draw me after you (let us run)

Все начинается с красок. Красный цвет штор, переходящий в темно-зеленый и изумрудный. Темный пол, бледнеющий до белого мрамора. Свет тускнеет, золото больше не переливается по комнате; вместо него – более мягкое, серебристое мерцание. Потом музыка. Медленный перезвон, затем постепенное нарастание. Навязчивый ритм. Пульсирующий, ноющий звук скрипки. В ужасе, в благоговении, Гарри видит, как магия Волдеморта порхает в воздухе. Как пустой дуэльный зал внезапно преображается и наполняется парами в самых богатых нарядах, которые только может позволить себе элита волшебного мира; мужчины и женщины кружатся, полностью сотканные из тонкого тумана небытия. Марионетки в масках, следуя повелению нитей, движутся в совершенной синхронности, когда кукловод направляет их в головокружительном танце. Гарри задыхается, и не только из-за туго натянутого атласа на груди. Сила, полный контроль над происходящим, заставляет его отступить на шаг. На мгновение он забыл и чувствует себя ужасно глупо из-за этого… что Волдеморт один из самых могущественных волшебников на земле. Облизнув губы, он широко раскрытыми глазами смотрит на иллюзию, разворачивающуюся перед ним. – Как?.. – Концентрация и сила, – говорит Волдеморт прямо в ухо, и Гарри вздрагивает, когда рука на его спине подталкивает его ближе к танцующим. – И нужное заклинание. – Как долго ты можешь поддерживать иллюзию? – спрашивает Гарри, не стыдясь легкой дрожи в голосе. – Не вечно, – признает Волдеморт. – Но довольно долго. Чем меньше иллюзия, тем легче. Моя ежедневная… маскировка дается намного проще. Тем более что я не создаю что-то из ничего. Гарри фыркает. – Как у тебя получается поддерживать ее так долго и при этом отвлекаться на что-то еще? – Хочешь, я покажу? – спрашивает Волдеморт, протягивая руку. Гарри пристально смотрит на нее. Она ничем не отличается от руки, которую он недавно так долго рассматривал. Когда Гарри поднимает взгляд, лицо Волдеморта выглядит примерно так же. Слишком настоящим, слишком красивым. – Я все еще не умею танцевать, – говорит Гарри. Ухмылка Волдеморта лукавая. Чарующая. – Просто следуй за мной. Да. Да, сейчас Гарри может отчетливо это видеть. Человека, которому люди целиком посвящали свою жизнь. Он осторожно вкладывает руку в протянутую руку Волдеморта. Волдеморт напевает что-то торжествующее, и Гарри должен бы отпрянуть в опаске, но он слишком ошеломлен, чтобы сопротивляться, и покорно позволяет утянуть себя в центр зала. Иллюзии. Волдеморт легко ставит его в нужную позицию. Ладонь посередине спины, рука Гарри поверх его руки, пальцы обхватывают плечо Волдеморта. Другая рука сжимает правую ладонь Гарри, удерживая ее в нужном положении. Одновременно знакомо и незнакомо. Будто рефрен давней ночи. Не верится, что всего полтора года назад Гарри сбежал из поместья Малфоев. Кажется, будто прошла вечность. Целая жизнь. Странно осознавать, как сильно все изменилось. Что спустя столько времени прикосновение Волдеморта не поражает его… нет удивления от новых ощущений, только пугающее узнавание. Его взгляд устремляется вниз, к блестящим туфлям на ногах Волдеморта, и его лицо теплеет. Волдеморт прищелкивает языком. – Смотри вперед, маленькая заноза. – Я наступлю на тебя, – отвечает Гарри. Рука, держащая его ладонь, отпускает. Пальцы обхватывают подбородок, задирая голову. – Доверься мне, я буду вести, и все будет в порядке. Гарри сглатывает. – Это немного слишком, – бормочет Гарри, взгляд мечется между глазами Волдеморта. – Просить довериться тебе. Рот Волдеморта дергается; что-то похожее на веселье, что-то теплое и трепещущее, как биение сердца, гудит по их странной связи. – Это всего лишь танец, Гарри. Не судьба волшебного мира. – Хорошо, – говорит Гарри, хотя все равно чувствует, что это нечто большее. – Это твои ноги. С улыбкой, больше крамольной, чем искренней, Волдеморт снова берет Гарри за руку, прижимает его чуть ближе, надавливая на спину. И затем они движутся. Сначала неуклюже, одеревенело. Шаги Гарри скованные, отрывистые, нетвердые – он движется точно так же, как в поместье Малфоев, когда Волдеморт впервые увлек его в гущу бального зала. Посторонние звуки стихают, все заглушается музыкой, все, кроме учащенного сердцебиения Гарри, напоминая о прошлом. Затем, как и на новогоднем балу, они находят ритм. Поразительно, ужасающе легко войти в ритм, когда Волдеморт направляет его движения – вальс, думает Гарри, хотя и не уверен до конца. Так просто отдаться интуитивным движениям, следовать мягкому толчку и притяжению рук Волдеморта, передвигать ногами в такт, пока его не разворачивают кругом, как какую-то Золушку, ожидающую, когда пробьет полночь. Или когда вернется благоразумие. Он смутно помнит, как слышал эту историю от учителя, когда был совсем маленьким. Совсем маленьким и никому не нужным. Он помнит, как слышал о девушке, покрытой сажей и отринутой собственной семьей, которая одевалась не по статусу и притворялась чем-то большим, чем грязь у нее под ногтями, пепел на одежде, пыль в волосах. Он помнит, как на мгновение ему захотелось, чтобы кто-нибудь, кто угодно, пришел и унес его из чулана в вымышленное «долго и счастливо». Робкая улыбка, немного грустная и задумчивая, появляется на его лице. Танцоры вокруг них на секунду запинаются, словно пропущенная нота, но вскоре продолжают движение, кружась по полу, и он моргает, глядя на Волдеморта. Его глаза, красные и теплые, как подогретое вино, смотрят прямо на него. Брови Волдеморта нахмурены. – О чем задумался, маленькая заноза? – спрашивает Волдеморт. Гарри сдерживает рефлекторный ответ – правдивый – и нацепляет на лицо свою лучшую улыбку. – Ты постоянно называешь меня так. Почему? Глаза Волдеморта сужаются, и Гарри чувствует покалывание в шраме. Он не давит, но Гарри знает, что он хочет. – Ты – вечная заноза в моем боку, – говорит Волдеморт, но в его голосе невозможная нежность, и Гарри только моргает, когда Волдеморт утягивает его в разворот; он не уверен, что вызывает большее головокружение. – В моих планах, в моих ожиданиях. Маленькая заноза. Гарри фыркает, неприлично и явно забавляясь. – Лучше, чем другие прозвища, которые мне давали. – И какие же прозвища тебе давали? – Одни хорошие, другие не очень, – говорит Гарри, вздыхая, в ответ Волдеморт лишь поднимает бровь и ведет его в небольшой поворот. – Мне перечислить в алфавитном или хронологическом порядке, лорд Гонт? Танцоры, кажется, снова запинаются. В настроении Волдеморта поднимается тьма, когда он притягивает Гарри обратно, во взгляде опасность. Гарри не спотыкается, не совсем, но он сжимает плечо Волдеморта, чтобы удержаться на ногах, когда чужая рука давит на спину, они теперь гораздо ближе, когда Волдеморт снова ведет его сквозь музыку. – Можешь перечислять в любом порядке, – говорит Волдеморт, удерживая его взгляд. – Но я хотел бы знать. Гарри почти спрашивает почему, почти требует, почему он должен рассказывать Волдеморту об этом. Но теперь он знает лучше, думает он. Знает, что упрямство только сделает Волдеморта еще более любопытным. Более голодным. – Уверен, ты знаешь некоторые из них: Мальчик-Который-Выжил, Избранный, Золотой мальчик, – Гарри пожимает плечами, но не может сдержаться и морщит нос от отвращения. – Я был Наследником Слизерина на втором курсе. Обманщиком и Чемпионом на четвертом. Лжецом на пятом. Волдеморт хмыкает, пальцы сжимают руку Гарри, рот сводит от напряжения. Тьма, глубокий колодец гнева теперь еще ближе. Гарри видит, как растущий гнев Волдеморта ослабляет концентрацию, которая, по его же словам, необходима для поддержания иллюзии, музыка становится тише и отдаленней, несколько пар в дальних концах комнаты застыли без движения… а остальные подражают движениям Гарри и Волдеморта с секундной задержкой от ритма. – Что еще? – спрашивает Волдеморт. – Я был спасителем. Был следующим Темным Лордом. Шрамоголовым, полукровкой и предателем крови, – признается Гарри, и затем улыбается. – Но я также был приятелем, другом и щенком. Эти мне, скорее, нравятся. Взгляд Волдеморта мечется между его глазами. – Какие тебе нравятся меньше всего? Простой ответ. Очевидный. – Мальчик, – говорит Гарри. – Урод. Больше нет танцоров. Больше нет музыки. Только Волдеморт и Гарри, покачивающиеся в такт пустынному эху затихшей комнаты. Даже мерцающий атлас его мантии снова превращается в брюки и футболку. – А больше всего? – спрашивает Волдеморт, когда они медленно останавливаются, все еще в позе для вальса, даже если их танец давно закончился; даже если часы уже пробили полночь, и чары развеялись. – Гарри. Просто Гарри. Это все, кем я хотел быть, – говорит Гарри. – Не каким-то героем, отправленным в битву с Темным Лордом. Просто… обычным. Просто Гарри. – Просто Гарри, – повторяет Волдеморт, и под зачарованной кожей Волдеморта больше нет неспокойного гнева, но есть что-то новое. Что-то, чему Гарри не может дать названия. – Ну, – Гарри прочищает горло, щеки розовеют, и он не знает почему. – Думаю, я начинаю привязываться к маленькой занозе. Мне нравится вмешиваться в твои планы. Лицо Волдеморта дергается, и он отступает на шаг, снова лукаво усмехаясь. – Кто бы сомневался. У тебя это отлично получается. Поняв намек, Гарри выдергивает руку из хватки Волдеморта и возвращает ему ухмылку. – Конечно, – говорит Гарри. – У меня было много практики. *** Просто Гарри. Бессмысленное желание, думает Волдеморт, шагая рядом с Гарри по улице. Они провели еще несколько часов в дуэльном зале, Волдеморт обучал Гарри тонкостям нового заклинания, наблюдая, как тот практикуется перед зеркалом – меняет прическу, черты лица, цвет одежды. Пройдет немного времени, и Гарри сможет создавать полноценные материальные иллюзии. Совсем немного времени. С силой, которая есть у Гарри, с его быстрым умом и упрямой решимостью заступаться за тех, кто этого заслуживает и не заслуживает... он никогда не будет нормальным. Никогда не будет просто Гарри. Он всегда будет особенным. Волдеморт теперь понимает, почему Гарри так отреагировал, когда Волдеморт предложил обучать его. Когда Волдеморт сказал ему, признал, насколько тот могущественен, и Гарри изо всех сил отрицал очевидное. Он хотел быть обычным. Он отчаянно хочет быть кем угодно – вообще кем угодно – только не уродом. – Мы пришли, – говорит Гарри, когда они подходят к дому, как будто Волдеморт в точности не знает, где находится его квартира. – Я бы пригласил тебя на чай, но не думаю, что хозяева квартиры будут рады. – Нет, – Волдеморт опускает голову. – Я тоже так не думаю. Улыбка Гарри озорная и насмешливая, как будто он подумывает-таки пригласить его, просто чтобы немного посмеяться над грядущим хаосом. Волдеморт задумывается, передалось ли это ему от вычурного, несуразного крестного отца, или это естественная склонность. Неважно. Гарри качает головой и шагает к зданию. – В следующий раз постарайся не набрасываться на меня в переулках, ладно? – спрашивает Гарри. – Просто пришли сову. Он отворачивается, ставя точку в разговоре, но Волдеморт… Волдеморт еще не готов. Он не закончил. Он не удовлетворен. – Гарри, – зовет он, и Гарри останавливается, смотрит на него зелеными глазами из-за нелепых очков. – Как их зовут? Глаза Гарри слегка расширяются. Он делает шаг ближе к дому, дальше от Волдеморта. Волдеморт делает шаг вперед, заполняя пространство между ними. Рот Гарри сжимается в тонкую линию. – Кого зовут? – Ты знаешь, – говорит Волдеморт, голос тихий, взгляд прикован к Гарри. – Назови их имена, Гарри. Долгое время Гарри пристально смотрит на него. Смотрит так, будто хочет разгадать. Будто хочет разобрать его на части, хотя большинство из них уже у него в руках. Затем Гарри проводит языком по губам и вздыхает, поворачивается к нему и скрещивает руки на груди, смотрит прямо в глаза. – Зачем? – спрашивает он. – Чтобы ты выследил их? Пытал за то, что они навредили магическому ребенку? Чем это поможет? – Они исчезнут, – говорит Волдеморт. И этого будет достаточно, думает он. Лицо Гарри кривится в сомнении, и Волдеморт делает еще один шаг, что-то настойчиво звенит в груди, подгоняет вперед. – Они будут… Они будут страдать в наказание, – говорит Волдеморт, отдаленно понимая, что просит разрешения наказать их от имени Гарри. – За то, что сделали. За то, что ты испытал по их вине. – И что они вынесут из своих страданий? Что магия чудовищна? Нет, они уже так думают, – Гарри качает головой, отводит взгляд от Волдеморта и вздыхает, будто он разочарован. – Что я получу, назвав тебе их имена? Еще больше членов моей семьи, мертвых у твоих ног? Волдеморт не понимает, как Гарри может называть их семьей. Не понимает, почему он не видит разумности его предложения. Возможно, Гарри хочет сделать все сам. Хочет, чтобы его семья, люди, которые унижали и издевались над ним, были наказаны его собственной рукой. Волдеморт помнит, какое это избавление, какое освобождение – наконец воздать по заслугам отцу. Смотреть и смотреть в его распахнутые глаза. – Я … я могу привести их тебе, – в спешке предлагает Волдеморт, этот настойчивый звон в груди заставляет его не упускать возможность... какой бы она ни была. – Или привести тебя к ним… Я могу сделать исключение в нашей клятве, и ты сможешь потребовать возмещения… – Возмещения? – спрашивает Гарри, снова поднимая взгляд, брови нахмурены. – Ты хотел сказать отмщения. Ты позволишь мне вернуться в Англию, вернуться домой, чтобы убить единственных родственников, что у меня остались? Волдеморт должен понимать, что это ловушка. Очевидная. Откровенная. Но он не может объяснить это отчаяние. Эту нужду, желание все исправить. Заставить Гарри понять, что его родственники ошибались. Поэтому он делает еще один шаг, берет Гарри за плечи и говорит: – Да. Гарри смотрит на него. С ужасом. С растерянностью. И с чем-то еще, с чем-то теплым. Волдеморт хочет, чтобы он согласился. Жаждет этого. – И если ты… если ты не сможешь сам, то я… – Волдеморт моргает, осознав, что именно он предлагает, уступки, на которые он готов пойти, но он готов… Если это заставит Гарри понять, кто он, кто он на самом деле, несмотря на все сомнения и стыд, то Волдеморт готов предложить многое. – Я сделаю это за тебя. Удивительно. Он никогда бы не предложил такое кому-либо еще. Лицо Гарри смягчается. Перелом в растерянности. Трещина в отрицании. – Том, – вздыхает Гарри, и Волдеморт поражен, это не уступка…. это отказ. – Единственная причина, почему я жил с ними – это ты. И это правда. Нет ничего, что Волдеморт мог бы сказать или предложить, чтобы сделать слова Гарри менее правдивыми. Но он не возьмет на себя всю вину. – Да. Ты оказался у них, потому что я убил твоих родителей. Но Гарри, – выдыхает Волдеморт, невозможно зеленые глаза смотрят прямо на него, и он не хочет, чтобы это прекращалось; он отпускает плечи Гарри и берет его лицо в ладони, не сводит с него глаз. – Я не виноват в том, как они с тобой обращались. Это было только их решение. Ошибка, которую они сами решили совершить. И они должны быть наказаны. Они должны страдать. Укол сожаления. Сладко-горькая печаль, которая не принадлежит Волдеморту. Гарри едва заметно кивает. Молчаливое принятие правды в его словах. Затем Гарри касается запястья Волдеморта. Слабо сжимает его рукой, носящей кольцо Гонтов. – А ты? – приглушенно спрашивает Гарри, взгляд беглый, ищущий. – Какое наказание ты придумаешь для себя? Какие страдания? – Я… я скажу тебе, где найти способ вновь сделать меня целым, – говорит Волдеморт, сначала с неохотой, но затем более уверенно; Гарри широко распахивает глаза. – Если ты назовешь их имена, я скажу тебе точное место, где искать. Гарри моргает и затем смеется. – Здесь точно есть подвох. Волдеморт не скрывает улыбку, тронувшую губы, торжество громом несется по венам. – Ты ожидал, что его не будет? – Нет, – говорит Гарри, осторожно отступая от него, пока не упирается в крыльцо, медленно поднимаясь на первую ступеньку. – Совсем нет. Волдеморт позволяет ему. Он не сомневается, что Гарри знает об этом. – Их имена, Гарри. Мгновение Гарри пристально смотрит на него. Ищет или ждет чего-то. Чего-то, что он никогда не найдет и не дождется. Потому что, если лорд Волдеморт дает слово, он не берет его обратно. – Новая сделка, – наконец говорит Гарри, скрещивая руки на груди, упрямо сжатая челюсть кажется более отчетливой, когда он стоит на лестнице. – Я назову их имена… если ты утвердишь наш законопроект в Визенгамоте. – Что? – моргает Волдеморт. – Ты убедишься, что наш «Закон о защите магических детей» примут в Визенгамоте, – отвечает Гарри еще увереннее. – И тогда я назову тебе их имена. И ты увидишь, как их судят в соответствии с буквой закона. Вот как я хочу их наказать. Волдеморт ошеломлен. Потому что даже теперь, даже со всем, что Волдеморт предлагает ему – возмещение, отмщение, справедливость, как ни назови – Гарри не думает о себе. Он, как всегда, думает о других. – Ты создашь прецедент для всех детей, похожих на меня… похожих на нас, – добавляет Гарри, и Волдеморт хочет… – Ты убедишься, что ни один ребенок больше не пройдет через подобное – ни магглорожденный, ни чистокровный, ни кто-либо другой. И только тогда я назову тебе их имена. И Волдеморт… Волдеморт не собирается отказываться от такой возможности. Он знает, что в противном случае Гарри будет упираться до конца. Знает, что в каком-то смысле ему удастся воплотить отчаянное желание вздернуть этих магглов… Он представит их перед судом общественного мнения, перед миром, который обожает своего упрямого героя и разорвет людей, заставивших Гарри Поттера чувствовать себя никчемным. – Согласен, – говорит он. И Гарри с улыбкой скрепляет их договор. *** Уже третий раз за день Гарри заставляет себя оторвать взгляд от «Книги Мертвых». Он ерзает на месте, стул, который он уже привык считать своим за недели, превратившиеся в месяцы пребывания здесь, протестующе скрипит под ним. Прошли недели, за окном середина июля, и Гарри беспокоится. Он знает почему. Он не хочет много думать о причинах, но он знает. Это все и сразу. Месяцы, проведенные в Египте за исследованиями того, что, возможно, никогда не случится. Осознание того, что его друзья, люди, которых он оставил позади, чтобы уберечь, уже закончили Хогвартс. Осознание того, что он потерял. Но в основном Гарри беспокоится из-за законопроекта – прошли недели с тех пор, как Волдеморт согласился представить его Визенгамоту, и пройдет еще много времени, перед тем как они придут к какому-нибудь решению. Его беспокойство никогда не приводило ни к чему хорошему. Оно приводило к тому, что все остальные зовут неприятностями. Взгляд Гарри снова задерживается на книге, которой он всячески избегал со времени первого визита в тайный кабинет… Если, конечно, не считать трудов о сексуальной магии, от которых кровь приливает к щекам и другим местам так быстро, что кружится голова. Он знает, что не должен прикасаться к книге. Или, скорее, чувствует, что не должен. Потому что каждый раз, когда он смотрит на нее, внутри зарождается столь сильное притяжение, которое с каждым днем все труднее игнорировать. Как и в случае с другими магическими артефактами, Гарри чувствует неприятности, скрытые за искушением. Со вздохом он снова отводит взгляд от книги, бросает рукопись на колени и проводит рукой по лицу. Откинувшись на спинку кресла и не желая больше думать о крестражах, законопроектах или артефактах, взывающих к нему, Гарри подтягивает к себе сумку и роется внутри, пока не находит знакомое зеркало. – Бродяга? – спрашивает Гарри, вглядываясь в туманную дымку своего отражения, проступающего сквозь потолок спальни – без сомнения, где-то на площади Гриммо. – Бродяга, ты там? Долгое время ничего не происходит. Гарри в секунде от того, чтобы сдаться и убрать зеркало, когда ему наконец отвечают. И это не Сириус. – Ремус? На усталом лице Ремуса появляется улыбка. – Привет, щенок. – Прости, я тебя разбудил? – хмурится Гарри. – Вовсе нет, – Ремус качает головой. – Моя усталость – всего лишь закономерный побочный продукт от общения с твоим крестным на протяжении большей части жизни. Гарри хохочет, чувствуя, что ему становится легче. Как раз то, что нужно, думает он. Знакомое лицо. Кто-то, кто отвлечет его от тревожного беспокойства, поселившегося под кожей. – Мой крестный рядом или где-то наводит шороху? – На очередном заседании Визенгамота, я думаю, – говорит Ремус, и когда Гарри вздыхает, тот озадаченно хмурится. – Ты в порядке, Гарри? – В полном. Я… я в полном порядке, Лунатик, правда, – Гарри качает головой. – Просто, э-э… просто накопилось, наверное. – Накопилось? Гарри кивает, снова переводя взгляд на «Книгу Мертвых». Смотрит мгновение, затем резко отворачивается, кожу головы покалывает. – Ага, ну знаешь. Как будто… как будто я должен действовать, но ничего не делаю, – говорит Гарри и снова вздыхает, затем снимает очки и трет лицо. – Думаю, я просто… чувствую себя бесполезным. Ремус тихо вздыхает. – Гарри, ты не бесполезный. – Тогда пассивный, – пожимает плечами Гарри. – Сам подумай, Гермиона и Рон… Гермиона скоро начнет стажировку в Министерстве. Рон все еще не решил помогать ли Фреду и Джорджу в магазине или податься в авроры, но… но он хотя бы что-то делает. С легким кивком Ремус наклоняет голову. – И тебе кажется, что ты должен быть рядом с ними, начинать карьеру, устраиваться в жизни за пределами школы, но вместо… – Вместо этого я здесь, – фыркает Гарри. – Я здесь, пойманный в ловушку миллионом клятв, без формального образования, жду, когда лорд, мать его, Волдеморт представит в Визенгамоте законопроект, который я должен помочь принять, и трачу время на чтение книг, в которых нет ответов, что… Голос срывается. Он сглатывает раз, другой и моргает, глядя в мягкие, терпеливые глаза Ремуса. – На чтение книг, в которых нет ответов, что помогут мне вернуться домой, – заканчивает Гарри, шмыгая носом, глаза печет. – Ох, щенок, – вздыхает Ремус. – Мне так жаль. Гарри смеется, снова потирая глаза, жжение только усиливается. – Ты тут ни при чем. Это я идиот, который поставил себя в такое положение. – Да, ты сам выбрал этот путь, – соглашается Ремус. – Но это все равно несправедливо. Сам факт того, что тебе пришлось выбирать – это уже несправедливо. Гарри смеется, пряча лицо в ладонях. Звучит горько, он и сам слышит. Почти как всхлипы. – Ох, щенок, как бы я хотел помочь тебе, – говорит Ремус. – Хотел бы повернуть время вспять, не дать ничему плохому случиться. Не дать тебе жить в бегах, не жертвовать остатками детства ради безопасности остальных… но я не могу. Гарри ценит это. И знает, что все равно не позволил бы Ремусу вмешаться. Но это хорошее чувство. – Что я могу сделать, так это сказать, что ты не бесполезный, – добавляет Ремус таким твердым, таким непреклонным тоном, что Гарри моргает, глядя в мягкие черты лица. – Ты никогда не был бесполезным. Ты можешь чувствовать себя потерянным, но то, что ты делаешь все еще важно, если ты веришь в это. То, что ты делаешь, то, что ты сделал, уберегло наш мир от кровопролитной войны. И даже сейчас именно твой законопроект обсуждается в Министерстве. Плоды именно твоего тяжкого труда изменяют магический мир к лучшему. Гарри качает головой. – Я почти ничего не сделал… – Ты изменил абсурдный законопроект о переселении магических детей в закон, который защитит детей – всех детей, – и убедил Темного Лорда представлять его за тебя, под псевдонимом или нет, перед самыми могущественными и влиятельными ведьмами и волшебниками нашего мира, – говорит Ремус с ласковым упреком и улыбкой на губах. – Ты должен гордиться собой, щенок. Мы с Сириусом гордимся. Горло сжимается. Гарри не может даже сглотнуть, так сильно щемит в груди, но выражение лица Ремуса непреклонно. Смутно, отдаленно, но Гарри понимает, что все, что он сделал имело значение. Что это что-то изменило. Но совершенно другое дело, когда кто-то другой говорит об этом. Совершенно другое дело слышать, что кто-то гордится им и тем, что он делает. По лицу катится слеза, и он быстро смахивает ее, снова шмыгая носом. Дрожащая улыбка тянет губы, и он видит, как черты Ремуса смягчаются. – Спасибо, Лунатик, – говорит Гарри. – В любое время, Гарри, – говорит Ремус. – В любое время. Между ними воцаряется тишина, тихая и мягкая, Гарри собирается с мыслями. Ремус ждет, как всегда, полный терпения. – А теперь, – говорит Ремус, когда Гарри немного взял себя в руки, – тебе нужен перерыв. Выбирайся из библиотеки и повеселись. – В твоем понимании веселья, – спрашивает Гарри, криво улыбаясь. – Или Бродяги? – Пусть будет немного и того, и другого, – кивает Ремус, его взгляд на мгновение становится отстраненным, но затем обретает уверенность. – Давай. Вернись в квартиру, наешься до отвала и отдохни. Ты заслужил. И дай мне знать, когда доберешься. Лучше свяжись через камин. – Эм, – моргает Гарри, слегка озадаченный и весьма подозрительный. – Хорошо. Тогда… до связи? – Да, – улыбается Ремус. – Тебе пора, Гарри. Скоро увидимся. – Хорошо, – снова говорит Гарри. Когда Ремус исчезает из зеркала, он убирает его в рюкзак. Хмуря брови и качая головой, Гарри небрежным взмахом руки отправляет книги обратно на полки. Он бросает последний взгляд на «Книгу Мертвых»… но любопытство, вызванное странным поведением Ремуса в конце разговора, быстро отвлекает его от зловещего артефакта. Выйдя из кабинета и направляясь в основной зал – голова опущена, пальцы вцепились в лямку рюкзака – Гарри чуть не врезается в кого-то. Испугавшись, он спотыкается и остается на ногах только потому, что кто-то успевает подхватить его. Это Омар, он явно удивлен, но его улыбка ласковая, а руки с теплотой и надежностью сжимают плечи Гарри. Он тут же выпаливает извинения, но Омар только отмахивается. – Все в порядке, Гарри, – говорит Омар, все еще улыбаясь, и Гарри не может оторваться от ямочек на его щеках, они очаровательны, хотя и не совсем… – Прошло довольно много времени. Я теперь почти не вижу тебя. Гарри моргает и затем тушуется. Чувствуя себя полным дураком, сначала столкнувшись с ним, а потом отвлекшись на его улыбку. – Э-э. Ага, – Гарри откашливается, неопределенно взмахивая рукой куда-то себе за спину. – Исследования отнимают очень много времени и… – И ты нашел наш тайный кабинет. Гарри чувствует, как краснеет под понимающим взглядом Омара. – Ну, – Гарри облизывает губы. – Да. – Понимаю, – кивает Омар, оглядываясь через плечо, будто что-то высматривает. – Не часто чужаки находят его. Как тебе удалось? – Кое-кто показал мне. Тот, кто нашел его раньше. Омар, кажется, принимает ответ, еще раз кивая. – А, вот как. Тебе понравилось то, что ты там нашел? Гарри морщит нос, вызывая смех у другого мужчины. – Не… особенно? – говорит Гарри немного стыдливо… в конце концов, он только что признался библиотекарю, что не любит книги. – Там все немного… Ну, темное? – Не все, – говорит Омар, пожимая плечом, темные глаза теплеют, когда он встречается с Гарри взглядом. – Если у тебя есть вопросы о том, что ты там найдешь, ты всегда можешь спросить у меня, Гарри. – О... Да… Э-э. Спасибо, – Гарри потирает затылок, без сомнения, еще больше путая и без того непослушные волосы. – Знаешь, на самом деле, я… там есть книга. Артефакт. Я, э-э. Твой транслитератор переводит иероглифы? Омар издает короткий смешок, придвигаясь на шаг ближе. – Думаю, ты иногда забываешь, Гарри. – Что забываю? – спрашивает Гарри, склонив голову набок. – Где ты находишься, – говорит Омар, вытаскивая транслитератор из кармана и протягивая его. – Я вырос в Каире. Я не британский волшебник, не такой как ты. Я вырос в окружении древней магии своей страны. Мой транслитератор может перевести древнешумерский. И он, безусловно, способен справиться с иероглифами. – О, – Гарри издает смешок и задается вопросом, перестанут ли его щеки когда-нибудь гореть. – Точно, да, конечно. Спасибо. Он протягивает руку и берет транслитератор, неловко улыбаясь. Взгляд Омара на секунду задерживается на кольце на руке Гарри. Омар делает шаг назад, затем засовывает руки в карманы брюк. Будучи библиотекарем, он всегда одет очень опрятно. Гарри вспоминает слова Волдеморта, сказанные несколько недель назад, о том, чтобы одеваться соответствующе своему положению, и думает, что он, наверное, похож на болвана, стоя перед Омаром в потрепанных обносках. – Могу я узнать, что ты хочешь прочесть? – спрашивает Омар. – Э-э, ну… – Гарри вздыхает. – Мне сказали, что ее называют «Книгой Мертвых». Омар поднимает брови. – И почему ты интересуешься этой книгой? Гарри сомневается. Он никому об этом не говорил. Ни Гермионе, ни Рону, ни Сириусу, ни Ремусу… даже Дамблдору. И конечно, он не говорил Волдеморту. Но если, кто и может оказаться надежным источником информации о книге… что ж. – Ну, это прозвучит довольно глупо, но… – Гарри ерзает на месте, думая о книге, черной и покрытой золотом. – У меня такое чувство, будто я должен. Будто она просто… ждет, что я ее открою. Это вообще имеет смысл? Выражение лица Омара смягчается. Во взгляде читается нечто, похожее на понимание. – Конечно, – говорит он. – Эта книга почти такая же древняя, как сама магия. Заклинания в ней были тщательно изучены, и они настолько старинные, что никто больше не знает, как их применять. Но есть один аспект, в котором сходятся все ученые: это книга о жизни и смерти. Гарри хмурится. – Но… я не понимаю. Почему меня… тянет к ней? – Мне… мне неприятно это говорить, Гарри, но даже в Египте знают Мальчика-Который-Выжил, – Омар морщится. – Единственный, кто пережил смертельное проклятие. У тебя на коже печать смерти; ты выжил. Конечно, Книга будет взывать к тебе. О. О, в его взгляде было вовсе не понимание. А жалость. – Верно, – Гарри делает шаг назад, внутренности сжимаются. – Да, я понял. Мне нужно… идти. – Конечно, – говорит Омар, но Гарри уже обходит его, направляясь к выходу, но замирает, когда Омар касается его руки. – И, Гарри? Если ты когда-нибудь снова захочешь пообедать вместе, просто… дай мне знать. Гарри едва не отшатывается – и клянет себя за излишнюю реакцию. Вместо этого, он нацепляет на лицо улыбку. – Я подумаю. Гарри спешит добраться до двери. Спешит вниз по лестнице. Спешит из библиотеки на улицу. Он чувствует себя ужасно глупо, но не знает почему. Чувствует тяжесть в груди, для которой нет никаких причин. Омар – всего лишь библиотекарь, с которым Гарри видится и беседует время от времени. Жалость – не такое уж плохое чувство. Омар почти ничего не знает о нем – о том, кто он есть на самом деле, – и Гарри почти ничего не знает об Омаре, чтобы расстраиваться из-за его реакции. Расстраиваться из-за того, что кто-то – практически незнакомец – знает его историю и поэтому думает, что знает его самого. В конце концов это не в первый раз. Возможно, думает Гарри, именно поэтому он чувствует тяжесть в груди. Он размышляет об этом до самой точки аппарации, вертя между пальцами медальон, висящий на шее. Пока идет по улице до квартиры. Пока поднимается по лестнице, до места, которое временно называет домом. Только зайдя внутрь и бросив рюкзак на диван, он вспоминает странные указания Ремуса. Но теперь, когда он здесь, Гарри чувствует, как напряжение медленно спадает с плеч. Ремус, как всегда, оказался прав. Ему нужен перерыв. Ему нужно повеселиться. Присев перед камином, Гарри бросает немного летучего пороха и смотрит, как тот загорается зеленым пламенем, когда он называет адрес. – Лунатик, – говорит он в тлеющие углы. – Я вернулся. – О, прекрасно, как раз вовремя, – говорит Ремус, усмехаясь ему сквозь пламя, глаза Гарри сужаются. – Что все это значит? – Увидишь, – говорит Ремус. – Отойди. У меня для тебя посылка. – Посылка? – Да-да, – отвечает Ремус с таким энтузиазмом, что Гарри на миг теряется. – А теперь отойди. Вздыхая, Гарри решает, что лучше просто согласиться, и отходит в сторону. – Ладно. Внезапная зеленая вспышка почти ослепляет. Гарри отшатывается, в испуге падая на задницу, кашляет и пытается отмахнуться от сажи, которая валится на него, когда сначала один человек выходит из камина… затем другой… затем другой… затем другой… – Он отошел недостаточно далеко, да, Фред? – Не могу не согласиться, Джордж. Широко раскрыв глаза, Гарри моргает, глядя на Фреда и Джорджа Уизли, одетых в нелепые костюмы еще более нелепых расцветок. – Мальчики, – резкий упрек Гермионы заставляет его губы растянуться в улыбке; она обходит близнецов и опускается на колени рядом с Гарри. – Ты в порядке? – Ага, прости, приятель, – подает голос Рон, ухмыляясь. – Не думал, что ты будешь так близко. Ничего не подгорело? – Нет, – выдыхает Гарри, и улыбается как дурак, потому что Рон помогает ему подняться, Гермиона отряхивает его, а близнецы сияют ему улыбками… – Все прекрасно. Просто блестяще. – Как-то не верится… – начинает Фред. – ...что стоять впритык к камину, – добавляет Джордж. – …когда из него выходит толпа народу, – подмигивает Фред, – такой уж блестящий ход. Надрываясь от смеха, Гарри раскидывает руки и притягивает их всех в объятия. Они охотно обнимают его в ответ – его Уизли, его Гермиона ,– и Гарри улыбается так широко, что щеки болят от натуги. – Спасибо, Лунатик! – выкрикивает Гарри, голос приглушен ядовито-фиолетовым пиджаком Фреда… или Джорджа. Он слышит смех Ремуса. – В любое время, щенок. Повеселись там. – С нами-то? – спрашивают Фред и Джордж в один голос, Гарри хихикает, заслышав обреченный стон Рона, грудь наполняется теплом. – Веселье неизбежно, приятель. *** – Боюсь, для голосования по данному вопросу потребуется дополнительное заседание, лорд Гонт. Благожелательно. Учтиво. Пренебрежительно. Стоя в зале заседаний Визенгамота, Волдеморт кипит от гнева, улыбка липнет к лицу. На трибунах раздается согласный ропот – дряхлые волшебники и древние ведьмы сетуют на время, на нелепый и чудной характер законопроекта, который он представляет на каждом заседании. Политики, думает он, мысленно переходя на рык, хуже детей. – Конечно, – говорит он, вежливо склоняя голову в сторону Дамблдора. – Понимаю, здесь слишком много новой информации, которую необходимо переварить некоторым представителям… более традиционных взглядов. Краем глаза он замечает, как Сириус Блэк прячет ухмылку в кулак. Без сомнений, довольный шпилькой в сторону старейших членов совета. Обычно вид веселящегося Блэка только подливал масло в огонь бушующего гнева. Но сегодня, видеть еще одного человека на своей стороне, не считая тех немногих, кто знает его истинное лицо, – приносит облегчение. Даже если Блэк поддерживает его только потому, что имя его крестника указано рядом с именем Волдеморта. – Да, – отвечает Дамблдор, сверкая глазами и кривя губы, он прекрасно слышал оскорбление, но ничего не сказал. – Тогда сегодняшнее заседание объявляется закрытым. Увидимся в среду. Будто они только этого и ждали, присутствующие начинают покидать места. Волдеморт до боли сжимает челюсть, отворачиваясь от трибун… чтобы не начать кидаться проклятиями направо и налево. Заметив Люциуса, задержавшегося у претенциозно огромных двойных дверей, Волдеморт взмахом руки отсылает его. У него нет никакого желания встречаться с последователями этим вечером, слишком велик шанс сорваться и прибить эту кучку самодовольных придурков. Люциус кивает и уходит, не задавая вопросов, пока Волдеморт собирает бумаги. Он сворачивает их – небрежные каракули Гарри видны на всех первоначальных набросках, – когда слышит нарочитое покашливание. Подняв глаза, он замечает Блэка. Тот выглядит веселым, хотя его нежелание находиться здесь излишне очевидно; руки в карманах брюк, мантия небрежно наброшена на плечи. Для него навсегда останется загадкой, как этот человек смог помочь Гарри скрываться от него на протяжении многих лет. – Чем могу помочь, лорд Блэк? – О, на самом деле, это я могу помочь тебе, – Блэк фыркает, его лицо кривится от отвращения, и он качает головой, будто не поможет поверить в свои слова. – Хотя, по сути, я здесь, чтобы помочь Гарри, – но враг моего врага и прочая чушь. – Этот бессмысленный лепет должен был мне что-то прояснить? – спрашивает Волдеморт, настороженность тенью давит на плечи, он складывает руки за спиной. – Старикашки могут быть довольно упертыми, – говорит Блэк, как будто это все объясняет, но не получив никакой реакции, вздыхает. – Они никогда не станут слушать кого-то с таким молодым лицом. Если тебе не перевалило за сотню, то им совершенно плевать на все, что ты говоришь или предлагаешь. Даже если ты не… эм. Не так молод, как выглядишь. Волдеморт, к сожалению, очень хорошо знает об этом. Даже когда он был молод, одного обаяния было недостаточно, чтобы далеко продвинуться. Одна из многих причин, почему он решил работать за кулисами. Некоторых упертых политиков было довольно сложно переубедить на публике… но если иметь достаточно власти и знать, куда надавить? Как же легко они прогибались. – И что же вы предлагаете, лорд Блэк? – спрашивает Волдеморт, подходя ближе и замечая в прищуренном взгляде проблеск бывалого аврора. – Потому что мы оба понимаем, что о моих излюбленных методах не может быть и речи. Блэк хмыкает, снова качая головой. – Не понимаю, как Гарри может общаться с тобой. Я думал, он унаследовал мое отвращение к светскому пафосу, но он тот еще упрямый засранец. Блэк, конечно же, прав. Удручающе прав. Но Волдеморт, разумеется, не собирается говорить ему об этом. – Ваше предложение, лорд Блэк? – Ну, единственный способ довести дело до конца – либо подмазать кого-то, но, уверен, этим уже занимается твой блондинистый придурок, – пожимает плечами Блэк с широкой, плутоватой ухмылкой. – Либо привлечь на свою сторону кого-то с немалым влиянием. – Тебя? – усмехается Волдеморт. Блэк отрывисто смеется. – Брось. Мы оба знаем, что я проголосую за твой законопроект просто потому, что Гарри вложил в него чертовски много сил. Волдеморт хмурится. Если Блэк говорит не о себе, обладателе голосов сразу двух магических семей – Блэков и Поттеров, то кто… Ох. Ох, Мерлин, нет. – Нет, никогда, – Волдеморт не скрывает презрения на лице. – Я не опущусь до того, чтобы просить о поддержке Альбуса Дамблдора. Блэк приподнимает бровь, совершенно невпечатленный яростной вспышкой Волдеморта. – Даже если это ускорит рассмотрение и принятие законопроекта? Скажем, к концу следующего заседания? Волдеморт чувствует, как что-то давит внутри. Что-то кошмарное и ужасное, похожее на желание. Он хочет, чтобы эта скука наконец закончилась. Хочет заняться другими делами. Хочет узнать их имена. Имена, которых он не узнает, пока законопроект не будет принят, и Гарри не получит доказательств, что его маггловские родственники будут осуждены согласно закону… а не принципам Волдеморта. Должно быть, что-то отразилось на его лице, потому что Сириус Блэк торжествующе вздергивает подбородок. Это выводит Волдеморта из себя, но в то же время вызывает уважение. Если бы Сириус Блэк был его последователем, а не врагом, он, наверное, раздражал бы его чуть меньше. – Где он? – спрашивает Волдеморт. Блэк скалится во все зубы, похожий на безумца, который, по словам Гарри, целый год преследовал его в виде собаки. – Иди за мной. И Волдеморт идет. Они покидают зал заседаний Визенгамота быстро и без помех и так же беспрепятственно пересекают Министерство. Никто не обращает внимания на двух членов Визенгамота, идущих бок о бок – но как бы все изменилось, узнай они, кто такой лорд Гонт или, что мужчина, ведущий его к выходу на улицы Лондона, участник сопротивления против него. Когда они добираются до точки аппарации, Блэк останавливает его. Кладет руку на плечо и протягивает листок бумаги, давая Волдеморту время, чтобы прочесть: «Штаб-квартира Ордена Феникса находится на площади Гриммо 12». Затем он, без единого слова предупреждения, аппарирует их прямо на место. Громкий хлопок возвещает об их появлении. В любой момент кто-то может завернуть за угол свежеубранной гостиной, и разразится первозданный хаос. Пока Волдеморт оглядывается, рассматривая недавно оклеенную обоями стену, где, если он правильно помнит, раньше было семейное древо Блэков, поднимается палочка. Пока Волдеморт упрекает себя, что забыл о фамильном доме Блэков – хотя в этом и заключается суть создания чего-то ненаносимого на карту и помещения его под фиделиус – Сириус Блэк встает перед ним с поднятыми руками. – Прошу, Лунатик, – говорит он ласково и уговаривающе. – Я знаю, о чем ты думаешь… – Знаешь, о чем я думаю? – спрашивает человек, стоящий в арочном проходе, голос грубый и полный упрека, палочка все еще направлена в их сторону; Волдеморт узнает в нем оборотня, одного из многих опекунов Гарри. – Я думаю, что ты вконец рехнулся, Сириус Блэк. Как ты мог привести его сюда? Блэк вскидывает руками. – Да ладно тебе, он все равно ничего не может сделать. Наш сохатик связал его клятвами. Что тут такого ужасного? – Ужасного? – мужчина хмурится, выглядя свирепо, и бросает взгляд на Волдеморта. – Ужас в том, что когда все это развалится… – Если! – вскрикивает Блэк, обиженно прижимая руку к груди, но Волдеморт почти уверен, что это притворство. – Ремус Люпин, как ты смеешь сомневаться в моем крестнике. – Его здесь нет, идиот, прекрати подлизываться. Блэк открывает рот, готовый продолжать бессмысленный спор, но Волдеморт прерывает его: – Если мне позволено вмешаться, – говорит он уверенно и спокойно, будто бы совершенно не заинтересован в их споре – даже если часть него радуется, видя, как его враги ведут себя глупо; даже если часть него в восторге от возможности взглянуть изнутри на людей, которых Гарри так отчаянно защищает. – Полагаю, я здесь, чтобы поговорить с другим гостем, который в настоящее время пребывает в вашем доме. Как только мы побеседуем, я с радостью откланяюсь. Блэк издает какой-то сдавленный звук – вероятно, в очередной раз испытывая отвращение от манеры речи Волдеморта, – Люпин моргает, напрягаясь. – Здесь больше никого нет… – Все хорошо, Ремус, – говорит Дамблдор, заворачивая за угол, скорее всего, специально дождавшись этого момента, чтобы войти. – Думаю, он говорит обо мне. Я прав, Том? Лицо Волдеморта кривится в рефлекторном оскале. Руки чешутся выхватить палочку. – Да, – говорит он сквозь зубы, и Дамблдор кивает, прежде чем положить руку на плечо Люпина. – Возможно, немного чая пойдет всем нам на пользу, – говорит Дамблдор. – Не так ли? Осторожно, с явной неохотой, Люпин опускает палочку. Он смотрит на Волдеморта, затем впивается в Сириуса настолько ледяным взглядом, что тот кажется чуждым на человеческом лице. – Кухня, – говорит он. – Сейчас же. Блэк, по-видимому, полностью готовый к выволочке, заметно поник. Но все же выходит из гостиной вслед за Люпином, оставляя Волдеморта одного напротив Альбуса Дамблдора. Прошло довольно много времени с тех пор, как он был один напротив Альбуса Дамблдора без палочки в руке. – Кажется, ты совсем не удивлен, – наконец говорит Волдеморт и получает доброжелательную улыбку в ответ. – Напротив, – говорит Дамблдор. – Никогда не ожидал, что ты пойдешь на компромисс, Том. – Нет, конечно, нет, – усмехается Волдеморт. – Все, чего ты когда-либо ожидал от меня – это темноты и жестокости. Надеюсь, что до сих пор успешно оправдывал твои ожидания. Улыбка исчезает с лица Дамблдора. – Том… – Я здесь, чтобы обсудить возможность получить твою поддержку «Закона о защите магических детей». – Волдеморт обрывает его, едва сдерживая гнев. – А не мое отрочество. Тяжелый вздох срывается с губ его старого профессора, но он кивает головой. – Полагаю, ты здесь, чтобы убедить меня в важности раздела о маггловских родителях и опекунах. – Да, – говорит Волдеморт. – Тогда, боюсь, мне придется отказать. Кровь начинает закипать. – Почему? – Как бы я не ценил то, что может сделать этот законопроект, мы не можем держать совет над магглами, Том, – говорит Дамблдор, выходя из дверного проема и направляясь к одному из кресел у камина. – Даже если мы обнаружим доказательства жестокого обращения, то не сможем приговорить их к сроку в Азкабане, как ты того хочешь. Руки сжимаются в кулаки. – Почему нет? – У нас нет полномочий в мире магглов, – объясняет Дамблдор терпеливо и покровительственно. – Ты сам знаешь. Хотя у нас есть связи в их правительстве, мы не можем заключить их в тюрьму без уведомления… – Не смей говорить со мной свысока, Альбус, – огрызается Волдеморт. – Речь не о том, чтобы спрашивать у них разрешения. Они причиняют вред нашим людям; мы должны иметь возможность добиться правосудия для их людей. Дамблдор внезапно кажется очень старым. – Я думал, что, возможно, Гарри немного умерит твою ненависть к магглам. Видимо, я ошибался. Волдеморту хочется оскалить зубы. Хочется взять испускаемое Дамблдором разочарование, скомкать и засунуть старику прямо в глотку. – Я говорю не о магглах, – шипит Волдеморт, обходя кресло, стоящее напротив Дамблдора, руки упираются в спинку, пальцы впиваются в мягкий материал. – Я говорю о жестоком обращении. О людях, которые избивают, пренебрегают и травят магических детей – наше будущее – просто потому, что могут. Просто потому, что это сойдет им с рук. Чистокровные, полукровки, магглы – они все виновны. Потому что никто не потрудился их остановить. Дамблдор молча смотрит на него поверх нелепых очков-половинок. Голубые глаза, в которых многие видели доброту и мудрость, а Волдеморт лишь подозрительность и расчет, слегка тускнеют, когда Дамблдор наконец отводит взгляд. – Я понимаю, чего ты пытаешь добиться, Том, и я действительно ценю это, – говорит Дамблдор. – Но факт остается фактом: у нас нет власти или полномочий в мире магглов. Мы не можем сажать их в тюрьму. Верхняя губа Волдеморт подрагивает от отвращения. – Тогда, что мы можем? – Возможно, штраф. И конечно, изъять ребенка… – Этого мало, – настаивает Волдеморт, решительно качая головой. – Наказание должно соответствовать преступлению. Дамблдор моргает. – Око за око, Том? И к чему бы это привело, кроме раскрытия нашей магии миру, который ты так отчаянно ненавидишь? Видя всю тщетность, видя, чем неизбежно закончится этот разговор, Волдеморт сжимает спинку кресла. До боли стиснув зубы, Волдеморт делает медленный вдох. Он представляет, как возвращается к Гарри с неудачей. Представляет, как обыденно Гарри принимает ее. Представляет, как тот неумело скрывает разочарование, как объясняет их провал, как нечто само собой разумеющееся, нечто заслуженное. Как он убеждает себя, что его обидчики не заслуживают наказания. Как убеждает себя, что не заслуживает справедливости. Одной мысли о стыде и покорном принятии Гарри достаточно, чтобы кровь Волдеморта вскипела. Достаточно, чтобы предать то малое доверие, которое оказал ему Гарри, пусть даже только для того, чтобы доказать свою точку зрения. – Ты хоть знаешь, что они сделали? – вкрадчиво спрашивает Волдеморт, не сводя глаз с Дамблдора. – С твоим драгоценным героем? Знаешь, что сделали эти магглы? Дамблдор бледнеет. Если бы Волдеморт был в состоянии, он бы сполна насладился зрелищем. – О чем ты? – спрашивает Дамблдор, но Волдеморт слышит, как тот дрожит. – Он никогда не рассказывал тебе? – спрашивает Волдеморт, выгибая бровь, хотя он знает – он знает – Гарри не признавался в этом никому, кроме него. – Скажи, Альбус, ему не терпелось уехать из школы на каникулы? Он ни разу не просил остаться в Хогвартсе на лето? Прямо как я когда-то? Наконец-то – наконец-то – старик ломается. Сняв очки, Дамблдор прижимает ладонь ко лбу. Внезапно он кажется невероятно старым. Перед ним больше не благодушный директор. Не мудрый лидер. Не мастер манипуляций. Перед ним просто старик. – Он говорил, что несчастен, – говорит Дамблдор после долгого мгновения тишины. – Он говорил, что они его не любили. Волдеморту хочется насмехаться и глумиться. Вместо этого он ждет. В конце концов Дамблдор снова смотрит на него. – Расскажи мне, – говорит он. – Они морили его голодом, – говорит Волдеморт, и не думая признаваться старому дураку, что не знает подробностей; он знает достаточно. – Они ломали его и ломали жестко, скорее всего, с раннего детства, и упивались собственной безнаказанностью. Дамблдор вздрагивает. Съеживается от необъятного чувства вины, написанного в глубоких морщинах. Но Волдеморт еще не закончил. – Они держали твоего героя, спасителя магического мира, Гарри Поттера, в чулане под лестницей. Дамблдор закрывает глаза. Тяжело оседает в кресле. Волдеморт знает, какие мысли крутятся у него в голове. Как он мог не знать? Дамблдор хрипло спрашивает: – И что ты предлагаешь? Мы все равно не можем бросить их в Азкабан. – Некоторые проклятия, Альбус, не оставляют следов нигде, кроме как в сознании, – тихо и напряженно говорит Волдеморт, зная, что Дамблдор может прочесть ярость в его глазах; зная, что он увидит в них суровую, непреклонную неизбежность; зная, что Волдеморт выбьет покаяние из их маггловских шкур, законно или нет. – Наказание должно соответствовать преступлению. Как Волдеморт и думал, лицо Дамблдора осеняется пониманием. – Невозможно отследить, – добавляет Волдеморт, – маггловскими средствами. Проклятие настолько незаметное, чтобы они не подозревали о нем, пока не станет слишком поздно. Кошмар, сотворенный их руками. Их собственные действия, отраженные на них, но только в подсознании. – Многие сойдут с ума, – возражает Дамблдор, слабо, неуверенно. – Ущерб, на который они сами подписались, причинив вред магическому ребенку, – говорит Волдеморт. Подавшись вперед, Дамблдор ловит его взгляд, кивает. – И как бы ты наложил такое проклятие? – После суда, после приговора, после уплаты штрафа, – Волдеморт не скрывает отвращения к бесполезной идее, – за их преступления. После того, как ребенок будет изъят из опасного места. Они никогда не узнают, что их прокляли. – Предмет? Волдеморт задумывается и затем кивает. – Возможно, прилагаемый к документам, которые необходимо подписать после вынесения обвинительного приговора. Дамблдор медленно вздыхает. – Если эти изменения будут внесены… Я с радостью поддержу законопроект Поттера-Гонта. Триумф разливается по венам. Гремит в голове. – Тогда я откланиваюсь, – кивает Волдеморт как раз в тот момент, когда Сириус Блэк и Ремус Люпин возвращаются с кухни, чайный поднос плывет вслед за ними. – Чтобы обсудить изменения с лордом Поттером. Люпин останавливается в дверях. – Советую навестить Гарри в другой день. – Простите? Даже Блэк хмурится. – О чем ты, Лунатик? – Гарри занят сегодня, – настаивает Люпин, карие глаза отливают опасным золотым блеском. – У него встреча с друзьями. Он заслужил перерыв. – Тем лучше застать его в хорошем настроении, – говорит Волдеморт, палочка падает в руку. Люпин напрягается. – Слушай сюда… – Ремус, – Дамблдор поднимает руку. – Все будет хорошо. Усмехнувшись очевидному разрешению Дамблдора, Волдеморт крепче сжимает палочку, но не произносит ни слова. Взгляд Люпина мечется между ними, лицо кривится, Волдеморт устал ждать. Он уже собирается уходить, собирается аппарировать, переместиться в пространстве к Гарри Поттеру – будь прокляты его друзья, – когда Дамблдор улыбается ему. – Приношу извинения за мои прошлые предположения, Том, – говорит Дамблдор. – Похоже, я ошибался. Гарри и вправду удивительный молодой человек, не так ли? Волдеморт не утруждает себя ответом. Он поворачивается на каблуках и аппарирует прочь, подальше от сбитых с толку Блэка и Люпина, подальше от понимающего голубого взгляда Альбуса Дамблдора.