась Хедвиг и с уханьем распушает перья. Гарри вздыхает. – Не смотри так на меня. Я не знал. Хедвиг снова ухает. – Чего ты от меня хочешь? Послать ему гневное письмо? – спрашивает Гарри, с прищуром глядя на то, как сова перебирает ногами. – Тебе придется его доставить, помнишь? Хедвиг прекращает суетиться. Моргает. Самодовольно кивнув в ее сторону, Гарри спрашивает: – Не думала об этом, так ведь? Когда фамильяр наконец успокаивается, и шквал ее осуждения смолкает, Гарри вздыхает и снова опускает взгляд на газету. «Бывший заместитель министра признается в пособничестве и подстрекательству к побегу Пожирателей Смерти» Проведя рукой по лицу, Гарри вздыхает, снова, еще более тяжко. – Ну и чушь. Откинувшись на спинку кровати, Гарри снова бросает взгляд на письмо Гермионы. В нем уйма подчеркнутых фраз. Много разбрызганных чернил. Он ясно может представить, как взволнованная Гермиона пишет ему это записку между экзаменами. «Гарри Джеймс Поттер, что, во имя Мерлина, происходит? Одно дело, когда это был Петтигрю – несмотря на жестокость, это был блестящий способ выполнить его часть клятвы. Конечно, затем Министерство начало ловить обезумевших беглых Пожирателей Смерти, и это казалось почти естественным. Но то, что творится сейчас? Гарри, скажи мне, что ты не заключал с ним новой сделки, чтобы отомстить Амбридж? И если заключил, то что ты предложил взамен? С нетерпением ожидаю твоего ответа, Гермиона Джин Грейнджер». Гарри кажется немного забавным, что она думает, что в нем достаточно хитрости или изворотливости, чтобы заключить сделку с Волдемортом и посадить в тюрьму женщину, которую он не видел более двух лет, за то, чего она не совершала. А еще Гарри кажется немного забавным то, что она до сих пор подписывается полным именем, когда пишет ему письма. Но самым забавным в конечном счете оказывается то, что он не просил Волдеморта ни о чем. Он просто взял и сделал. И хотя часть Гарри знает, что он должен чувствовать раскаяние от мысли о том, что Волдеморт послал кого-то выследить Амбридж и под империо заставить ее признаться в нераскрытых преступлениях – но нет. Ни малейшего намека на чувство вины. Он задумывается, что это говорит о его совести. Если это вообще о чем-нибудь говорит. Но Волдеморт не пытал ее – он уверен – и не убил. Он посадил ее за решетку, когда ее предыдущие преступления остались безнаказанными. Он добился справедливости, окольным путем, для всех студентов Хогвартса. Он добился справедливости, окольным путем, для Гарри. Под ребрами ощущается что-то теплое. Что-то мягкое, словно лепестки, что раскрываются и пускают корни. Хедвиг, прищурившись, смотрит на него с изножья кровати и снова ухает. Закатив глаза, Гарри откидывает простыни и встает с кровати. – Ой, да тише ты. Порывшись в вещах, Гарри находит чистую футболку и штаны и натягивает их на себя. Прокручивает в голове вчерашнюю газету и письмо Гермионы, задумываясь, что все это может значить – если вообще значит что-нибудь. Он останавливается у маленького зеркала у двери, проводя пальцами по растрепанным волосам; Хедвиг права, это уже выходит из-под контроля. Выйдя в коридор, он чувствует запах чего-то сладкого и свежего, смешанного с ароматом чая и корицы. Он идет дальше, останавливаясь, когда видит Билла за столом с чашкой чая и новым экземпляром Ежедневного Пророка. На первой странице новый заголовок: «Фадж в опале из-за преступлений бывшего заместителя министра». – Доброе утро, Гарри, – говорит Билл, кивая головой. – Видел сегодняшний заголовок? Гарри садится за стол. – К сожалению. – Если честно, мне кажется, это к лучшему, – пожимает плечами Билл, делает глоток чая и протягивает Гарри газету. – Фадж тот еще придурок. Гарри фыркает и не спорит. Добавляя молоко и сахар в чай, он изучает газету. Наблюдает за двигающимся изображением министра Фаджа, который уклоняется от вспышек. Задумывается, должен ли он чувствовать себя виноватым… когда он ничего, совершенно ничего не чувствует. – Ой! ‘арри, как я рада тебя видеть, – Флер лучезарно улыбается ему, выходя из кухни с подносом полным булочек; она целует Билла в макушку и ставит поднос на стол. – П’гошу, угощайся. Билл был так мил, что п’гинес мне целую кучу, когда я сказала, что ‘очу сладкого. Гарри слегка улыбается, когда щеки Билла покрывает румянец. Похоже, они помирились. Или, по крайней мере, Билл старается, как может, чтобы порадовать беременную жену. – Спасибо, Флер. Правда, спасибо, – говорит Гарри и берет булочку, заворачивая ее в салфетку. – Я возьму с собой. – Уже уходишь? – спрашивает Билл. Гарри делает глоток чая. – К сожалению, в последнее время я совсем забросил свои исследования в библиотеке. Нужно наверстать упущенное. Плюс, не хочу наступать никому на пятки. Флер качает головой. – Не надо так. Тебе всегда тут рады, ‘арри. – Ага, что ж. Я думал, что, может, пора начать искать собственное место, – Гарри слегка пожимает плечами, щеки теплеют. – Может, я задержусь здесь, понимаешь? Флер оживляется. – Я могу помочь! В городе столько п’гекрасных мест. Мы могли бы осмот’геть их! Найти то, что подходит тебе больше всего. – Э-э, – Гарри моргает. Билл фыркает. – Полегче, дорогая. Он сказал, что лишь думал об этом. Дай ему время. Закатив глаза, Флер плюхается на стул. – Никакого веселья, – говорит она, подбирая подбородок рукой и бросая хитрый взгляд на Гарри. – Это было бы здо’гово. Возможно, ты мог бы помочь мне в поисках, ‘арри. Билл все в’гемя повто’гяет, что нам не нужно место побольше. Билл вздыхает, запрокидывая голову. – Это намек на то, что тебе пора уходить, Гарри. – Точно, – смеется Гарри, особенно, когда Флер подмигивает ему, а затем нарочито надувает губы в ответ на ласково-раздраженный взгляд Билла. – Увидимся позже. – Хорошего дня, mon chou! – говорит Флер с улыбкой. Она и вправду светится от счастья. Когда Гарри собирает вещи и, извинившись, выходит из-за стола, он видит, как Флер смеется и целует Билла в щеку, пока тот пытается скрыть собственную улыбку за Ежедневным Пророком. Так и должна выглядеть любовь, думает Гарри. Ему тепло и радостно видеть свою семью и друзей такими счастливыми. Ему тепло и радостно, когда он выходит за дверь и спускается на улицу. Тепло и радостно, когда он выходит на дорогу и улыбается про себя, засунув руки в карманы. Тепло и радостно от мысли, что он каким-то странным образом приложил руку к тому, чтобы они все были в безопасности, чтобы они могли быть счастливы. Он захвачен этими мягкими, искрящимися чувствами, когда направляется в библиотеку. Захвачен ими настолько, что не замечает надвигающейся тени, пока та не приближается вплотную. Точно так же, как в первые дни, когда Волдеморт появлялся из ниоткуда и зажимал его в угол, Гарри не ожидал нападения… но к тому времени, как его спина ударяется о кирпичную стену переулка, его палочка уже в руке. Упирается под ребра Волдеморту, пока тот прижимает его к стене, закрывая рот Гарри рукой – глаза горят красным, волосы растрепаны, мантия перекосилась. Широко раскрыв глаза, Гарри смотрит на него. Он никогда раньше не видел его таким – не с этой идеальной маской на лице. Гарри дергается, пытаясь освободиться, но Волдеморт тут же шипит ему: «тише», все еще зажимая рот рукой, а другой – вытаскивая палочку. Брови Гарри взлетают вверх, проклятие уже горит на кончиках пальцев… Но Волдеморт лишь накладывает на них какие-то чары, скрывая от посторонних глаз и заглушая их голоса. Гарри хмурит брови. – Какохх… Рот Волдеморта сжимается в тонкую линию. – Разве я не сказал тебе молчать? Гарри сердито смотрит на него. Он скрещивает руки в небольшом пространстве между их телами и посылает свое раздражение, замешательство, любопытство Волдеморту с деликатностью удара квоффлом по голове. Волдеморт морщится. – Прекрати. Я почти закончил. С чем? Хочет спросить Гарри. Последнее заклинание обволакивает их – что-то на парселтанге, что звучит ужасно похоже на «скрытое», – и затем Волдеморт убирает палочку и обращает красные глаза на Гарри. Гарри ждет. – Рита Скитер, – шипит Волдеморт. Брови Гарри взлетают вверх. – Я знаю, что у тебя есть какая-то власть над ней, – добавляет Волдеморт. – Зачем ты приказал ей следить за мной? Все еще зажимая рот рукой, Волдеморт пристально смотрит на него. Гарри ждет секунду. Затем молча указывает на руку, заставляющую его молчать, приподнимает брови и закатывает глаза. Раздраженно вздохнув, Волдеморт убирает руку. Но тут же обхватывает его подбородок, пальцы впиваются в челюсть, Гарри морщится. – Ну, маленькая заноза? – шипит Волдеморт. – Что ты скажешь в свое оправдание? Гарри чувствует, как раздражение Волдеморта покалывает нервы. Его собственное раздражение эхом вторит ему, он дергается вперед и, морщась от боли, хватает Волдеморта за запястье. – Понятия не имею, о чем ты говоришь, – говорит Гарри. Волдеморт сжимает челюсть. – Рита Скитер. Гнусная репортерша, если ее вообще можно так назвать. – И что с ней? – Гарри, – говорит Волдеморт, понижая голос до опасного шепота, пальцы сжимаются. – Я знаю, что у тебя есть что-то на нее. И с тех пор, как объявили об аресте Амбридж, она пытается загнать меня в угол, преследует на каждом шагу, чтобы взять интервью. Зачем ты обратил ее внимание на меня? Гарри требуется всего мгновение, чтобы соединить все точки – Рита, арест Амбридж, письмо Гермионы и растрепанный вид Волдеморта, – и он не может удержаться от смеха. Глаза Волдеморта еще больше сужаются, и Гарри чувствует острую боль в голове. Подняв обе руки в знак капитуляции, Гарри изо всех сил борется с распирающим его весельем. – Я ничего не делал. Клянусь. – И твои заверения должны что-то значить для меня? – Разве я когда-нибудь нарушал наши клятвы? Даже неформальные? Волдеморт мгновение сверлит его взглядом и потом вздыхает. – Нет. Он отступает на шаг, отпуская Гарри. Тот вздыхает, потирая челюсть костяшками пальцев, позволяя прохладному черному камню кольца Гонтов облегчить слабую боль. Волдеморт наблюдает, не сводя глаз с крестража, затем снова переводит взгляд на Гарри и складывает руки на груди. – Она действительно раздражает, да? – спрашивает Гарри, закусывая щеку, чтобы удержаться от веселой улыбки. – Как надоедливое насекомое, не находишь? – Да, – отвечает Волдеморт, прищурив глаза, но красный цвет уже начал исчезать из них. – Почему она преследует меня? – Возможно, она думает, что вы интересная, привлекательная новая история, лорд Гонт, – говорит Гарри, проглатывая очередной смешок, когда лицо Волдеморта дергается. – Может, она даже напишет разоблачительную статью о тебе. Ты читал то, что она писала обо мне на четвертом курсе? Она прекрасно умеет обращаться со словами. И ложью. Опустив руки, Волдеморт делает шаг вперед. Он возвышается над Гарри, прижимая его спиной к стене, обхватив голову рукой. Он кипит от сдерживаемого гнева. Уморительно. Завораживающе. Глаза сияют, Гарри улыбается ему. – Правду, Гарри, сейчас же. Прекрати ходить вокруг да около и скажи мне. – Но ты еще ничему меня не научил сегодня, – говорит Гарри. – И это не совсем мой секрет, чтобы рассказывать так запросто. – Гарри… Гарри пожимает плечами. – Может, если ты вежливо попросишь… Рот Волдеморта сжимается. Краем глаза Гарри видит, как дергается рука Волдеморта в поисках палочки. Гарри знает, что, возможно, он давит слишком сильно. Знает, что, возможно, исчерпал и так ограниченные запасы терпения Волдеморта. Но он не может остановиться. Есть нечто удивительное в том, чтобы видеть Волдеморта таким. Разочарованным и раздраженным репортершей, которая отравляла жизнь Гарри на протяжении всего четвертого курса. Немного похоже на возмездие. Опустив голову, Гарри тихо смеется, затем поднимает руку. – Хорошо-хорошо, я… Пальцы касаются его подбородка. Нажимают и запрокидывают голову. Улыбка на лице Волдеморта столь же очаровательна, сколь и смертоносна. – Хочешь, чтобы я сказал «пожалуйста», Гарри? Гарри сглатывает. Жар бросается в голову. Он все же выдавливает из себя очередной смешок. – Нет, – говорит он. – Ты просто будешь должен мне еще одно заклинание. – Какой требовательный маленький лорд, – Волдеморт щелкает языком, наклоняет голову и смотрит; щеки Гарри горят. – Отлично. Я согласен. А теперь скажи мне, кто… – Гермиона. Волдеморт моргает. – Твоя магглорожденная. – Моя подруга, – поправляет Гарри, закатывая глаза, он прислоняется спиной к стене, отбрасывая руку Волдеморта от лица. – Именно она узнала секрет Риты. И надавила на нее, заставив следить за тобой. – Почему? – спрашивает Волдеморт, его голос такой расстроенный, что это даже немного мило; он звучит, как ребенок, что гневно топает ногой в паре секунд от истерики. – Амбридж, – говорит Гарри, наконец отводя взгляд, веселье приутихает, и он складывает руки на груди и пожимает плечами, язык тяжестью лежит во рту. – Она волнуется, что я заключил с тобой еще одну сделку. Она волнуется о том, что ты мог потребовать взамен. – О, – говорит Волдеморт, его голос звучит немного отстраненно, хотя он все еще стоит слишком близко к Гарри. – Но я не требовал ничего взамен. – Нет, – говорит Гарри, хмуря брови и уставившись в землю рядом с ботинками Волдеморта. Он слышит вздох. Чувствует его, когда теплое дыхание ерошит волосы. Волдеморт отодвигается, но Гарри не поднимает глаз, задерживаясь взглядом на блестящей коже ботинок Волдеморта, пока тот не ловит медальон, висящий на шее Гарри. Гарри вздрагивает, резко поднимая голову, но взгляд Волдеморта прикован к медальону, он проводит пальцем по кристальной поверхности. – Я не выношу дураков, Гарри Поттер, – говорит Волдеморт. – И не терплю идиотизма… особенно в ситуациях, когда некомпетентность может иметь катастрофические последствия для будущего волшебного мира. Я сделал то, что сделал, потому что отказываюсь оставлять подобные действия безнаказанными. – Знаю, – выдыхает Гарри и движется, тянется, обхватывает пальцы Волдеморта, лежащие на медальоне, даже не задумываясь. – Спасибо тебе. Бесконечно тянущееся мгновение Волдеморт смотрит на него. Наверное, Гарри должно быть неловко под столь пристальным взглядом. Но нет. – Не за что, – мягко говорит Волдеморт; затем, прищурив глаза, тянет за медальон, цепочка врезается в кожу. – Скажи своей магглорожденной, чтобы она держала Скитер подальше от меня. Гарри фыркает. – Я, конечно, скажу. Но это же Гермиона. – Это должно что-то значить для меня? – Когда-нибудь ты поймешь, – говорит Гарри, он приподнимается на цыпочки и опускает руку Волдеморта, чтобы похлопать его по плечу, затем протискивается к выходу. – Я не шучу, Гарри, – предупреждает Волдеморт, но спокойно идет вслед за Гарри, который проходит через все барьеры приватности, воздвигнутые Волдемортом. – Нужно ли мне напоминать, что это не мой истинный облик? У меня нет времени прятаться от репортеров. Гарри оглядывается на него через плечо. – Как тебе удается поддерживать его? Разве барьеры в Министерстве не разрушают любые маскировочные чары? – Так и есть, – говорит Волдеморт, чрезмерно довольный, судя по самодовольной улыбке на лице, но проходит секунда, и он снова хмуро смотрит на Гарри. – Скажи своей магглорожденной отозвать собаку. Гарри останавливается в начале переулка и откашливается. Он ждет, глядя на Волдеморта, пока тот не сдается, закатывая глаза. – Скажи своей подруге отозвать собаку, – исправляется Волдеморт. Гарри улыбается. – Конечно. Напишу ей, как только вернусь из библиотеки. – Нет, – говорит Волдеморт, снова сжимая челюсть, он шагает вперед и хватает Гарри за запястье, оттаскивая его в сторону. – Ты пойдешь со мной и напишешь ей прямо сейчас. И, как только ты отправишь письмо, я научу тебя накладывать необнаружимые чары гламура. Улыбка Гарри становится шире. – Звучит разумно. Волдеморт колеблется. Останавливается и смотрит на Гарри. – Гриффиндор оказал тебе невероятную медвежью услугу, – говорит Волдеморт, но Гарри чувствует, как веселье искрится по их связи. – Вот уж не знаю, – пожимает плечами Гарри. – Ты бы ожидал от гриффиндорца подобного? – Нет, – говорит Волдеморт, пальцы сжимаются на запястье Гарри. – Тогда это вроде как идеально для меня? – Ты несносен. Гарри снова ловит себя на том, что смеется. – Я несносен? Ты уверен, что хочешь указать пальцем именно в мою сторону? Лицо Волдеморта снова дергается. – Я порядочный человек. – Большей лжи я не слышал, – говорит Гарри, бока болят от рвущегося смеха, но Волдеморт уже тянет его за запястье, и Гарри прикрывает рот рукой, заглушая смешки. – Я не солгал ни разу в жизни. Гарри спотыкается, не в силах сдерживать хохот. Он позволяет ему тянуть и направлять себя, глупо хихикая из-за наглой лжи Волдеморта. И все из-за истовой убежденности в его словах. Он знает, чувствует, что Волдеморту тоже весело. *** – О! Гарри в довольно странном настроении, решает Волдеморт, когда молодой человек смотрит на тыльную сторону своей руки широко раскрытыми глазами. С тех пор как они встретились сегодня, Гарри постоянно излучал слабые волны восторга по их странной связи. Даже когда Волдеморт припер его к стене, угрожая сорваться в любую секунду, под всем его недовольством скрывалось нечто теплое. Только когда Гарри взял его за руку, посмотрел на него и сказал «спасибо», Волдеморт понял, что это было: радость. В нем не было ни стыда. Ни вины. Не так, как с Петтигрю. Только благодарность. Только радость. Как пузырьки на языке после глотка шампанского. Волдеморт хотел загнать это чувство в клетку. Хотел разлить его по бутылкам и оставить себе. – О, просто блестяще, – говорит Гарри, все еще рассматривая тыльную сторону левой руки, лишенную шрамов, проводя пальцами по чистой коже. – Я даже не чувствую их. Великолепно. Да, думает Волдеморт, когда Гарри наконец поднимает глаза, ослепительная улыбка и радость проносятся по их связи, как теплый солнечный свет в ужасно холодный день, да, он хотел бы оставить это чувство себе. – Великолепно? – Волдеморт ловит себя на вопросе. – Магия, – говорит Гарри с рвением, которого Волдеморт никогда не слышал, но сразу узнает – он много раз ощущал подобное, узнавая новое заклинание. – Все, что мы можем с ее помощью сделать. Это великолепно. Как думаешь? – Полагаю, это подходящее описание, – кивает Волдеморт. Гарри хмыкает, все еще водя пальцами по руке. – Получается, твои чары тоже материальные? – Что? – Волосы, например, – говорит Гарри и делает шаг вперед. – И все остальное. Если я не ощущаю свой шрам, значит ли это, что они тоже материальны? Ах, любопытство. Оно так ему к лицу. То, как он хмурит брови, будто пытается что-то разгадать. То, как наклоняет голову. То, как он всегда хочет проверить все новое, чему его научил Волдеморт. – Не хочешь проверить сам? – спрашивает Волдеморт. Гарри хмурится сильнее, но прежде чем он успевает открыть рот, Волдеморт уже протягивает ему обе руки. С шипением контрзаклятия – совершенно ненужного, но он все еще обучает Гарри – чары на его левой руке рассеиваются. Кожа становится бледнее, пальцы длиннее, а ногти больше напоминают когти. Гарри моргает, глядя на раскрытые ладони Волдеморта. Затем протягивает руку. К большому удивлению, сначала он касается бледной руки. Обхватывает тыльную сторону ладони, проводит пальцами по линиям на коже Волдеморта. Кончики пальцев покалывает теплом, когда Гарри ведет пальцами от запястья до конца ладони. – Ты холодный, – бормочет Гарри. – Побочный эффект, – говорит Волдеморт, наблюдая, как Гарри переключается на другую руку, в этот раз зачарованную, и повторяет прошлый ритуал, проводя рукой по ладони, пальцам, венам под кожей. – Того, что я сделал, чтобы стать тем, кто я есть. Гарри хмыкает, снова. – Бессмертным? – Да. Зеленые глаза, блестящие и яркие, поднимаются, встречаясь с ним взглядом. Снова эта складка между бровями, снова этот наклон головы. Он отпускает руку Волдеморта, делает еще один шаг вперед и тянется вверх. Пальцы касаются волос. Отодвигают челку в сторону. Большой палец скользит по лбу. По носу. По щеке. Гарри Поттер ощупывает его лицо с деловитым любопытством. Скромным желанием конкретизировать абстрактное. Почувствовать доказательство заклинания Волдеморта собственными руками. Волдеморт позволяет ему. Он все еще чувствует эти приливы и отливы хорошего настроения Гарри, его ленивое тепло, текущее между ними. От пальцев Гарри, что едва касаются его подбородка, расходится жар, оседающий на его плечах ощущением странного спокойствия. Он чувствует его так явно, так ярко, что почти принимает эти эмоции за свои. Ладони зудят. Пальцы подрагивают. Он хочет… – Блестяще, – говорит Гарри, отступая назад с кривой улыбкой на лице. – Что еще ты можешь с ним сделать? Или оно только для маскировки? Волдеморт моргает и затем откашливается. – Это не магия иллюзий, не совсем. Скорее… искажение реальности. – Искажение реальности? – Как будто скрываешь что-то, создавая на его месте нечто новое. Немного похоже на трансфигурацию, – объясняет Волдеморт. – Но гораздо менее опасное. – Трансфигурация опасна? – Может быть опасна, – кивает Волдеморт. – Если постоянно изменять какой-то предмет, может случиться так, что ты не сможешь вернуть ему первоначальный облик. С этим же заклинанием тебе требуется лишь сила, способность концентрировать эту силу и четкое представление о том, что ты хочешь скрыть. Оно может скрыть от обнаружения целые города… например, Шангри-Ла. Это одна из разновидностей маскировки. – А что еще ты можешь замаскировать? – спрашивает Гарри. – Все, что угодно, – говорит Волдеморт, доставая палочку. – Хочешь наглядную демонстрацию? – Если ты не против, – говорит Гарри и дергается, когда Волдеморт направляет палочку ему в грудь. – Стой спокойно. – Скажи «пожалуйста», – отвечает Гарри, подозрительный и все такой же дерзкий, не сводя глаз с палочки Волдеморта. Волдеморт позволяет себе усмехнуться. Осторожность Гарри настолько же лестна, как и забавно его остроумие. – Пожалуйста, – говорит Волдеморт, голос сочится насмешкой. Тихо фыркнув, Гарри кивает. Он стоит перед Волдемортом, руки вытянуты по бокам, и ждет. Заклинание слетает с палочки так же легко, как и каждый раз по утрам, когда Волдеморт накладывает его на себя. Нити пронизывают воздух и оплетают Гарри, оседая на его одежде и коже. Вяжутся воедино, будто им там самое место. Заклинание слетает с палочки так легко, просто потому что Волдеморт уже знает, как выглядит идеальный отрезок ткани, подходящий под комплекцию Гарри Поттера. Просто потому что он уже давно хотел увидеть Гарри Поттера, одетого как подобает волшебнику его статуса. Мантия – почти точная копия той, что была на Гарри много лет назад, в ночь рождения Волдеморта. Ткань – темный атлас, почти черный, блестящий на свету, словно разлитая нефть. Липнет к его рукам, плечам и груди. Высокий воротник, длинные рукава, подол касается пола. Гарри оглядывает себя, уши розовеют, и он поправляет очки, норовящие соскользнуть с носа. Из-под подола мантии высовывается носок потрепанных кроссовок. В этом есть что-то смутно приятное. Видеть Гарри, одетого должным образом, но все еще в поношенной обуви и с растрепанными волосами. Он должен бы испытывать отвращение, но почему-то находит это сочетание идеальным для Гарри. – Ох, что за чушь, – ворчит Гарри и дергает мантию, сморщив нос. – Не в твоем вкусе? – спрашивает Волдеморт, криво усмехаясь. – Парадные мантии хоть кому-то приходятся по вкусу? – спрашивает Гарри, бросая на Волдеморта раздраженный взгляд поверх очков. – Я едва могу дышать в ней… не говоря уже о том, чтобы двигаться. Волдеморт хмыкает и обходит Гарри по кругу. Посадка, конечно, довольно плотная, но не настолько, чтобы сковывать движения. Гарри дергает за рукава. Оттягивает воротник. Подойдя ближе, Волдеморт прижимает руку к середине спины Гарри, другой хватает за плечо. – Встань прямо. Подбородок вверх, плечи назад. Ты просто привык носить… то, что ты обычно носишь. Гарри выпрямляет спину под наставлениями Волдеморта и поворачивает голову, чтобы взглянуть на него. – Теперь ты издеваешься над моей одеждой? – Да, – говорит Волдеморт. – Ты волшебник с высоким положением. Лорд одного рода и наследник другого. Ты должен одеваться в соответствии со своими титулами. – В парадные мантии? – усмехается Гарри. – Да, если того требует случай, – говорит Волдеморт. – А сегодняшний случай требует? – Что ж, – вздыхает Волдеморт, все еще прижимая руку к спине Гарри, и поворачивает его к центру дуэльного зала. – Ты сам хотел наглядную демонстрацию. С этими словами Волдеморт выпускает магию на волю.