draw me after you (let us run)

Рот Рона сжат в тонкую линию и наполовину скрыт ладонью, когда он смотрит через стол на Гарри, который, то и дело вздыхая, ерзает на стуле. На кухне Гермиона заваривает новый чайник чая – «эрл-грей, очень крепкий, нам сейчас это нужно» – и что-то тихо бормочет себе под нос. Гарри не может разобрать слов с того места, где он играет в гляделки со своим лучшим другом, но, кажется, слышит «глупость, какая глупость», он не может винить ее за это. – Дружище, – говорит Рон, проводя рукой по рту и вниз, по подбородку. – Повтори еще раз. Гарри откидывается на стуле. – Зачем? Мне кажется, ты уже знаешь ответ. – Я могу ошибаться, – говорит Рон, голос тонкий и неубедительный. – Просто потому… Просто потому, что этот тип сделал парочку сомнительных вещей… – Сомнительных? Рон выплевывает: – Он чертов темный лорд, дружище, сомнительных или нет – последнее из наших забот. – Просто… – Гарри вздыхает, закрывает глаза и снимает очки, чтобы протереть их. – Скажи мне, коротко, как именно выглядят первые признаки ухаживания. Когда он снова поднимает на него взгляд, Рон пристально смотрит на свои руки на столе. Гарри слышит, как на кухне свистит чайник. – Ну… прогулки, – наконец говорит Рон. – Что-то о том, чтобы проявить галантность. Мой папа трижды водил маму в маггловский розарий, прежде чем она согласилась. Поэтому она сажает так много цветов у дома. Гарри моргает. – Вечерняя прогулка означает проявление галантности? Рон стонет. – Не я придумываю правила, Гарри, я просто говорю. – Говоришь мне что? – спрашивает Гарри, горло сжимается от знакомого чувства приближающейся истерики, которое, как ему кажется, преследовало его всю ночь, после того как… – Говоришь мне, что Том Риддл ухаживает за мной? – Говорю тебе, что лорд Томас Гонт ухаживает за тобой, – ворчит Рон, проводя руками по лицу, пока Гарри шумно втягивает воздух. – Что лорд Волдеморт ухаживает за тобой. – Ты же сам говорил раньше: это нелепо, – настаивает Гарри, не обращая внимания на взгляд, который бросает на него Рон. – Он… Он бы высмеял подобное предположение. Он не… – Он предлагал тебе руку? Гарри запинается. Раздается звон серебра о фарфор, когда Гермиона заканчивает заваривать чай. За окном солнце начинает окрашивать небо в красный. Все остальные в квартире спят; и, определенно, никто из дома еще не видел кричащего заголовка, иначе они бы уже ломились в камин. Гарри судорожно выдыхает. – Что? – Он предлагал тебе руку, Гарри? – снова спрашивает Рон, терпеливый и усталый, и Гарри хочется спрятаться. Гарри сглатывает. – Да. Рон качает головой, тоже сглатывает. – И ты принял ее? Гарри прикусывает щеку. Под столом правая нога трясется от волнения. – Да. – Ладно, – вздыхает Рон и натянуто улыбается, когда Гермиона наконец возвращается, левитируя перед собой чашки. – Итак… Куда же темный лорд сопровождал тебя во время вашей прогулки? Откинувшись на спинку стула, игнорируя приподнятую бровь Гермионы, Гарри утыкается лицом в ладони и стонет. *** – Похоже, вы напоили меня, лорд Волдеморт. – Неужели? – спрашивает Волдеморт. В начале этого дня он и представить себе не мог, чем все это может закончиться. Не мог представить себя, стоящим здесь, в золотистом свете уличных фонарей, тянущихся вдоль мощенной булыжником дороги и дальше вниз, до самой воды, Гарри Поттер рядом с ним. Не мог представить, что захочет видеть его здесь. Рядом с ним. Всегда. – Да, – Гарри лжет ему в лицо, не переставая улыбаться. И Волдеморт не может не предложить то, что запрещал себе весь день… – Вот, держись. – Волдеморт подходит ближе, предлагая Гарри руку. – Не дай Мерлин, ты упадешь, потому что я тебя напоил. Гарри колеблется. Затем его улыбка не то чтобы тускнеет, но будто бы становится мягче, он просовывает руку под локоть Волдеморта и, не говоря ни слова, подстраивается под его шаг. Ужин, скромный пир, разделенный на двоих, прошел как нельзя лучше. Жадное любопытство Гарри не давало разговору надолго угаснуть, и стоило Волдеморту задуматься о том, чтобы поддеть его из-за бесконечных вопросов, как Гарри поспешно заявил, что никто не заставлял Волдеморта заказывать так много интересных блюд. – Знаешь, это ведь, правда, твоя вина, – задумчиво говорит Гарри, пальцы правой руки осторожно сжимают рукав рубашки Волдеморта, на безымянном пальце крестраж Волдеморта. – Десерт с портвейном. Он оказался крепче, чем я думал. Волдеморт выгибает бровь. – Мне показалось, десерт впитал большую часть ликера. Глаза Гарри поразительно зеленые в вечернем свете; невыносимо яркие, когда он смотрит на Волдеморта. – Ты съел почти все! – Чему ты удивляешься? – спрашивает Волдеморт, удерживая взгляд Гарри и усмехаясь, когда он хмурится. – Я уже признался, что у меня есть пристрастие к сладкому. – Да, ну, другое дело, когда видишь это своими глазами, – смеется Гарри, пару раз моргая, прежде чем его взгляд падает на блестящие наколдованные ботинки. – И еще я думаю, тебе очень нравится удивлять меня. Его рука, все еще лежащая на предплечье Волдеморта, вздрагивает. Пальцы сжимаются сильнее и затем расслабляются, будто он собирается отстраниться. Волдеморт всегда считал себя человеком, обладающим недюжинной силой и контролем – несмотря на то, что могли бы сказать другие и что время, проведенное в качестве бестелесного духа, немного ослабило их. Он также никогда не отказывал себе в желаемом – с тех пор как стал достаточно взрослым, чтобы брать, не спрашивая. – Да, – признается Волдеморт под тихий гул ночного города и приглушенный плеск волн, накатывающих на берег залива. – Почти так же сильно, как, я полагаю, тебе нравится удивлять меня. Рука Гарри дергается. Снова успокаивается. Он откашливается, уши становятся того очаровательного розового оттенка, который нравится Волдеморту все больше и больше. – Я снова слишком самонадеян? – спрашивает Волдеморт. – Тебя остановит, если я скажу «да»? – Маловероятно, – говорит Волдеморт. – Потому что я знаю, что я прав. Гарри закатывает глаза. – И ты так любишь быть правым. – Да, – снова признается Волдеморт и наклоняется, будто хочет поделиться какой-то тайной, голос тихий и низкий. – Точно так же, как ты любишь доказывать, что я неправ. Гарри издает тихий звук, будто давится воздухом, нервничает, сузив глаза в пристальный, почти сердитый, взгляд; усмешка Волдеморта становится только шире. – Я неправ, Гарри? Гарри смотрит на него, губы сжаты в тонкую линию, но Волдеморт чувствует его. Чувствовал его весь вечер. Почти звенящее. Пузырящееся и шипучее. Гарри доволен. В восторге. Счастлив. – Нет, – наконец выдыхает Гарри. И под этим сладким приливом, этим неслабнущим потоком того, что Волдеморт может назвать только удовлетворением, он чувствует укол вины; Гарри вздрагивает. Волдеморт подозревает, что, если бы он копнул глубже, если бы Гарри позволил ему погрузиться в волны своих мыслей, он нашел бы глубокий водоворот стыда. Тот, который Волдеморт хотел бы стереть, но знает, что не может даже прикоснуться к нему, не спросив. Гарри снова отводит взгляд. Волдеморт, возможно, и не может прикоснуться к нему, но он не откажется от победы. – Значит, я прав, – говорит Волдеморт. – Тебе нравится удивлять меня. – Да, это было самой яркой частью некоторых моих дней, – признает Гарри, он улыбается, пусть и продолжает избегать взгляда Волдеморта. – У тебя такое забавное лицо, когда я застаю тебя врасплох. И я, правда, очень люблю красный цвет. Волдеморт хмурится, наклоняя голову. – Красный? Взглянув на него – украдкой; мимолетно – Гарри пожимает плечами, слегка огорченный, но на его лице все еще сияет улыбка, в глазах плещется озорство. – Твои глаза. Когда ты злишься. Все-таки красный – цвет Гриффиндора. – А, – кивает Волдеморт, глядя вперед, пока он ведет Гарри дальше по улице, все ближе и ближе к воде. – Значит, тебе также нравится злить меня. Гарри громко вздыхает, заставляя их остановиться под одним из уличных фонарей, темные волосы отливают золотом. – Я никогда такого не говорил. – Говорил, – говорит Волдеморт. Отстранившись, ровно настолько, чтобы взглянуть ему в лицо, Гарри фыркает: – Да, ну… ну, это… в смысле, это правда довольно забавно? Доказывать, что ты неправ. Удивлять тебя. Злить. – Забавно, – хмыкает Волдеморт, и поскольку он уже позволил себе так много вольностей сегодня, он приходит к выводу, что еще парочка не навредит. – Понимаю. Затем он протягивает руку и уверенным движением снимает с него очки. Гарри вздрагивает, отшатываясь назад и моргая, но не возражает. Простое любопытство. Нахмуренный лоб. Трепет и буря этого чувства, похожего на головокружение, чувства, которое Гарри всегда носит в себе, когда Волдеморт учит его чему-то новому. Слепое доверие. Возможно, дело в клятвах. Возможно, в той штуке, которая живет между ними, соединяя, связывая их. Причина не имеет значения. – Том, что ты?.. Обернув пальцы под его челюстью, Волдеморт вздергивает этот упрямый подбородок вверх. – Разве это не иронично, маленькая заноза? Что мои глаза носят цвет твоего факультета, а твои – моего? Гарри сглатывает; Волдеморт чувствует это под пальцами. Без раздражающих очков Волдеморт видит темные края радужной оболочки. Намек на золотой ореол вокруг зрачка. Насыщенный зеленый цвет, который заставляет Волдеморта думать о жизни так же сильно, как и о смерти. – Это глаза моей матери, – бормочет Гарри, пойманный, но только потому, что он тоже пока что не хочет отступать. – Так все говорят. – Нет. – Волдеморт щелкает языком, наклоняет голову, позволяет руке плотнее обернуться вокруг его челюсти, чтобы большим пальцем дотронуться до щеки, чуть ниже этих сияющих глаз, прикованных к его собственным; у Гарри перехватывает дыхание. – Это твои глаза. Только твои, Гарри. Дыхание, кажется, совсем покидает его. – О. Его щека теплая под пальцами Волдеморта. – Это и правда забавно, – говорит Волдеморт, ухмыляясь, когда Гарри только сильнее краснеет. – Доказывать, что ты неправ. Удивлять тебя. Гарри снова поджимает губы. – И теперь ты собираешься меня разозлить? – А ты бы хотел этого? – спрашивает Волдеморт и подходит ближе, пока не чувствует его тепло, пока Гарри не хватает его за запястье в качестве предупреждения. – Я уже говорил раньше: твой гнев – откровение, Гарри. Гарри выдыхает, слегка качая головой. – Откровение? – Нечто божественное, – добавляет Волдеморт, чтобы увидеть, как трепещут его глаза, чтобы ощутить, как его рука сжимается вокруг запястья, чтобы почувствовать, как его пульс учащается под кончиками пальцев Волдеморта. – Как сладчайший нектар. Как идеальная мелодия, созданная лишь для моих ушей. – Я помню много случаев, когда мой гнев был так же нежелателен, как и твой, – с сомнением говорит Гарри, хотя Волдеморт знает, что он не почувствует лжи. – Как огонь, – говорит Волдеморт, и Гарри равно взволнован и польщен; переминается с ноги на ногу, рука клеймом на запястье Волдеморта. – Он… поглощает. Дыхание Гарри становится прерывистым. Волдеморт подходит ближе. – Поглощает? – спрашивает Гарри. – Сводит с ума, – добавляет Волдеморт, и его голос кажется темным, бездонным и опасно голодным. – Полностью. Гарри вздрагивает. – Том? – Да, Гарри? – Мы можем… – Гарри прочищает горло и отступает назад, Волдеморт не следует за ним только потому, что не получит желаемого таким путем. – Теперь мы можем идти дальше? – Если хочешь, – говорит Волдеморт, протягивая ему очки. – Ты хочешь пройтись со мной, Гарри? Гарри надевает их и наклоняет голову, челка скрывает зеленые глаза. – Да, – признается он. Довольный, Волдеморт протягивает руку. Гарри, не колеблясь, принимает ее.