draw me after you (let us run)

– Ну что за гарпия! – шипит Гермиона, швыряя газету на стол с такой ненавистью, что Гарри удивляется, как она не загорелась. Гарри лениво потягивает чай и наблюдает, как Гермиона только сильнее распаляется. Рон фыркает: – Это всего лишь домыслы, Миона. Но пока она подкрепляет их фактами, это нельзя назвать клеветой. Губы Гермионы поджимаются. Гарри откашливается. – Диффамация. Моргнув, Рон смотрит на него: – Что? – Если что-то написано – это диффамация. Если сказано – клевета, – говорит Гарри и пожимает плечами, когда друзья таращатся на него. – Не знаю, помните ли вы, но я много читал. Гермиона пристально смотрит на него, взгляд карих глаз тяжелый и слегка затуманенный. – Я не знаю, гордиться мне или приходить в ужас. – В ужас! – Рон практически кричит, вздрагивая, когда Гермиона шлепает его по плечу, он тут же понижает голос, чтобы не разбудить никого в квартире ранним утром. – В охренительный ужас, Гермиона. Ты спятил? Что эти книги сделали с тобой? Гарри фыркает, его распирает от веселья. Неуклюже поставив чашку на стол, он быстро зажимает рот руками, сдерживая очередной смешок. Честно говоря, он уже довольно давно проснулся, и есть нечто особенно очаровательное в том, что его лучший друг беспокоится из-за того, что Гарри читает слишком много книг, но при этом его ни капли не волнует заголовок в утреннем Ежедневном Пророке: «Лорд Гонт ухаживает за Мальчиком-Который-Выжил?» – Все этот ботаник виноват, – настаивает Рон, жуя вчерашнюю булочку. Гермиона тяжко вздыхает. – Не могу поверить, что ты называешь лорда Волдеморта ботаником. Гарри может в это поверить. В основном потому, что у Рона есть привычка всегда говорить то, что у него на уме (Гарри всегда нравилось это в нем), и потому что Рон не ошибается. Во всяком случае, Волдеморт – еще больший книжный червь, чем Гермиона, а это говорит о многом. Семантические нюансы между словами, могущество, зиждущееся на знаниях, желание знать больше обо всем… Волдеморт и есть ботаник. Гарри думает, что просто раньше его никто так не называл. Понятно, учитывая обстоятельства. Рон фыркает. – Но он и есть ботаник. Поджав губы, Гермиона складывает руки на столе, и Гарри успокаивается, делая еще один глоток чая и пряча ухмылку за краем чашки. Гермиона бросает на него прищуренный, почти сердитый, взгляд. – Можем мы сосредоточиться, пожалуйста? – спрашивает она. – Ни у кого из вас это не вызывает подозрений? – Нет, – усмехается Рон. – Это же нелепо. – Уверен? – спрашивает Гермиона, строго и без капли веселья, и шлепает газетой Рона по груди. – Ты всегда говоришь о нашем положении, как о шахматной партии, Рон. Так что подумай стратегически: что ты будешь делать, если не можешь победить своего врага? Рон с ворчанием пожимает плечами: – Стану союзником. – Именно, – говорит Гермиона. Закатив глаза, Рон указывает на Гарри, наклоняясь ближе. Его ухмылка кривая, лицо усталое, но он выглядит скорее довольным, чем обеспокоенным. – Ну, приятель, поведай нам, – говорит Рон, подмигивая Гарри. – Темный Лорд ухаживает за тобой? Взгляд скользит к газете, к снимку на главной странице, к колдографии его и Волдеморта прямо за порогом этой квартиры. Гарри колеблется. На снимке нет ничего романтического. Ничего, что намекало бы на нечто большее, чем взаимная учтивость. Ничего, кроме, может быть, улыбки на губах лорда Томаса Гонта, когда Гарри скрывается за дверью. Ничего, потому что за весь день камерам так и не удалось их поймать, и даже на этот единственный снимок не попали самые веские улики. Гарри сжимает правую руку. Кольцо Гонтов ловит мягкий свет, поблескивая золотом. – Если честно, – выдыхает Гарри, призрачное прикосновение дрожит на кончиках пальцев. – Я не уверен. Рон моргает. Переглянувшись с Гермионой, он откидывается на спинку кресла и вздыхает. – Ну, – говорит он. – Теперь я весь одно сплошное подозрение. *** Темный Лорд ухаживает за Гарри Поттером. Понимание – осознание желания добиться, завладеть, обладать – не приходит быстро или неожиданно. Или, возможно, приходит. Возможно, оно приходит из ниоткуда. Возможно, оно начинается, как искра во тьме, и разгорается, как лесной пожар, пока Волдеморт не сгорит вместе с ним. Пока оно не поглотит его – его разум, его мысли, его дыхание. Но аппарируя с Гарри прочь, робкая, но доверчивая рука Гарри в его ладони, наблюдая, как мерцающий свет возвращается в зеленые глаза при слове опасность – все это кажется спланированным. Не внезапным. Не из ниоткуда. Это кажется чем-то предопределенным. Предначертанным. Неизбежным. И, когда они приземляются на мощеные улицы, Гарри заливается смехом, глядя вниз на полубосые ноги, один из пальцев выглядывает из дыры в носке, которые, должно быть, когда-то были черными, но сейчас темно-серые, – оно не приходит внезапным ударом или болезненной вспышкой. Оно приходит мягко. Легко. Тихим шепотом в ухо и ответным «о» понимания. – Мерлин, Том, ты мог хотя бы дать мне надеть кроссовки? – обвиняюще спрашивает Гарри, но сам ухмыляется, покачиваясь на пятках. О, думает Волдеморт. – Боюсь, я не заметил, – признается Волдеморт, возможно, больше самому себе, чем Гарри, затем прочищает горло и поднимает палочку. – Вот. Магия созидания всегда давалась ему легко. Один из самых ранних успехов в его академической карьере. И все же ему доставляет странное удовольствие наблюдать, как блестящие кожаные оксфорды формируются на ногах Гарри, скрывая прелестные пальчики. Они почти такие же, как у Волдеморта – похожий узор, тот же цвет, – и Гарри снова смеется, будто не может сдержаться, и пинает ботинок Волдеморта. – Серьезно? – спрашивает он, подтягивая мешковатую штанину до лодыжки и осматривая работу Волдеморта с изогнутой бровью и кривой улыбкой. – Мне жаль это говорить, но не думаю, что они сочетаются со всем остальным. Слишком красивые. Или, скорее, все остальное слишком безвкусное. Что также несложно исправить. В конце концов трансфигурация давалась ему так же легко, как и магия созидания. Гарри моргает, когда магия окутывает его. Когда Волдеморт произносит еще одно заклинание. Он даже не вздрагивает. Как всегда, вид Гарри в одежде, соответствующей его положению – и то, что внезапно или неизбежно стоит за этим: лорд Волдеморт ухаживает, – доставляет несравнимое удовольствие. Мягкая ткань рубашки, обрамляющей сильные плечи; темная плотность брюк вдоль длинной линии ног… – Я не кукла вообще-то, – говорит Гарри, уши слегка порозовели (смущение), глаза ярко блестят (веселье); и тот ужасный узел, который затянулся в груди Волдеморта, когда он перестал чувствовать Гарри, наконец ослаб – чужие эмоции, ясные как день, струятся через связь. – Это совсем не в моем стиле. Волдеморт наклоняет голову. – У тебя есть стиль, Гарри? Гарри фыркает, уши еще больше краснеют. И как только Волдеморт мог быть настолько слепым? Этот мальчик – этот юный храбрый идиот – и раньше переворачивал его мир с ног на голову, но в этот раз он даже не заметил, как это произошло. Но хуже того – ему все равно. – Поношенная одежда? – спрашивает Гарри, слегка съежившись. – Это ведь тоже стиль? – Едва ли. – Тогда удобство? Волдеморт хмурится. – Тебе неудобно? – Ну, не то чтобы. – Гарри пожимает плечами и осматривает себя сверху вниз, проводя пальцами по мягкому хлопку рубашки. – Но я точно не смогу бегать в этом. И даже если смогу, это будет неудобно. – Тебе нужно бежать куда-то? – спрашивает Волдеморт. – Ты никогда не знаешь наперед, так ведь? – Улыбка Гарри ослепительна. – Мне очень часто приходилось бегать. Должно быть это наказание. Волдеморт думает, что будь он кем-нибудь другим, так оно и было бы. Кто-то другой, возможно, даже почувствовал бы себя ужасно скверно из-за этого намека. Взамен, когда Гарри усмехается ему, поддразнивает его, Волдеморт чувствует укол сожаления – за впустую потраченное время, – но отнюдь не вину. И все же. – Тебе не нужно бежать, – говорит Волдеморт; говорит серьезно, почти клянется, голос низкий, слова тверды и непреклонны. – Не когда ты со мной. Гарри моргает. Встревоженный, или удивленный, или все вместе. Застигнутый врасплох простой искренностью. Совершенно обезоруженный, хотя бы на мгновение. Затем Гарри наклоняет голову. Щурит глаза сквозь очки. – Потому что никто, кроме тебя, не может причинить мне вред? – спрашивает он. Знакомый мотив, в котором нет ни капли прежнего яда. Как будто время и близкое знакомство смягчили слова, словно волны, что бушуют и пенятся, обращая все лишнее в пыль. – Да, – говорит Волдеморт. Улыбка Гарри – горькая, сломленная. – А ты планируешь снова отправить меня в бега? – Нет, – говорит Волдеморт, твердо, не задумываясь; он честен, и не только из-за желания, что вспарывает и кровоточит в груди с каждым ударом сердца, но и из-за улыбки на лице Гарри, будто он не знает, что делать с этим обещанием. – На самом деле я бы предпочел, чтобы ты в ближайшее время не исчезал в неизвестном направлении. Выслеживать тебя – сущий кошмар. Издав удивленный смешок, Гарри качает головой. – Никогда не следуй прямому маршруту, – он говорит так, будто цитирует кого-то, а затем оглядывается по сторонам. – Кстати… Где именно мы находимся? – Испания, – говорит Волдеморт, осматривая переулок, в котором они оказались. – Сан-Себастьян, если быть более точным. Брови Гарри взлетают вверх. – Есть ли причина, по которой мы находимся в Сан-Себастьяне? – Я приезжал сюда однажды, когда был моложе, – говорит Волдеморт. – Мне понравилось. Гарри хмурится. – Магическое сообщество в Стране Басков гораздо более открытое, чем в Каталонии… возможно, не без причины, – объясняет Волдеморт. – Кроме того, здесь у меня есть дом, и нас навряд ли найдут назойливые репортеры. – У тебя здесь дом? – спрашивает Гарри. Волдеморт коротко кивает, и в какой-то момент он подумывает остановиться на этом – нет никакой причины, никакой логической причины для дальнейшего объяснения, – но Гарри смотрит на него яркими, любопытными глазами, а Волдеморт – жадное существо. Эгоистичное. Жадное и эгоистичное, да, и он хочет. – Еще есть поместье во Франции, – добавляет Волдеморт. – И квартира в Италии. Чем больше Волдеморт говорит, тем шире становится недоверчивая улыбка Гарри. Выше изгиб бровей. Ярче искра любопытства. Волдеморта так и тянет раздуть ее до пламени. Он решает, почти мгновенно, что хочет, чтобы Гарри смотрел на него и только на него. Хотя, возможно, это не такое уж новое решение. Он уже хотел этого раньше. И не раз. Он глупец, думает он, и ему следует злиться из-за этого. Гарри Поттер в очередной раз выставил его глупцом. Гнев должен свербеть в костях, дрожать под кожей, петь в крови. Зеленые глаза смотрят на него так, будто никогда раньше не видели. Волдеморт в восторге. – И, как оказалось, фамилия Гонт, – говорит Волдеморт, жестом направляя Гарри к выходу из переулка, шагая нога в ногу, бок о бок, – также предполагает некоторое количество земли в Норвегии. Всегда разумно иметь варианты, Гарри. – Конечно. Ага. И уверен, ни одна из этих… недвижимостей не принадлежала кому-то другому, пока не явился ты. – Только поместье во Франции. Теперь Гарри смотрит на него, как на головоломку. Как и всякий раз, когда Волдеморт удивляет его. И когда он спотыкается, потому что не смотрит под ноги, на неровные, мощеные булыжником улицы, Волдеморта так и тянет предложить ему руку. Нет. Еще нет. Но его определенно тянет, неумолимо. – Просто… – начинает Гарри и затем замолкает, его ноги бездумно шагают вперед, когда они выходят на одну из многочисленных дорог, которые тянутся по лабиринту Старого Города Сан-Себастьяна – La Parte Vieja, и Гарри снова смеется. – Просто это такая странная мысль. Владение недвижимостью. Ты владеешь недвижимостью. Плюс, я не могу представить, чтобы ты сдался и сбежал в другую страну. Ты довольно упрямый. – Упрямый, возможно, но не глупый. Гарри фыркает и бросает взгляд на магазины и людей, снующих по улицам, на высокие здания, что будто тянутся друг к другу, одинокая голубая полоса светлеющая прямо над ними. – Спорный вопрос, – говорит он. – Прошлые проступки и опрометчивые решения касаемо… – начинает Волдеморт, но Гарри отмахивается от него. – Да-да. Тебе не нужно доказывать мне, какой ты умный, Том. Я и так прекрасно знаю, – говорит Гарри, но раздражение в его голосе звучит мягко, ласково. – Гораздо умнее меня, просто кладезь премудрости. Во многих отношениях. – А в остальных? – спрашивает Волдеморт, хотя уже знает, какие его действия и решения Гарри считает глупостью. Глупость. И, учитывая бесчисленные случаи, когда Волдеморт пропускал его критику мимо ушей, и сколько раз за сегодня он уже успел почувствовать себя дураком… Что ж. Гарри молчит. Хмурится. Отводит жадный взгляд от улицы, чтобы снова взглянуть на него. – Тебя когда-нибудь обнимали? – спрашивает Гарри. Чего бы ни ожидал Волдеморт, но точно не этого. Он моргает. – Прошу прощения? Лицо Гарри морщится и затем краснеет. – Неправильный вопрос. Я просто… Тактильный контакт? С друзьями? Это… в смысле, это здорово… честно, я не думаю, что у тебя есть много людей, которых ты считаешь друзьями, если они вообще есть, но… короче, я пытаюсь сказать, что ты дерьмово относишься к людям, только и делаешь, что запугиваешь их или типа того, и э-э. Тактильный контакт… объятия и тому подобное… ну, это хороший способ поладить с людьми, иногда, и… – Есть ли смысл в этой болтовне, Гарри? – …И, – Гарри пристально смотрит на него, не отвлекаясь от объяснения, как бы плохо у него не выходило. – Может, ты и умеешь манипулировать людьми, но не знаешь, как поладить с ними. Я тоже был плох в этом, пока друзья не научили меня. Но вряд ли кто-то учил тебя. – То есть ты пытаешься сказать, что лучше ладишь с людьми? – спрашивает Волдеморт, и часть его ощетинивается и чувствует себя оскорбленной, потому что большую половину юности он добивался своего хитростью, а не силой; другая его часть, более насущная часть, напоминает ему, что у Гарри за спиной целая армия, идущая за ним только потому, что он был добр к ним. Гарри взмахивает рукой. – Ага, немного. Мы работаем над этим. – О, мы? – Ну, – Гарри пожимает плечами, засовывая руки в искусно скроенные магией брюки, творящие чудеса с его фигурой, и ступает на оживленные улицы, вливаясь в бесконечный поток покупателей, приезжих и туристов, легко сливаясь с изысканно одетыми городскими жителями, и Волдеморт втайне решает, что он снова вынудит его так одеться. – Ты же беспокоился обо мне? Волдеморт, неспособный и не желающий оспаривать очевидное, даже не пытается отрицать. Следует прямо за правым плечом, руки сцеплены за спиной, чтобы не протянуть руку, не коснуться. Возможно, он вынудит Гарри и на это тоже. – Ты был расстроен, – говорит он, повторяя прошлое объяснение, а затем добавляет: – и следом пустота. Как будто тебя никогда не существовало. Крайне неприятное ощущение. Гарри хмыкает, кивая головой и хмуря брови. Волдеморт чувствует это – чувствует его – чувствует, как эфемерные пальцы мягко подталкивают, тянут, перебирают эти тонкие, иллюзорные нити, пока они не загудят, не запоют, – и его пробирает дрожь. – Тебя не устроила мысль, что меня никогда не существовало? – спрашивает Гарри, щурясь на него через плечо. – Я думал, что был занозой в твоем боку, Том. – Да, – признает он. – Но я к ней привык. Гарри смеется. – Ты привык ко мне? – Да, – говорит Волдеморт. Нет смысла лгать ему. Нет смысла хитрить. Гарри может видеть его насквозь, отличать правду от манипуляции, и Волдеморт не видит необходимости прятаться. Не от него. Гарри Поттер знает его лучше и намного глубже, чем любое другое существо, живое или мертвое. В каком-то смысле это даже освобождает. Чем-то похоже на полет без метлы. Внезапное, стремительное падение, которое быстро сменяется возбуждением. Единственная причина, почему кровь не кипит в венах – стойкое подозрение, что Волдеморт в той же степени видит Гарри насквозь, разгадал его. И в самом деле, в ответ на простое и искреннее признание, Волдеморт чувствует легкое и нежное гудение – тихая трель удовольствия, – и порозовевшие кончики ушей Гарри только подтверждают его ощущения. Однако оно быстро исчезает, будто никогда и не было, и Волдеморт хмурится, когда Гарри отворачивается от него и переводит взгляд себе под ноги. – Это и правда было так плохо? – спрашивает Гарри, голос мягкий. – Нет. – Волдеморту не нужно уточнять, что он имеет в виду, но ему любопытно, почему Гарри решил заговорить об этом, когда они так прекрасно проводили время. – Почему ты так думаешь? – Внезапное геройство, – говорит Гарри, пожимая плечом, и Волдеморт слишком привык наслаждаться искренними улыбками Гарри, чтобы ему пришлась по нраву эта болезненно хрупкая гримаса. – Спас меня от репортеров, кишащих на улице, от миссис Уизли и ее чрезмерной заботы. Ты ведешь себя нехарактерно любезно, так что. Я просто подумал, что не обошлось без плохих новостей. Ну что ж. По крайней мере, Волдеморт не единственный, кто считал, что они прекрасно проводили время. – Либо это, либо я слишком эмоционально истощен, чтобы притворяться оскорбленным половиной того, что ты говоришь, – добавляет Гарри, его плечи едва заметно сутулятся, будто он ждет очередного подвоха… или удара. Совсем никуда не годится. – Притворяться оскорбленным? – спрашивает он и подходит ближе. Гарри фыркает, щеки снова краснеют. – Если честно, меня нервирует, что мы так хорошо ладим друг с другом. Возмущаться легче. Волдеморт улыбается, лукаво и ласково, как делал много раз в юности. – Тебе пришлись по вкусу наши маленькие беседы, Гарри? Гарри впивается в него грозным взглядом, но его выдает приподнятый уголок губ. – В тех случаях, когда ты не ведешь себя, как полный придурок. Только не возгордись сверх меры, не то, боюсь, я пожалею об этом. Волдеморт хмыкает. – Ты не можешь отрицать, что мы хорошо сработались вместе. – Ага, – кивает Гарри, затем толкает Волдеморта плечом; Волдеморт выгибает бровь, пальцы сжимаются за спиной. – На самом деле, я больше удивлен, что ты этого не отрицаешь. Волдеморт усмехается… потому что, несмотря ни на что, уверен, они оба согласятся, что эти отпор и притяжение, эти взаимные уступки, эти отношения, связанные дюжиной клятв, обещаний и сделок… что бы ни происходило между ними за последние месяцы и до этого, их умение уживаться друг с другом просто восхитительно. Было отнюдь не легко – они много спорили, – но это было хорошо. Как вызов. Как удовлетворение от создания нового заклинания. Как удовольствие от новой книги. – Если что-то действительно ценно, то мне хватит лишь взгляда, чтобы понять это, – говорит он. Гарри морщит нос, но по крайней мере его улыбка становится менее хрупкой. – Это лестно. Немного жутковато, но… лестно. Волдеморт довольно хмыкает, и Гарри закатывает глаза. – Я не стану твоим последователем, Том. – Не думаю, что хочу этого, – говорит Волдеморт, и это очень похоже на правду. По крайней мере до тех пор, пока Гарри не поднимет на него взгляд, зеленые глаза яркие и пронзительные, голос мягкий, когда он спрашивает: – Уверены, мой Лорд? Рот Волдеморта наполняется желанием. Он ощущает его вкус, чистый и искрящийся, на кончике языка. Представляет Гарри – могущественного, неудержимого, смехотворно храброго Гарри – на коленях перед ним, целующего край его мантии. Внутренности сжимаются. – Да, – говорит он. Гарри недоверчиво хмыкает, но кивает. – Значит, это было не так ужасно? – спрашивает Гарри и отворачивается, скользя взглядом по вывескам магазинов и кирпичным зданиям, пока они неторопливо шагают по улице, летний воздух прохладный и чистый, от запаха морской соли тянет свежестью. – Предъявление обвинений. Насколько плохо это было? Волдеморт молчит, зная, что Гарри не отступится от этой темы, пока не узнает, и его одолевает искушение поддеть его, напомнить, насколько Гарри полон упрямства. Вместо этого, он наконец поддается прежнему искушению и протягивает руку. – Хочешь увидеть? Гарри резко останавливается и смотрит на него, они стоят достаточно близко, чтобы не мешать другим прохожим. И стоя рядом друг с другом, в городе извилистых улиц, когда толпа бесконечным потоком проходит мимо, они могут быть кем угодно. Они могут быть никем друг для друга, они могут быть всем – и никто не заметит разницы. Гарри берет его за руку. – Покажи мне.