draw me after you (let us run)

– Ты в хорошем настроении, хозяин. Шипящее замечание Нагини вторит полным любопытства и пыла словам Беллатрисы во время его визита в поместье Малфоев. То, как она смотрела на него сквозь ресницы, румянец на щеках, изящные изгибы грудей, вздымающиеся над глубоким вырезом платья – полностью игнорируя явное равнодушие мужа. Возможно, потому что он знал, что Беллатриса не станет считаться с его ревностью, или потому что он знал, что Волдеморт не обольстится подобными уловками, но в любом случае это не имело значения. Не тогда, когда Волдеморт был слишком занят, наслаждаясь гудением пьянящего удовольствия в глубинах своего сознания. Даже привычная скука от общения с последователями была не такой утомляющей, как обычно. Кто знал, что счастье Гарри – и капля дурмана – произведет такой эффект? Что он сможет игнорировать алчные замыслы Беллатрисы. Что он сможет пройти мимо широко распахнутых от страха глаз Драко Малфоя; дрожащий, так похожий на своего отца. Что он сможет не обращать внимания на возмущенные выкрики его наиболее ярых сторонников после того, как Люциус сообщил им об изменениях в законопроекте, который его «новый последователь» представил Визенгамоту; хотя и недостаточно, чтобы закрыть глаза на прямое оскорбление его альтер эго, когда старшему Нотту пришло в голову сделать подобную глупость. Но даже тогда его круцио вышло слишком легким. Хотя этого хватило, чтобы поумерить пыл любых несогласных, особенно после того, как он ясно дал понять – чем бы ни занимался лорд Гонт, он следовал указаниям Волдеморта. – Да, – шипит в ответ Волдеморт, пока Нагини, свернувшись кольцами у камина напротив изножья кровати, наблюдает, как он снимает мантию. – Все идет гладко. Успех неизбежен. Нагини высовывает язык, пробуя воздух. – И ты виделся с мальчиком. Волдеморт не колеблется – хотя его движения замирают в преднамеренной паузе – и кивает, взмахом руки отправляя оставшуюся часть выходного костюма в корзину для белья. – И я виделся с мальчиком. Ему кажется, что если бы Нагини могла, она бы замурлыкала от удовольствия. – Когда ты приведешь его ко мне, хозяин? Странная мысль. Мысль о том, что его фамильяр, его крестраж, хочет встретиться с человеком, который доставил его хозяину столько неприятностей. Как и мысль о том, что он не будет против. На самом деле было бы интересно посмотреть, как они поведут себя друг с другом. – Скоро, – говорит он, особо не задумываясь о последствиях возможной встречи, и забирается в постель. Он не планирует спать – в последнее время это совсем ни к чему, ведь единственная причина видеть сны теперь так близко, – но закрыв глаза, понимает, что проваливается в чужое сознание. Он теряется, поглощенный бурным потоком мыслей, воспоминаний, сонных фантазий, пока не осознает, что произошло. Пока не узнает разум, затягивающий его в себя. И тогда он оказывается в комнате. Она кажется знакомой, как может казаться знакомым место, которое он видел всего раз или два. Высокие потолки, знакомая каменная кладка, плохо сочетающиеся столы, стулья и диваны. На стенах нет картин, которые, по его воспоминаниям, должны быть там, зато есть колдографии, которые обычно можно встретить в альбомах. К книжной полке прислонена метла. Рядом порхает снитч. Одни лишь цвета – темно-красный и ярко-золотой – выдали бы его с головой, и это не считая маленького львенка, дремлющего в кресле при слабом свете камина. Волдеморт не слишком удивлен, что ментальная крепость Гарри принимает вид гриффиндорской гостиной. Прошло довольно много времени с тех пор, как у него был беспрепятственный доступ в этот разум. Волдеморт снова испытывает искушение поблагодарить свору гарриных последователей за то, что они распахнули для него двери, напоив Гарри сомнительным зельем. Любопытство – опасная вещь. Его взгляд скользит по дверям, которыми усеяны стены комнаты – все заперты, все не к месту, – пока не останавливается на самой интересной вещи в комнате: Гарри Поттер, свернувшийся в кресле, хрупкий во сне и мягком свете, отбрасываемом пламенем. Он кажется таким маленьким, свернувшись калачиком, втянув голову в шею, и Волдеморт задается вопросом, сворачивается ли он так же, когда лежит в постели. Он цепляется руками за подушку, лежащую на коленях, в полосатой пижаме и свитере, слишком большом для его плеч, очков нигде не видно. Лицо спокойное, расслабленное, а шрам, пересекающий лоб до брови, бледный и едва заметный под растрепанной челкой. Волдеморта, уже не в первый раз, поражает мысль, что это – равный ему. Что этот юноша – маленький, милый и такой нежный во сне – сила, с которой нужно считаться. Волдеморт задумчиво наблюдает за отблесками света на его лице. Как они мерцают на щеках, лбу, носу, губах. Вниз по шее, прослеживая, как синева теней находит пристанище, собираясь у воротника; в ямке под горлом. Как сводящий с ума беспорядок волос тянется, сливается с темнотой черными прядями, а огонь пронизывает их оттенками меди. Прелестно, думает Волдеморт, останавливаясь рядом. Затем наклоняется, кладет руку на спинку кресла и прижимает рот к уху Гарри: – Здравствуй, Гарри. *** Когда Гарри лег спать в тот вечер, он был в окружении семьи. В гостиной квартиры Билла и Флер, на диване, головой на коленях Рона, эйфория сменилась довольной усталостью. Он смеялся, когда Фред и Джордж поэтично вещали об исследованиях, с которыми им помогла Гермиона, в ответ она покраснела, закатила глаза и положила ноги Гарри себе на колени, резкие опровержения срывались с ее языка в сторону озорных близнецов, пока Гарри не погрузился в сон, убаюканный бесконечным теплом. Когда Гарри проснулся, он был один, вокруг не было ничего, кроме голоса в ухе. Вздрогнув от резкого пробуждения, Гарри замахивается единственной вещью, которая оказывается под рукой, и бьет кого-то по лицу ребром кулака и подушкой. Слышится глухой стук. Шипение. Гарри неловко поднимается на ноги, все еще держа подушку перед собой в качестве щита. На полу, рядом с креслом, в котором он проснулся, лежит Волдеморт и пристально смотрит на него. Гарри моргает. – Какого?.. С ворчанием Волдеморт приподнимается на локте, придерживая челюсть другой рукой. – Тебе действительно нравится бить меня по лицу, не так ли, дорогой? Гарри снова моргает. Перед ним довольно редкое зрелище: Волдеморт, бледный, с багровыми глазами, лежащий у его ног. Он может сосчитать все разы по пальцам одной руки. Тем не менее ситуация достаточно нелепа, чтобы Гарри рискнул быстро оглядеться по сторонам. Его брови хмурятся еще сильнее. Это… – Как ты попал сюда? – спрашивает Гарри, опуская подушку, не такой разгневанный, как полагалось бы, а больше раздраженный и немного сбитый с толку. – Я всегда держу двери запертыми. – Я бы мог сказать «магия», – говорит Волдеморт, вздыхая и поднимаясь на ноги, и если бы Гарри был на шесть месяцев моложе, то вид лорда Волдеморта во всей его, окутанной в черное, славе, стоящего посреди гостиной Гриффиндора, в сердце его окллюменционных щитов, был бы для Гарри сущим кошмаром. – Но, полагаю, ты бы счел такой ответ чрезмерно избыточным и довольно посредственным. Гарри думает, что все это слишком нелепо, чтобы пугаться. Он закатывает глаза и бросает подушку на кресло, скрещивая руки на груди. – Ага, спасибо, и теперь, когда ты закончил быть чрезмерно избыточным и довольно посредственным, может, ответишь на вопрос? – Какой же ты несносный, – вздыхает Волдеморт, как будто Гарри оскорбил его, и разглаживает мантию. – Вот я здесь, вежливо разговариваю с тобой, несмотря на вопиющую возможность, которую мне предоставили твои друзья, напоив тебя зельем, изменяющим сознание, а ты нападаешь и обвиняешь меня? Гарри фыркает, грубо и недоверчиво, рассматривая стоящего перед ним человека со смешливым подозрением. – Правда, дорогой, – добавляет Волдеморт с упреком, и это было бы даже забавно, все эти поддразнивания, если бы только они так сильно не сбивали с толку. – Я был удивлен так же, как и ты, оказавшись здесь. – Так ты просто… свалился мне в голову? – говорит Гарри, шутливо, с сомнением. – Споткнулся и упал прямо сюда? – Что-то в этом роде. Гарри делает вдох, медленный и глубокий. – Тогда, я уверен, у тебя не возникнет никаких проблем с поиском выхода. Глаза Волдеморта сужаются. – Конечно. Похоже, я злоупотребил твоим радушным гостеприимством. – Злоупотребил – явное преуменьшение, – Гарри хмурится, сильнее скрещивая руки на груди. – В первую очередь, тебе никогда не были здесь рады. Волдеморт вздергивает подбородок. Сверлит Гарри жутким взглядом – красным и как всегда непреклонным. Затем щелкает языком и отводит взгляд, устремив его на одну из множества запертых дверей, что выстроились вдоль стен разума Гарри. – Тогда, полагаю, я просто найду дорогу через одну из них, – говорит Волдеморт, даже не утруждаясь притвориться равнодушным, и один из громоздких висячих замков на старой деревянной двери, которая ведет к воспоминанию о походе с Сириусом, зловеще дребезжит. – Мне бы очень не хотелось задерживаться в месте, где мне не рады. Гарри понимает, что впервые с момента прибытия Волдеморта, он боится, боится, что его самые сокровенные мысли могут быть раскрыты. Вытащены на свет. Выкопаны наружу. Гарри морщится. – Не надо, – предупреждает он. – Не та дверь? – спрашивает Волдеморт с легкой наивностью в голосе и продвигается глубже в гостиную, замок на другой двери жалобно дрожит – красная дверь, позолоченная филигранью из полированного золота, которая хранит воспоминания о его друзьях. – Может, эта? – Том, – начинает Гарри, делая шаг вперед, и затем запинается, когда замок резко дергается. – Не надо. – Ах, ты прав, – Волдеморт кивает, двигаясь дальше, и Гарри пронзает волна ужаса, сотрясая все предметы в комнате, когда Волдеморта останавливается перед невзрачно выглядящей дверью. – Похоже, я нашел нужную. Гарри бежит. Он в мгновение ока оказывается на другом конце комнаты. Он вцепляется в мантию на спине Волдеморта, резко дергает, дыхание со свистом вырывается сквозь стиснутые зубы. Белая дверь неистово сотрясается, чуть не срываясь с петель, когда Волдеморт проводит пальцами по дереву. Замок скрипит. Гарри задыхается от пульсирующей боли в голове. Внутри черепа будто разгорелся пожар. – Волдеморт, пожалуйста, – хрипит Гарри, зажмурив глаза, пальцы сжаты в кулак на мантии Волдеморта. – Не надо. Не надо. Волдеморт замирает. Кажется, даже не дышит. – Что за этой дверью, Гарри? – спрашивает Волдеморт, притворство и раздражение исчезли, голос тихий. Спокойный. Уговаривающий. Гарри снова тянет Волдеморта за мантию. Он облизывает губы, глаза все еще крепко зажмурены. – Ничего хорошего, – признается Гарри. Он тянется. Момент. Затишье. Тишина, которая приносит столько же облегчения, сколько дурного предчувствия, которая сдавливает пространство между ними, как воздушный шар – раздувающийся, и раздувающийся, и раздувающийся… Волдеморт поворачивается. Пузырь лопается. Плечи Гарри поднимаются к ушам, глаза судорожно распахиваются; дрожь; раненое животное, испуганное резким звуком. – Неужели твои кошмары скрываются за этой дверью, Гарри? – спрашивает Волдеморт, голос все еще тихий, он ловит его запястье, уговаривая Гарри разжать хватку, пальцы поразительно белые на фоне шерстяного свитера. – Или просто воспоминания о них? У Гарри перехватывает дыхание. Взгляд устремляется вверх; красные глаза встречаются с широко распахнутыми зелеными. Волдеморт издает тихий звук. Нечто похожее на гудение, будто из глубины горла. Он наклоняет голову, пальцы невесомо касаются челюсти Гарри. Он крепче сжимает руку Гарри. – Ты поступил мудро, прикрыв глаза, – говорит Волдеморт, проводя большим пальцем по виску Гарри, где обычно покоятся дужки очков. – Они выдают слишком многое, дорогой. В груди что-то дрожит. Книги раскачиваются на полках. – От каких воспоминаний ты бежишь? – спрашивает Волдеморт, его голос – гипнотическая колыбельная, тщательно выстроенная гармония сострадания, любопытство, скрытое за чем-то, что не совсем ложь. – Какие монстры подстерегают тебя в потаенных уголках разума? Они все носят мое лицо, Гарри? Гарри вздрагивает. Уязвленный или, возможно, попросту шокированный. Его взгляд скользит к белой двери за плечом Волдеморта. Волдеморт не позволяет. Он хватает Гарри за подбородок, в прикосновении упрек и утешение, и снова поднимает его лицо. Заставляет смотреть в глаза, когда он отвечает. – Нет, – шепчет он, а затем вздыхает, распознав неизбежность, будто вшитую в радужку его глаз; собака с костью, и это всегда гаррина кость. – У тебя другая дверь. Рот Волдеморт дергается. – Комната для меня? – Комнаты, – признает Гарри. – Они пугают тебя? – Нет, – говорит Гарри, еще одна волна дрожи сотрясает комнату, когда большой палец Волдеморта скользит по горлу, словно проверяя правдивость его слов. – Ты не пугаешь меня, Том. Волдеморт хмыкает. – Почему нет? – Потому что я понимаю тебя. – И это делает меня не таким пугающим? – Для меня, – Гарри делает вдох, а затем медленно выдыхает, отступая назад, отстраняясь от прикосновения Волдеморта. – Да. Волдеморт смотрит на него. Руки опущены, голова все еще наклонена, глаза прищурены. Гарри знает этот взгляд. Знает, что Волдеморт смотрит на него так, будто он – что-то, что нужно разгадать. Что-то, что нужно разобрать на части. Это тревожит. Это будоражит. – Возможно, поэтому ты такой несносный, – говорит Волдеморт. – Я еще не понял тебя. – Но ты хочешь. Это не вопрос. Гарри знает, что это правда. Иначе, зачем Волдеморт постоянно интересуется прошлым Гарри, его жизнью, его решениями? Волдеморт склоняет голову в подобие кивка. – Да, это жестоко, возможно, верх вселенской жестокости… знать что происходит, но не обращать внимания. Гарри чувствует, как в груди что-то сжимается. – Откуда это? – Стихотворение, – говорит Волдеморт. – Уильяма Стаффорда. Бешеное биение сердца успокаивается. Гарри больше не чувствует, как кровь стучит в ушах. Он знает, что Волдеморт все еще хочет знать, что Гарри прячет за той дверью, но он благодарен, что мужчина выбрал извилистый путь, оставляя ему след из хлебных крошек, в ожидании, что Гарри сам откроет ее… вместо того, чтобы просто ворваться туда. Еще одна оливковая ветвь. Предложение подождать, выждать время, дать Гарри самому принять решение. Горло сжимается от нежного, словно лепесток, осознания. – Я не знал, что ты любишь поэзию, – признается Гарри. – Я всегда считал себя знатоком многих дисциплин, – говорит Волдеморт. – Искусство – одно из них. Гарри таращится на него. Волдеморт ухмыляется, остро; возможно, смертельно. – Ты, кажется, удивлен. – Просто это… странно. Сладости, поэзия и бальные танцы, – Гарри качает головой. – Лорд Волдеморт – романтик. – Это расходится с тем, что ты знаешь обо мне, – заключает Волдеморт, складывая руки за спиной и выпрямляясь, взгляд прикован к глазам Гарри. – Это меняет твое понимание? Гарри разглядывает его. Позволяет взгляду блуждать – по бледному лицу, лицу чудовища, широким плечам, высокой фигуре и опасности, что всегда таится внутри. Гарри понимает, что улыбается. – Нет, – говорит он. – Это все проясняет. Ты чувствуешь себя сильным во многих областях. Ухмылка Волдеморта становится шире, больше зубов. – По-твоему, я противоречу себе? Ну что же, значит, я противоречу себе. (Я широк, я вмещаю в себе множество разных людей). Гарри фыркает. – Стаффорд? – Уитмен. – Я понятия не имею, кто эти люди, – признается Гарри. – Позорное пятно на твоем образовании, хотя и не обязательно по твоей вине. – О, – фыркает Гарри, понимая, что наслаждается и забавляется тем, что раньше вызывало лишь злость и гнев. – Ну, если это не моя вина. – Это только твоя вина, если, осознав собственное невежество, ты продолжаешь игнорировать его. Гарри хмурит брови, но не может сдержать улыбку. – Ты предлагаешь мне изучать поэзию, Том? – Возможно, – говорит он. – Ты бы принял такое предложение? – Полагаю, это зависит от того, какую дверь оно откроет, – говорит Гарри, бросая взгляд на белую дверь, крепко запертую. – Что еще ты бы начал предлагать, если бы я начал принимать эти предложения? Или я могу закрыть эту дверь, как только она откроется? Волдеморт замирает. – Ты думаешь, я бы попытался завербовать тебя? Воспользовался бы случаем. – А ты бы не стал? Волдеморт наклоняет голову, словно обдумывая эту идею. Гарри удивлен, что ему нужно столько времени на ответ. – Я бы воспользовался случаем; несомненно или неизбежно. Это в моей природе. Но диких тварей не нужно приручать; нет никакой необходимости вербовать тебя, чтобы ты пошел по моим стопам. – Дикие твари, – фыркает Гарри. – Это я-то дикая тварь? – Маленькая заноза, – говорит Волдеморт, голос нежный и глубокий, с ноткой чего-то, что Гарри легко бы мог спутать с привязанностью. – Ты самое дикое существо, с которым я только сталкивался. *** Возможно, в другой раз. Волдеморт отмахивается от помпезной ястребиной совы Малфоя и размешивает сливки и сахар в чае, не отрывая глаз от заголовка Ежедневного Пророка. Приглушенная болтовня в кафе – фоновый шум, которым можно воспользоваться, которым можно пренебречь. Он не часто появляется на публике, чтобы просто выпить чаю. У него нет ни терпения, ни желания для этого. Однако прошлая ночь никак не отпускает. Перепалка с Гарри; разговор с Гарри; попытка выведать больше секретов у Гарри. Множество дверей с множеством замков. Возможно, в другой раз. Он знал, что Гарри ничего не обещал, когда говорил это. Всего лишь колкость, шутка, нечто несерьезное. В конце концов, он определенно не появлялся в сознании Гарри в поздние часы. И все же. Возможно, в другой раз. Так похоже на обещание. Стул напротив его маленького столика со скрипом отодвигается. Волдеморт поднимает взгляд, его забавляют заостренные черты лица и полностью черные одежды; его радует непокорный гнев и оправданная осторожность. Волдеморт откладывает газету. – Здравствуй, Северус, – говорит он. – Лорд Гонт, – отвечает Северус, есть что-то нерешительное в маленьком почтительном кивке, совсем непохожем на низкие поклоны, которые Волдеморт раньше всегда требовал от него. – Вы вызывали меня. – Да, так и есть, не так ли? – Волдеморт откидывается на спинку стула, разглядывая предателя напротив, и не чувствует ни капли привычного огня в груди, даже глядя предателю в лицо. – Забавно, наш маленький лорд Поттер может сколько угодно заявлять на тебя права, и все же я по-прежнему с легкостью могу призвать тебя на свою сторону. Волдеморт наслаждается зрелищем, как губы Северуса кривятся в едва заметной гримасе. Возможно, рефлекс, ведь он так долго притворялся, что ненавидит мальчишку, или, возможно, первая настоящая эмоция, которую ему позволено увидеть. Отвращение от того, что его призвали. Удивительно, чего может добиться один очень упрямый молодой волшебник. Щелчком пальцев Волдеморт накладывает заклинание, приглушая их голоса, смешивая их с окружающим шумом; если бы кто-нибудь взглянул на них или прошел мимо, то все, что они увидят или услышат – двое мужчин, тихо беседующих за чашкой чая. – Полагаю, ты сообщил директору? – спрашивает Волдеморт. – Дамблдор в курсе, что вы хотели поговорить со мной, – кивает Северус, скрестив руки на груди. – Хотя никто из нас не знает зачем. – Все довольно просто, Северус, – отвечает Волдеморт, протягивая ему газету, и хотя Северус с явной неохотой принимает что-либо из его рук теперь, когда он свободен от него, он все же берет газету и читает заголовок: «Законопроект Поттера-Гонта изменит Магический мир?» – Гарри Поттер не может вернуться в Лондон. Каждую мышцу в теле Северуса сковывает от напряжения. Невидимо, неуловимо; Волдеморт, скорее всего, даже не заметил бы, если бы не открывшаяся истина, стоящая за его мотивами. Подергивание пальцев. Сжатые губы. Мимолетное движение колючих глаз. – Я осведомлен о данных вами клятвах, – осторожно говорит Северус, откладывая газету. – И меня держали в курсе о… работе, которую вы двое почти завершили. – Да. Довольно умно, на самом деле. Хотя, полагаю, некоторые из вашего Ордена могли немного переволноваться из-за этого, – отвечает Волдеморт с чересчур зловещей ухмылкой, если судить по поразительной бледности, которую приобретает и без того бледная кожа Северуса. – Скажи мне, все ли они знают, что их Золотой мальчик так тесно сотрудничает с врагом? Обгрызли ли они ногти до мяса, Северус? Северус выпрямляет спину. – Я больше не обязан вам об этом докладывать. – Нет, не обязан, – говорит Волдеморт, но он может читать между строк, между букв. Не все в их драгоценном Ордене знают, кто такой лорд Гонт. А те, кто знают, внимательно следят… или, скорее, настолько внимательно, насколько им позволит Гарри. Гарри Поттер поразительно независим. Северус, кажется, понимает свою оплошность, быстро сверкнув темными глазами, и напрягается еще сильнее. – Это все, зачем вы меня вызывали, лорд Гонт? – спрашивает Северус, которому не терпится уйти пораньше, как и опоздать до этого; похоже, он вовсю проверяет новые границы дозволенного. – Меня ждет довольно нестабильное зелье. – Прямо к делу? Куда подевалось твое терпение, Северус? – спрашивает Волдеморт, подначивая и режа без ножа, проливая кровь словами, а не палочкой, бесконечно наслаждаясь малейшими признаками дрожи на лице Северуса. – Тогда к делу. Гарри Поттер не может вернуться в Лондон. – Вы уже говорили. – Он не может вернуться, и поэтому мне нужно, чтобы кто-то выступил за него на слушании над его родственниками, – говорит Волдеморт, удерживая взгляд Северуса. – Кто-то, кто сможет получить его воспоминания и представить их суду. Кто-то, кто сможет… защитить его. Бровь Северуса выгибается. Чисто рефлекторная реакция. Северус слишком удивлен, чтобы держать лицо. – Вы хотите, чтобы я представил доказательства, изобличающие родственников Гарри Поттера, перед Визенгамотом? – Ты был его профессором, – кивает Волдеморт. – Другом его матери. И, к моему разочарованию, весьма доблестным защитником мальчика в Хогвартсе. Кроме того, там соберется не полный состав Визенгамота. Только те, кого выбрали для вынесения приговора в ходе судебного разбирательства. Северус замирает до полной неподвижности. Как мгновение, пойманное в ловушку янтаря. Волдеморт делает глоток чая. Наклонившись вперед, Северус разжимает руки, сцепив пальцы на столе. Темные глаза прищурены. Голова склонена набок. Волдеморт с легкостью может представить, как ученики сжимаются от ужаса перед этим человеком. Он похож на ястреба, готового кинуться на легкую добычу. – Вы хотите, чтобы я защищал Гарри Поттера? – Да. Северус скалит зубы. – Почему? – Я дал клятву, – говорит Волдеморт, он убедителен, он насквозь лжив, он делает еще один глоток чая и убирает чашку в сторону. – Ты согласен? Северус не отступает. – Почему не его крестный? Люпин? Директор? – Директор, к несчастью, также является неотъемлемой частью судебного разбирательства Визенгамота. Но, поверь мне, если бы я мог навязать ему эту роль, просто чтобы ткнуть его кривым носом в его же ошибки, я бы так и сделал, – отвечает Волдеморт, откидываясь назад, закидывая ногу на ногу и аккуратно складывая руки поверх колена. – И еще ты знаешь его дольше других. Люпин был его профессором, сколько? Год? И лорд Блэк, пусть и восстановил титул и доказал собственную невинность, в глазах общественности все равно будет считаться ненадежным. Северус снова выпрямляется. Снова выгибает бровь. – Ошибки? – У тебя была причина примкнуть ко мне, Северус. Никогда не поверю, что ты забыл об этом, несмотря на месть, за которую ты так отчаянно цепляешься, – говорит Волдеморт, тихо, понимающе, замечая голодную напряженность в глазах мужчины. – И, опять же, ты не единственный ребенок, которого Альбус Дамблдор бросил на произвол судьбы, оставил страдать. Северус моргает. – Законопроект о защите магических детей. Гарри Поттер не может вернуться в Лондон. Я должен представить доказательства и воспоминания во время судебного процесса. Его родственники?.. – Магглы – мерзкие, отвратительные маленькие существа, не так ли? – спрашивает Волдеморт, еще одна ухмылка, слишком острая, слишком опасная, растягивается на его лице. – Конечно, ты заметил. Все эти годы ты смотрел свысока на отпрыска своей магглорожденной. Конечно же, ты видел признаки. Северус делает размеренный вдох. – Нет. – Тогда, возможно, тебе следует пересмотреть свои воспоминания, – говорит Волдеморт, хотя это далеко не предложение. – И я оценю оперативность в сборе того, что тебе необходимо… из твоих собственных мыслей и из мыслей Гарри. Я намерен заняться этим вопросом сразу же, как законопроект будет принят. Бесконечно долгую секунду Северус смотрит на него, не отрывая взгляд. Смотрит на него так, будто никогда раньше не видел. И даже это не кажется правдой. Он смотрит на него так, будто видит человека, которому когда-то отдал себя без остатка. Нечто сродни удовлетворению растекается по телу Волдеморта. Нечто теплое и приятное. Нечто, чему он не может дать названия. – Могу я рассчитывать на твой обычный уровень компетентности и скрупулезности в данном вопросе? – спрашивает Волдеморт. Северус делает еще один вдох; он кивает. – Да. Конечно, если все это не окажется фарсом. – Очень хорошо, – Волдеморт поднимается на ноги, бросая несколько монет за чай и очищая столик. – Я ожидаю, что мы скоро снова побеседуем, Северус. Он не ждет ответа. Он ему не нужен. Северусу, как минимум, будет любопытно узнать, насколько правдивы слова Волдеморта, чтобы так быстро опустить ситуацию. И, как только он выяснит, насколько тяжела эта правда, то, несомненно, сделает все, что нужно Волдеморту. Северус мог быть изощренно жестоким, когда хотел; Волдеморт всегда восхищался этой его чертой. Он не задерживается в кафе, направляясь на оживленные улицы Лондона. Он поправляет мантию, собираясь вернуться домой, но останавливается перед вывеской «Флориш и Блоттс». Он не может точно сказать, что тянет его к книжному магазину, но если бы пришлось, он бы ответил – Гарри Поттер. *** Гарри кажется, что он никогда не вытряхнет все лепестки из волос. Даже после того, как Гермиона, Рон, Фред и Джордж давно ушли, даже после того, как он искупался и расчесал беспорядок на голове, даже после того, как два утра подряд Хедвиг выщипывала бледные, нежные лепестки с его макушки, он все еще просыпается по утрам и находит их. Все еще лучше, чем похмелье, думает Гарри, смахивая лепестки с подушки. Он слышит стук во входную дверь, натягивая футболку через голову. Он как раз тянется за джинсами, когда слышит оклик Билла: – Просыпайся, Гарри! К тебе пришли! Гарри вздрагивает, когда дверь в его комнату распахивается. На пороге стоит Северус Снейп, и Гарри моргает. Уже во второй раз профессор зельеварения появляется в его квартире, когда Гарри наполовину раздет. И в первый раз, когда Гарри видит упомянутого профессора в чем-то помимо развевающейся мантии. Хотя он все еще носит ее, накинув на плечи, но на нем белая рубашка и возмутительно острые брюки. Несмотря на привычно лоснящиеся волосы, пятна на пальцах и ботинки из драконьей кожи, Северус Снейп, как ни странно, выглядит удивительно по-домашнему. Все это немного выбивает из колеи. – Профессор, – говорит Гарри, на его лице появляется хмурое выражение. – Что привело вас сюда? Снейп вздергивает подбородок, глаза прищурены; Гарри узнает этот взгляд. Это его коронное «только-попробуй-солгать-мне» лицо – как Гарри однажды признался Гермионе, – которое появляется, когда ему кажется, что Гарри что-то затевает. Неприятности, думает Гарри. – Это правда? – спрашивает Снейп, – Прошу прощения? Что правда, профессор? – Гарри только сильнее хмурится, и хотя Снейпа, похоже, не беспокоит отсутствие одежды, Гарри засовывает ноги в штанины и натягивает джинсы. Снейп делает маленький шаг вперед, в голосе звучат знакомые насмешливые нотки. – Я только что имел сомнительное удовольствие выпить чаю с Темным Лордом, и он вежливо приказал мне выступить посредником на суде над вашими маггловскими родственниками. Подразумевалось, что речь шла о жестоком обращении. Это правда? Вздрогнув, Гарри отводит взгляд. Что-то холодное оседает в животе, сжимается, скручивается. Он вытирает внезапно вспотевшие ладони о джинсы. Он должен был ожидать чего-то подобного. Хотя ожидание не всегда помогает, когда сталкиваешься с проблемой лицом к лицу. – Что он сказал? – спрашивает Гарри вместо ответа, чувствуя комок в горле. – Не столь многое, если не считать напоминания, что вы не можете ступить на английскую землю, и намека, что он собирается вывесить их головы на пиках вашего маленького законопроекта, со мной в качестве посредника, – усмехается Снейп, надменно складывая руки на груди, в темных глазах сталь, когда он свысока смотрит на Гарри. – Это правда, Поттер? – Ну, это лучше, чем насадить на пики их настоящие головы, – бормочет Гарри, вздыхая, затем снимает очки и проводит рукой по лицу. – Закройте дверь, пожалуйста. Снейп запинается. Почти вздрагивает от этой просьбы. Затем он закрывает дверь, и остаются только они и Хедвиг. В наступившей тишине голова Гарри начинает слабо пульсировать. Он бросает подслеповатый, из-за отсутствия очков, взгляд на прикроватный столик, где лежат медальон и кольцо. Какое искушение взять их, заглушить любой эмоциональный ад, которым, без сомнения, обернется этот разговор, но нет, он не станет. Вместо этого он оборачивается к Снейпу, складывает руки на груди, будто физическая преграда справится ничуть не хуже. – Да, это правда, – кивает Гарри, горло сжимается от ужаса; стыд тошным комком оседает в глотке. – Не… Не в традиционном понимании жестокого обращения, но мне… сообщили, что то, через что я прошел, не было… нормальным. – Кто сообщил? Темный Лорд? – усмешка Снейпа становится еще более едкой и холодной. – Что, тебе не доставался второй десерт? Теперь и это считается жестоким обращением? Словно чиркнувшей спичкой, в груди Гарри вспыхивает гнев. – Нет, мне не доставался второй десерт. Мне не часто доставалась еда, не говоря уже о десерте, профессор. Снейп снова вздрагивает. Напряженная линия его плеч опускается. – Они морили тебя голодом, – выдыхает он. – Не всегда, но довольно часто, – Гарри качает головой, вцепившись в собственные руки. – Меня не избивали, ничего подобного. Но я знаю, как болезненны затрещины и тычки. Знал, до… до всего этого. До того, как узнал, что он волшебник. До Волдеморта. До того, как ему исполнилось одиннадцать. Взгляд Снейпа, проницательный, острый, настойчивый, скользит по его лицу. Пальцы сгибаются в кулаки. – Вы не сказали своему декану, – говорит Снейп, почти настаивая. – Вы не сказали директору. Нет, не настаивая. Выискивая ложь. Нащупывая правду. Изучая Гарри этим всевидящим взглядом, стараясь отыскать то, что он упустил. Гарри натянуто улыбается. – Вы бы сказали? Если бы ваша единственная семья засунула вас в чулан и прятала там, потому что вы позорите их? Вы бы сказали кому-нибудь? В лице Снейпа что-то ломается. Как разбитое стекло. Как холодный порыв прозрения. В лице Снейпа что-то ломается, и он тяжело опускается на изножье кровати. – Мерлин всеблагой, – выдыхает он, прикрыв лицо ладонями. Гарри хмурится. Он подходит ближе и наклоняет голову, рассматривая его. – Профессор? – Альбус знает? – спрашивает Снейп, лицо все еще скрыто от чужих глаз. – Я… я не уверен, – пожимает плечами Гарри. – Я всегда… Ну, я как бы всегда думал, что он знает все обо всем. Он слышит отрывистый смех, пугающий и резкий. Когда Снейп убирает руки, Гарри отчетливо видит, как блестят его глаза на лице, измученном смирением и отчаянием. – Директору всегда нравилось поддерживать это заблуждение, – говорит Снейп, встречаясь с Гарри взглядом. – Но это не делает его правдивым. – Верно, – выдыхает Гарри, становится легче дышать, будто с плеч свалился вековой груз; Дамблдор не знал, значит он не отправлял Гарри туда снова и снова из какой-то злобной прихоти. – Эм. Ну, я… – Мистер Поттер, – прерывает его Снейп, все еще сидя в изножье кровати, Гарри еще никогда не видел его настолько измученным. – Я должен принести вам… извинения. От имени всего персонала. Жар мгновенно приливает к щекам. Гарри качает головой. – Нет, э-э. Нет, не нужно, эм… – Гарри морщится, съеживаясь от предчувствия бесконечной жалости, что польется на него. – Пожалуйста, лучше не надо. – Лучше или нет, – говорит Снейп, голос обрастает сталью. – Мы все виноваты перед вами. Мы должны были заметить. Я… я должен был заметить. – Вы… – он моргает, и поскольку Снейп пристально смотрит ему в глаза, Гарри видит. – О. Суровый и ожесточенный человек. Сварливый, склочный мужчина. Упрямый, строгий, требовательный придурок. Как Гарри всегда думал о нем. И все это, так или иначе, правда, такая же правда, как и та, что стоит за язвительностью и сарказмом, и раскрывается в поникших плечах Снейпа и проблеске болезненного понимания в его глазах. Гарри тяжко вздыхает. Он опускает руки и плюхается на кровать рядом с ним. – Ну, – говорит Гарри. – Гермиона всегда пыталась втолковать мне, что в каждом человеке есть неизведанные глубины. Снейп фыркает. – Мисс Грейнджер, возможно, и вела себя, как всезнайка, но она довольно умная ведьма. – Высокая похвала, – бормочет Гарри, приподнимая брови и бросая взгляд на Снейпа; мужчина согнулся пополам, уперев локти в колени, слишком гордый, чтобы позволить голове безвольно висеть, но уже близкий к этому. – Учитывая ее факультет. И, ну знаете, вас. Снейп кидает на него свирепый взгляд. Гарри смеется, поднимая руки вверх в знак капитуляции. Когда Снейп снова отводит взгляд, уставившись на свои руки, Гарри копирует его позу. Ставит локти на бедра. Складывает руки вместе. Рассеяно поглаживает пустое место на безымянном пальце. – Мне жаль, – в конце концов говорит Гарри, когда тишина становится невыносимой. – Что… э-э. Мне жаль, что вы, эм… Снейп вдыхает, медленно и глубоко, затем так же медленно выдыхает. – Мы должны? Гарри смеется, снова. – Нет. Нет, мы совершенно точно не должны… Угу, нет. Все нормально. – Хорошо, – Снейп кивает, садится прямо и поворачивается лицом к Гарри. – Мне нужно собрать воспоминания для слушания. И показания, чтобы представить их суду вместо вас. – Потому что я не могу присутствовать, – вздыхает Гарри, губы плотно сжимаются, затем он украдкой смотрит на Снейпа. – Но вы можете. – Если вы предпочитаете кого-то другого, уверяю, вы не услышите от меня ни единой жалобы. – Нет, – Гарри качает головой, на губах мелькает слабая улыбка. – Нет, если и выбирать, то, думаю, я предпочел бы, чтобы это были вы. Сириус бы… это было бы сущим кошмаром. И я не могу… Не могу сказать им. Только не Ремусу, или Альбусу, или… или… – Вы не можете сказать им, – бормочет Снейп, прищурив глаза, снова. – И все же вы сказали Темному Лорду. И Темный Лорд решил… заняться этим вопросом. Гарри морщится. – Я имею в виду. Это все клятва. – Интересно, – говорит Снейп, медленно. – Темный Лорд сказал то же самое. И что именно Темный Лорд получит из этой клятвы? – Я… – Гарри моргает, нахмурив брови. – На самом деле я не знаю. Наверное, возмездие. Единственным доступным ему способом. – Возмездие? – Он сделал заявление, – неуверенно говорит Гарри, пытаясь подобрать правильные слова, чтобы это не звучало совсем уж безумно. – Заявил права, если точнее. На меня. Другим не… позволяется причинять мне вред. – А, – кивает Северус, будто его ни капли не удивляет маниакальное собственничество, которым пропитано это заявление. – Да. Я помню времена, когда он требовал, чтобы ни один Пожиратель Смерти не смел прикасаться к тебе. Не удивлен, что это распространяется и на магглов. – Точно. Магглы, – кивает Гарри, прочищая горло, и поднимается на ноги, стараясь не думать об одной ведьме, корчившейся на полу под гневом Волдеморта. – Значит. Вам нужны воспоминания? Не думаю, что вам подойдут воспоминания о фунтовых кексах тети Петунии для вечеринок в саду или игры в криббидж. – Нет, – Снейп пристально смотрит на него, нахмурив брови, затем качает головой и тоже встает. – И я не могу собрать их сегодня. Позже я вернусь с подходящими флаконами. Подумайте, какими вы хотите видеть свои показания. Это поможет нам определить, какие воспоминания нужно будет собрать. – Точно, – повторяет Гарри. – Что ж. Тогда, думаю, скоро увидимся, профессор. – Да, мистер Поттер, – кивает Снейп, в наклоне его головы на секунду мерещится уважение. – Скоро. Он не задерживается. Даже без привычной школьной мантии, он все равно умудряется эффектно вылететь из комнаты, как только открывается дверь. Гарри мгновение смотрит ему вслед. Растерянно смотрит в пустой дверной проем. Внезапно, он чувствует, что все происходит слишком быстро. Чувствует тяжесть в груди и голове при мысли о том, чтобы выступить с показаниями против своей семьи. Вытащить на свет воспоминания, связанные с ними. Подойдя к прикроватному столику, он вешает на шею медальон. Надевает на палец кольцо. Медленно выдыхает, когда их ласковый шепот окутывает его. Он оборачивается на стук. В дверях стоит Билл, ему явно любопытно, но он молчит, протягивая экземпляр «Ежедневного Пророка» вместе с посылкой, туго перевязанной бечевкой. Гарри улыбается. – Доброе утро, – говорит он. – Надеюсь и правда доброе? – спрашивает Билл, оглядываясь через плечо, будто ожидая, что их профессор зельеварения все еще там. – Полное сюрпризов, – признается Гарри, обходя кровать и протягивая руку. – Что там? – Газета, – отвечает Билл. – И кое-что, адресованное тебе. – Я ничего не заказывал, – хмурится Гарри, бросая «Пророк» на кровать и забирая посылку, он тут же дергает за бечевку, завязанную вокруг плотной коричневой бумаги. – Похоже на книгу, – пожимает плечами Билл. – Может, от Гермионы? – Наверное, – посмеивается Гарри, убирая бумагу, когда бечевка наконец поддается, и замирает при виде названия: «Волшебно-маггловские – стихотворения сквозь века». – О. Книга темно-синяя… он бы предположил, что это крашеная кожа, если бы не чешуя на корешке, что говорит о драконьей коже. Название на обложке выгравировано полированным серебром, которое отражает свет, края страниц также отливают серебром. Она тяжелая. Толстая. Пахнет свежей бумагой. Открыв форзац, Гарри видит знакомый аккуратный почерк, с которым впервые столкнулся, когда ему было двенадцать. Мурашки пробегают по спине. Для твоего дальнейшего образования. Открой страницу 256. – В. – Определенно подарок Гермионы, – говорит Билл, выводя Гарри из внезапного ступора. Моргнув, Гарри криво усмехается и захлопывает книгу. – Да. Определенно. У нас снова булочки? – Свежая партия, – вздыхает Билл, устало и нежно. – Ваниль и черника, если тебе интересно. – Оставь мне немного, – кивает Гарри. – Я скоро буду. – Не торопись. Когда Билл уходит, так ни о чем и не догадавшись, Гарри снова закрывает дверь в комнату. Он садится на кровать и снова открывает книгу. Рассматривает посвящение. Проводит пальцами по краям темных чернил. Прослеживает округлые грани «В». Затем он находит страницу 256 и читает. *** Волдеморт не ожидал, что его пригласят в сознание Гарри с распростертыми объятиями. Он вообще не ожидал, что его пригласят обратно. Так что находиться в этой знакомой незнакомой комнате – приятный сюрприз. – Здравствуй, Гарри. Как и в прошлый раз Гарри сидит у камина, хотя в этот раз не в кресле. Он сидит на полу, в полосатой пижаме и перекошенном свитере. Он поднимает взгляд от книги, лежащей на коленях, на нем нет очков, которые могли бы защитить их обоих от его взгляда. Волдеморт замечает знакомую обложку и улыбается. – Тебе понравился подарок? Гарри поджимает губы. Он постукивает по открытой странице костяшкой пальца. – Если не знаешь ты, кто я есть, и что я за человек, и я не знаю, что ты за человек, и кто ты есть, не пойму, стереотипы, взращенные другими, могут править миром, и, следуя не за тем богом домой, мы упустим нашу звезду. Гарри вздыхает, морщится и смотрит на Волдеморта. Он выглядит таким маленьким, таким решительным, сидя вот так на полу. Волдеморту почти хочется присоединиться к нему. – Какую звезду я упустил? – мягко спрашивает Гарри, треск и жар огня трепещут у него за спиной. – Или, возможно, ты упустил? – Ты думаешь, я сожалею? Сожалею о том, что пошел не по тому пути? Зеленые глаза изучают его лицо. – Разве нет? – Мне не нужны сожаления, – качает головой Волдеморт и решается, быстро и легко, сесть на ковер напротив Гарри, перед огнем; любуясь игрой света на лице Гарри. – Это никогда не приносило ничего, кроме горечи. Я решил двигаться вперед. Дальше. На лице Гарри появляется грустная улыбка. Он опускает голову, будто не хочет показывать ее Волдеморту. – Ты, правда, ни о чем не сожалеешь? Ни о чем из того, что ты сделал? Или не делал? – спрашивает Гарри, голос все такой же тихий и мягкий, и Волдеморта так и подмывает наклониться вперед, ближе, чтобы лучше слышать. – Ты ждешь ответа, которого я никогда не дам. – Я жду честности, – вздыхает Гарри, глаза прикованы к книге, пальцы опускаются к последним двум строфам: – И потому я взываю к голосу, взываю к призрачной, далекой и важной области во всех, кто может слагать слова: хотя мы и можем дурачить друг друга, мы должны прозреть - чтобы шествие нашей совместной жизни не поглотила тьма. Ибо важно, чтобы бодрствующие бодрствовали, или разбитый строй отвадит, и снова в объятия сна; сигналы, которые мы подаем – да, или нет, или может – должны быть ясны: ибо тьма вокруг нас глубока. Волдеморт наклоняет голову. Гарри поднимает глаза. – Ты считаешь, мы должны быть откровенны друг с другом? – спрашивает Волдеморт. – Я считаю, что все остальное приведет к… катастрофе, – признается Гарри, кривясь, больше недовольный самим признанием, чем необходимостью признаваться Волдеморту. – Хотя, возможно, тебе это понравится. – Я не хочу катастрофы, Гарри, – заверяет Волдеморт и находит странным, что ему хочется заверять. – Я хочу, чтобы наш народ стоял высоко, с гордо поднятой головой. – На спинах других. – Если придется, – кивает Волдеморт, затем хмурится в замешательстве. – Я не хороший человек, Гарри. Я никогда не утверждал обратного. Я лишь утверждал, что был прав. – Но ты не всегда прав, – настаивает Гарри, затем крепко зажмуривает глаза и встряхивает головой. – Я не этого хотел… Это не… Зачем ты послал мне ее? – О чем ты? – Книга, – выдыхает Гарри. – Зачем ты послал мне книгу, Том? Хмурый взгляд Волдеморта становится еще более мрачным. – Она тебе не нравится? – Нравится, – отвечает Гарри, искренняя признательность на его лице смешана с явным недоумением. – Ты послал ее, потому что думал, что мне понравится? – Да, – говорит Волдеморт. У Гарри перехватывает дыхание. – О. – Ты сам сказал, что хочешь, чтобы мы были откровенны. – Верно, – Гарри судорожно сглатывает, голова резко опускается в кивке, прелестный румянец горит на его щеках, когда он вновь роняет взгляд вниз. – Верно. Эм. Волдеморту требуется мгновение, чтобы понять, что Гарри не ожидал такого ответа. Что он ожидал чего-то другого. Сожаление, думает он. Он хотел, чтобы Волдеморт почувствовал сожаление. – Ты думал, это было извинение? – спрашивает Волдеморт. – Да. – Это не так, – говорит Волдеморт и, не в силах удержаться, протягивает руку и приподнимает лицо Гарри за подбородок. – Но если очень хочешь, можешь расценивать его, как извинение. Его глаза – такие яркие, такие восхитительно выразительные – смотрят прямо на него. Волдеморт ждет. Он умеет быть терпеливым. Иногда. – Верно, – снова говорит Гарри, кивает и отстраняется от прикосновения Волдеморта. – Что ж. Спасибо. – Всегда пожалуйста, – отвечает Волдеморт, садясь обратно и наблюдая, как Гарри бережно закрывает книгу, несмотря на метафизическую природу этого места, он чувствует прилив тепла в груди. – Итак, мы открываем какие-нибудь двери сегодня? Или мне придется ждать до следующего раза? Гарри фыркает, одаривая Волдеморта сухим взглядом. – Я не собираюсь давать тебе свободный допуск к своим воспоминаниям. Кстати об этом: Снейп заходил сегодня. – Он всегда действовал быстро, – кивает Волдеморт, убеждаясь, что выбрал подходящего человека для этой работы. – Отлично. Завтра будет голосование по законопроекту. Не сомневаюсь, что он пройдет. Улыбка, которую вызывают эти слова, яркая и широкая. Гарри, сияющий от перспективы хорошо выполненной работы. Именно такой реакции и жаждал Волдеморт. – Что означает, – добавляет он, внимательно следя за малейшей реакцией на лице Гарри, зная, что она исчезнет так же быстро, как и появится. – Мне понадобятся их имена, Гарри. Гарри ерзает на месте. Радость стекает с его лица, сменяясь чем-то настороженным. Волдеморт почти сожалеет, наблюдая за этим. – Не трогай моего кузена, – твердо говорит Гарри и затем вздыхает. – Он был всего лишь ребенком. Мало что понимал. Просто бездумно повторял за родителями. – Это оправдывает его? Гарри пожимает плечами. – Он посылал письма. С тех пор как я… Когда я сбежал. Он посылал мне письма. С извинениями. Я не ответил. – Ты не ответил, – тянет слова Волдеморт. – Но простил его. – Он был ребенком, – повторяет Гарри, будто это что-то значит для Волдеморта, и закатывает глаза, когда видит, что ему все равно. – Оставь его в покое. Это условие, не просьба. Еще какой-то месяц назад, думает Волдеморт, он был бы оскорблен подобным. Он бы взбесился и прикончил любого, кто попытался бы командовать им. Похоже, Гарри, как всегда, исключение. – Тогда, твои тетя и дядя. Гарри долгое мгновение смотрит на него. Он теребит зубами нижнюю губу. Он хватается за книгу, будто она защитит его от лавины, которая неизбежно обрушится, как только имена сорвутся с его губ. От неотвратимого исхода, который все равно должен наступить. От стыда, страха, боли и гнева, что были глубоко похоронены, и снова воспрянут, как только Волдеморт приведет все в движение. Протянув руку, Волдеморт ждет. Ждет и знает, что хотя Гарри и понимает его, он не доверяет ему. Он задается вопросом, когда он начал хотеть, чтобы Гарри доверял ему. Гарри осторожно кладет руку в руку Волдеморта. Она теплая и шершавая, их пальцы едва соприкасаются, рука Гарри, скорее, парит над ладонью Волдеморта, чем лежит в ней. Волдеморт подносит ее ко рту. Целует костяшку пальца над фамильным кольцом. Удерживает взгляд Гарри, даже когда он моргает снова и снова и краснеет лицом. – Даю слово, – говорит Волдеморт. – Я не трону твоего кузена. – Клятва волшебника? – спрашивает Гарри дрожащим голосом, и Волдеморт чувствует прилив легкого, пьянящего тепла. – Ты, должно быть, действительно серьезен. – Да, – говорит Волдеморт, сдерживая усмешку, когда пальцы Гарри дергаются в его хватке. – Их имена, маленькая заноза. Назови их, и я позабочусь об остальном. Гарри смотрит и смотрит. Волдеморт испытывает искушение еще раз поцеловать его руку, еще раз уверить, еще раз поклясться. Он сделал бы все, что тот попросит, ради этих имен. Он не просит. – Дурсли, – говорит Гарри, прерывисто дыша, с внезапной злостью впиваясь в руку Волдеморта; будь они в реальности – до боли. – Петуния и Вернон Дурсли. Волдеморт улыбается.