draw me after you (let us run)

Гарри сам не знает, чего ожидает, когда появляется на трибунах зала заседаний Визенгамота и видит, как его тетю и дядю почти силком ведут к центру комнаты. Он вспоминает начало пятого курса, как сидел на том самом месте, где стоят они, вспоминает тот всепоглощающий страх. Он смотрит на них, на их сердитые, красные лица и думает, что они, наверное, тоже боятся. Он недолго смотрит на них. Вместо этого, отойдя на пару шагов от Волдеморта, он смотрит на трибуны. Смотрит на Дамблдора. Гарри еще никогда не видел его настолько суровым, настолько полным отвращения. Он сомневался, что Дамблдор вообще знал, как испытывать отвращение, но сейчас оно совершенно очевидно. Высечено в морщинах на его лице. Отражается в ровной синеве его глаз. Сириус следующий. Воспоминание замерло на моменте прибытия его родственников – Волдеморт постарался, без сомнения, – но даже в застывшем мгновении Гарри может увидеть ярость, заключенную в теле крестного. Заключенную – сдержанную, – но лишь едва. Он бы мог рассмеяться, если бы ему так не хотелось плакать. И ему действительно хочется плакать. Желание нарастает в груди, душит его, когда крошечная его часть, тот маленький мальчик из чулана, в ужасе рыдает от мысли, что кто-то узнает. От стыда. От наивной убежденности, что все каким-то образом поймут, что на самом деле он всего лишь маленький мальчик из чулана, и выбросят его как нечто ненужное, гнилое. Единственное, что удерживает его от того, чтобы сбежать, вырваться из этого кошмара – единственное, что держит его неподвижным, заземленным, дышащим, – это, как ни странно, Волдеморт. Напротив него, недалеко от Сириуса, сидит Волдеморт, зачарованный по самое некуда, глаза пылают красным. В нем нет ничего, кроме гнева и крови… Дыхание Гарри успокаивается, и он не может отвести взгляд. – Ты бы убил их, верно? – спрашивает Гарри, страшась того, почему он спрашивает, страшась ответа, но все равно желая его услышать. – Если бы не клятва, если бы ты мог, ты бы убил их. Верно? В голосе за его спиной нет ни капли сомнения. – Да. – Даже если бы я не хотел этого? – спрашивает Гарри. На этот раз требуется секунда. – Да. Гарри не знает, что он чувствует по этому поводу. Или, скорее, не хочет признавать. Он поворачивается к тете и дяде. К их сердитым, хмурым лицам; их глазам-бусинкам. – Он ниже, чем я запомнил, – говорит Гарри, и его голос звучит отстраненно даже для него самого. – Можешь начинать. Волдеморт так и делает. *** Волдеморт никогда не стеснялся наблюдать за страданиями других. На его руках боль и мучения сотни людей – включая Гарри Поттера, – и он никогда не испытывал ничего, кроме удовлетворения, когда его палочка обращала чужие жизни в ад. Он никогда не чурался пыток, никогда по-настоящему не чувствовал угрызений совести за них и, определенно, никогда не придавал им большого значения, особенно, когда они находятся за границами его влияния. Все меняется, как только Гарри вздрагивает в первый раз. Ровно в тот момент, когда впервые раздается голос его дяди. Во время слушания Волдеморт не осознавал – пылающий праведной яростью; едва сытый возмездием, – какой у мужчины резкий голос. Хлесткий и ревущий. Громкий. Это не больше, чем подергивание. Пальцев рук. Бровей, уголков рта. Подбородок – всегда с дерзким, любопытным наклоном – опускается вниз. Взгляд блуждает. Эхо покорности, если не прямое заявление. Он видел Гарри в страхе, в ярости и в глубокой печали, но никогда не видел его запуганным, даже у собственных ног. Ему это не нравится. – Не надо. Гарри дергается на месте. Поворачивается к нему. Глаза широко распахнуты, лицо бледное. Он проводит руками по бедрам – крошечный нервный тик, – вытирая вспотевшие ладони, и улыбается – слабая, кроткая, фальшивая улыбка. Волдеморт не примет ее. – Что не надо? – спрашивает Гарри. – …от этого мальчишки всегда были одни неприятности… Гарри отшатывается. Едва заметно отступает подальше от голоса, даже если в воспоминании он оборван на полуслове. Хлынув вперед, Волдеморт оказывается всего в паре шагов от него. Стоит перед ним, возвышается над ним, Гарри даже не моргает. Вместо этого он хмурится. Замешательство сдвигает брови, любопытство изгибает губы. Волдеморт подцепляет пальцами этот упрямый подбородок и поднимает его лицо вверх. – Они не достойны твоего стыда, Гарри, – говорит Волдеморт, яростно и решительно, Гарри сглатывает, его глаза трепещут, щеки горят, и их связь тоже горит – жгучий стыд, отвратительно кислый на языке Волдеморта. – Ты не сделал ничего плохого. У Гарри перехватывает дыхание. Волдеморт видит это, чувствует это, стоя так близко. Он снова дергается, будто хочет отвести взгляд, оглянуться назад, когда голос его дяди снова эхом разносится по комнате: – …уроды!.. Волдеморт не дает Гарри взглянуть. Морщится от острого ощущения похожего на боль; от блеска в глазах Гарри. Как будто он может заплакать. – Они ничто, Гарри, – настаивает Волдеморт; Гарри снова и снова моргает, взгляд мечется по лицу Волдеморта. – Они меньше, чем ничто, и я не позволю тебе думать, что их мнение имеет значение. Взгляд Гарри останавливается на его глазах. – Потому что они магглы? – Потому что они причинили тебе боль. Кажется, Гарри и вовсе перестает дышать. Волдеморт думает, что будь у Гарри возможность, он бы снова опустил подбородок, отвернулся, спрятался. От Волдеморта. Но Гарри видит его насквозь. Видит его, знает его, вплоть до самой сердцевины, до самой сути, и Волдеморт больше никогда не позволит этому человеку прятаться от него. Волдеморт уже научен опытом, что когда Гарри не может убежать или спрятаться, он обращается к гневу. К едким словами, обвинениям и всплескам дикой, чудесной магии. Глаза горят ярче, щеки пылают, и Волдеморт чувствует, как сжимается челюсть под кончиками его пальцев. – Многие люди причиняли мне боль, – говорит Гарри. – И ты не исключение. Проблема в том, думает Волдеморт, что обвинения Гарри никогда не бывают ложными. Возможно, между ними нет большей истины. Волдеморт причинил Гарри Поттеру больше боли, чем кто-либо другой. И в какой-то степени получал от этого удовольствие. Не испытывал и до сих пор не испытывает особых угрызений совести, если не считать мимолетного разочарования от того, как его прошлые действия снова и снова встают стеной между ними. – Ты хотел бы проклясть меня, Гарри? – спрашивает Волдеморт, часть его уверена, что Гарри никогда не пойдет на это – слишком хороший, слишком добрый, – но другая, мучительно голодная часть, жаждет его гнева, его ненависти, всего, что он может дать, жаждет так отчаянно, что у него почти перехватывает дыхание. – Хотел бы добиться правосудия? Возмездия? – Правосудие? – выдыхает Гарри, усмехаясь, и отбрасывает руку Волдеморта. – Месть. Думаю, ты уже знаешь, как я к ней отношусь. – Я не могу вернуть их тебе, Гарри. Гарри отступает на шаг. На кладбище, почти год назад, Гарри бросил похожие слова в лицо Волдеморту с такой же язвительностью. На кладбище, почти год назад, Волдеморт предлагал, торговался и угрожал. Гарри каждый раз отказывал ему. Всегда отказывал, даже когда ему было одиннадцать, и Волдеморт предложил ему единственное, чего он всегда хотел. Ложь, манипуляция, запугивание – ничто из этого никогда не срабатывало с Гарри. Но честность… – Если бы я знал способ, не глупые детские сказки, настоящий способ, я бы тебе сказал. – Неужели? – спрашивает Гарри, не веря ни единому слову. – Да, – говорит Волдеморт и жестом предлагает снова взглянуть на воспоминание; на злость, которая переполняет его самого и остальных, злость за Гарри; на то, как его родственников выводят из зала суда, как вся их тяжелая работа наконец приносит плоды. – Полагаю, я довольно ясно дал понять, как далеко я готов зайти ради нашего партнерства. Он даже попросил Дамблдора о помощи. Гарри впивается в него взглядом. Затем смотрит в зал – на всех людей, собравшихся там, на сцену, которую Волдеморт устроил специально для него, на дядю и тетю, которых уводят прочь. Спустя долгое мгновение Гарри снова оборачивается к нему. – Почему? – Думаю, по тем же причинам, по которым ты хочешь собрать меня воедино, – честно отвечает Волдеморт, просто чтобы увидеть, как его глаза становятся шире. – Потому что я решил, что ты, Гарри Поттер, важен. Для всего мира. Для Волдеморта. Их выбрасывает наружу, когда воспоминание подходит к концу. Выталкивает обратно в реальный мир, к солнечному свету, согревающему кабинет. Гарри пристально смотрит на него. Тишина удушает. – Я просто Гарри, – выдыхает он дрожащим шепотом. – Просто мальчик из чулана, Том. Волдеморт качает головой, собственный голос тихий от искренности: – Ты гораздо больше, чем это. Гарри сглатывает и отводит взгляд. Одна из рук задерживается на столе рядом с чашей, подрагивая. Будто он хочет схватиться за палочку. Он похож на пугливого жеребенка. Будто он предпочел бы сбежать, чем остаться здесь хоть еще на секунду. Сбежать, а не взглянуть в глаза правде, которую предлагает Волдеморт, принять похвалу, которую он возносит. Потрясенный, бледный и готовый сорваться с места. У Волдеморта зудят ладони. Он хочет протянуть руку, прикоснуться, схватить его, прежде чем он сможет даже попытаться. – Дикий, важный и могущественный? – наконец спрашивает Гарри, глядя на него со слабой улыбкой на лице, будто это шутка, в которую он отказывается поверить. Волдеморт кивает. – Да. – А если бы я не был ни тем, ни другим, ни третьим? – спрашивает Гарри. – Хм. – Волдеморт хмурится, наклоняет голову, смотрит на поразительного молодого человека перед ним и не может вообразить, чтобы он не был квинтэссенцией всего этого. – Полагаю, ты был бы менее интересен. Смех Гарри, словно бальзам на душу. Короткий и внезапный, но успокаивающий. – Не дай Мерлин, я стану менее интересным. Он снова отводит взгляд. К чаше, к воспоминанию, все еще плавающему в ней. Он вздыхает. – Том? – Да, Гарри? – Думаю… – Гарри запинается, хмурится и затем поднимает на него настороженный и немного смущенный взгляд. – Думаю, сейчас я бы согласился на чашечку чая, если это возможно. Волдеморт чувствует, как что-то внутри – что-то туго натянутое и готовое к погоне – потихоньку слабеет. Чувствует, как что-то вечно холодное, скованное и одинокое оживает, распахивается, теплеет, как его кожа под летним солнцем. – Да, – говорит он. – Думаю, это вполне возможно.