draw me after you (let us run)

– О боги. Гарри может представить, как это выглядит – они, пьяные, в восемь утра. Ему действительно нужно немного поспать, и лучше раньше, чем позже. Судя по встревоженному взгляду Ремуса, на лице Гарри, должно быть, явно читаются признаки истощения – физического, умственного, эмоционального. Можно подумать, что он почти гордился собой, сидя в гостиной, напившись дорогущей украденной выпивкой с лучшими друзьями, под глазами темнеют круги, когда он дает Рону рассмотреть кольцо. Он даже не поднимает глаз, обхватив ладонь Гарри обеими руками и щурясь на камень на безымянном пальце. Даже когда Ремус выходит из камина. Даже когда Сириус появляется следом. – Это его фамильное кольцо, – говорит Рон. Гарри вздыхает. – Это его крестраж. – Ты носишь его, – бурчит Рон, поворачивая его руку то в одну, то в другую сторону, и Гарри приваливается к боку Гермионы, она похлопывает его по колену. – Он попросил тебя носить его? Сириус, уперев руки в бока, хмуро смотрит на них троих. – Какого черта тут происходит? Голова Гермионы мирно покоится на макушке Гарри. – Вы разве не видели газету? – Газету? – Сириус хмурится еще сильнее. – Какую газету? Лунатик, о какой газете она говорит?.. – О боги, – снова вздыхает Ремус, его глаза уже прикованы к заголовку. Взгляд цепляется за него, и Сириус хватает утреннюю газету с кофейного столика, держа ее перед собой. Он сдавленно стонет, но с этого ракурса Гарри не может разглядеть выражение его лица, закрытое газетой. Но он видит лицо Ремуса. Видит морщинку между его бровей и золото во взгляде. Видит тревогу, волнение и неверие. – Если он попросил его носить кольцо, то это в каком-то смысле довольно очевидный знак, так ведь? – спрашивает Гермиона. Рон щурится на темный камень, поворачивая его к свету, будто он не вполне уверен, видит ли он что-то или нет. – Да. Если он попросил. Гарри? – Он не просил меня, – отвечает Гарри, чуть поперхнувшись, и шевелит пальцами, пока Рон не шикает на него. – Я начал носить его по разным причинам. Рон наконец поднимает на него взгляд. – Каким причинам?.. Шлепок газеты по столу пугает всех троих до чертиков. Они подпрыгивают на месте, вцепившись друг в друга, глаза широко раскрыты и устремлены на Сириуса, который делает медленные, размеренные вдохи. Они наблюдают, как Ремус поддерживает Сириуса, положив руку ему на плечо, Сириус закрывает глаза, руки на бедрах, брови сдвинуты, будто он усиленно думает. Гарри сползает еще ниже по дивану. Погружается в подушки. Чувствует, как бездна – этот колодец темной вины, всегда тихо поджидающий внутри, – разверзается. Чувствует, как щиплет в уголках глаз. – Что за мудак, – шипит Сириус. Когда он наконец поднимает глаза, он смотрит на Гарри. Ловит его взгляд и запинается; чуть ли не вздрагивает на месте. Затем выпрямляется и сжимает челюсть. – Не могу поверить, что ты напился с утра пораньше – кстати, горжусь тобой… – Сириус, – упрекает Ремус. – …но не могу поверить, что ты напился, потому что расстроился из-за какой-то брехни в газете, – продолжает Сириус, закатив глаза, и горло Гарри сжимает все сильнее. – Что означает, что ты, должно быть, расстроился из-за правды, которую они написали. И затем у Гарри перехватывает дыхание, пальцы нервно сжимаются, и он без единой мысли отстраняется от двух теплых пятен по бокам, когда чувство вины угрожает выплеснуться, утопить его… – Бродяга. За мольбой, замаскированной под имя, следуют слезы… и Сириус шагает вперед, через кофейный столик, игнорируя возмущенный оклик Ремуса, берет Гарри в охапку и поднимает с дивана на нетвердые ноги, заключает в объятия. – Хорошо, щенок, – выдыхает он в волосы Гарри, и Гарри, зажмурившись, прижимается к нему. – Хорошо. Давай пока что уложим тебя в постель. Остальное подождет. *** Вечер становится тише во время их долгой прогулки у воды. Звезды все еще на небе, луна все еще яркая, но шум стихает до благословенной тишины, пока не начинает казаться, что они с Гарри Поттером – единственные люди, оставшиеся в мире, идущие бок о бок по краю вселенной. Сан-Себастьян кажется россыпью разноцветных звезд в темноте. Волдеморт не возражает против иллюзии оторванности от мира – он был гораздо более одинок, чем большинство людей, во время учебы и будучи призраком, дрейфующим между червей, корней и грязи. Гарри, похоже, тоже не возражает. Между ними все еще звенят эти пузырьки, эта шипучесть, эта эйфория довольства; нисколько не померкнув с начала их прогулки. Пока с далекой башни не раздается звон – двенадцать колоколов отбивают время – и, словно в сказке, чары рассеиваются в полночь. – Боги, – выдыхает Гарри, глядя на луну, смех покидает его, когда что-то похожее на меланхолию вторгается и заражает сладкозвучный звон их связи. – Уже поздно. Мне, правда, пора возвращаться. Так заманчиво не позволить ему уйти. Держать его – возможно, в той прекрасной маленькой вилле на берегу моря – взаперти, будто он нечто, что нужно спрятать и наслаждаться только в уединенные, тихие моменты. Гарри переводит на него взгляд, и Волдеморт снова ошеломлен тем, какие яркие у него глаза – даже в темноте. Поражен тем, каким мягким стал этот обычно острый взгляд. Он бы никогда не смог украсть у Гарри. Не всерьез. Не без его разрешения. Гарри наверняка бы свел его с ума, если бы он попытался. – Спасибо за сегодняшний день, – говорит Гарри с легкой улыбкой. – Он закончился гораздо лучше, чем начался. – Неужели? – спрашивает Волдеморт, довольный и даже не пытающийся это скрывать. Гарри издает смешок, качая головой, будто сам не может в это поверить. – Да. Поразительно. Волдеморт выгибает бровь. – Это определенно не было неприятным способом провести день. – О, – улыбка Гарри становится шире. – Это звучит почти как лесть. – Если бы я не провел это время с тобой, я бы потратил его впустую, общаясь со своими последователями… или еще хуже: обмениваясь политическими колкостями с членами Визенгамота, – сообщает ему Волдеморт, наблюдая, как в уголках глаз Гарри на мгновение появляются морщинки; веселье. Затем он качает головой. – Мы должны найти тебе друга. – Ну, всегда есть Нагини. Гарри хватает воздух ртом, потрясенный до искреннего смеха. До того яркого, сияющего веселья, которое, на глазах Волдеморта, он дарил только своей магглорожденной; бурлящее и беззастенчивое. Волдеморт очарован им. – Думаю, она бы опешила от этой идеи, судя по первому впечатлению, – говорит Гарри, приглушая смешки рукой, веселье постепенно стихает, и он прочищает горло, пытаясь сохранить хоть каплю серьезности. – Если, конечно, ты не говоришь это, только чтобы успокоить меня. Собрать твою душу воедино – это одно, но найти тебе друга? Есть ли вообще человек, которого ты можешь выносить достаточно долго? Ты, думает Волдеморт, и затем думает, что Гарри действительно лучше перестать задавать ему такие опасные вопросы. – Существует бесконечно малое количество людей, в чьей компании я могу находиться дольше пары часов, – говорит он. – Как ты знаешь, я терпеть не могу глупцов. Гарри моргает. Улыбка слегка тускнеет, но не исчезает полностью; взгляд блуждает. Мечется, словно пугливый зверек, уклоняясь от подтекста. Но ничто не может скрыть эти нежные, распускающиеся лепестки гордости от тонкой похвалы. Не может скрыть острого укола вины, что идет следом, оставляя привкус горечи на языке. – Мне, правда, пора домой, Том. – Ты наконец устал от меня? – Волдеморт спрашивает, подталкивает, просто чтобы увидеть, как Гарри вскидывает голову… увидеть, как широко раскрыты его глаза, как порозовели щеки. – Неужели я больше не интересен? – Нет, – говорит Гарри, сжимая челюсть и вздергивая подбородок – вызов получен, принят и возвращен в мгновение ока, – и он делает шаг вперед, руки лениво скрещены на груди, подаренная бутылка опасно болтается, подхваченная кончиками пальцев. – А я? Волдеморт улыбается. – Нет. Искренность, похоже, лучший способ сломить оборону Гарри Поттера. Вернуть его обратно к чему-то мягкому, потрясенному и невероятно настороженному. – Ладно. Что ж, тогда... – Гарри ерзает и затем вздыхает, плечи опускаются. – Прежде чем я пойду, могу я спросить у тебя кое-что? Волдеморт кивает. – Конечно. – Кто это сделает? – спрашивает Гарри, и мгновение Волдеморт не понимает, что он имеет в виду; Гарри избавляет его от необходимости задавать вопросы и в спешке объясняет: – Создаст проклятие. Для моих тети и дяди. Кто это сделает? Робость в его словах заставляет брови Волдеморта сойтись вместе. Заставляет его выпрямиться. Заставляет его подойти ближе. – Полагаю, в будущем мы наймем одного или двух гоблинов на эту должность, – говорит Волдеморт, медленно, наблюдая, как лицо Гарри слегка морщится. – Но в настоящее время кто-то из Визенгамота с соответствующими полномочиями или кто-то из департамента авроров будет временно назначен выполнять эту работу. Голова Гарри падает в судорожном кивке. Коротком и резком, чтобы Волдеморт не мог увидеть его лица. – А, – говорит он. – Понятно. В тишине, которая следует за тихими словами Гарри, есть момент, когда Волдеморт понимает, что Гарри хотел услышать, чего он не услышал и что он разочарован его ответом. Момент, когда у Волдеморта перехватывает дыхание при мысли, что Гарри может хотеть этого от него. Что Гарри может хотеть хотя бы часть того, что Волдеморт готов предложить. – Попроси меня, Гарри, – говорит Волдеморт, все еще с трудом переводя дыхание, будто желание Гарри – это физический удар, от которого нужно оправиться; и когда голова Гарри снова вскидывается, когда эти глаза снова встречаются с его глазами, Волдеморт делает шаг, тянет руки, берет его за плечи и притягивает его на один спотыкающийся шаг ближе. – Попроси меня, и я сделаю это. Глаза Гарри широко раскрыты; испуганные. Взгляд мечется по лицу Волдеморта крохотными быстрыми движениями, плечи поднимаются, стены опускаются… Хватка Волдеморта сжимается. – Да, – наконец выдыхает Гарри. – Но какие двери ты захочешь, чтобы я открыл взамен? – Всего одну, – уверяет Волдеморт. – Только одну, Гарри. Гарри качает головой. – Почему? – Чтобы я мог отплатить им тем же, что они сделали с тобой, – говорит Волдеморт, голос тихий, мрачный, полный обещания. – Чтобы я знал, как заставить их страдать правильным образом. Гарри сглатывает и сглатывает снова, остекленелые глаза трепещут, пока Волдеморт держит его – держит его твердо, держит его уверенно, держит его здесь, в этом моменте, пока он не решит. – Месть? – спрашивает Гарри, голос срывается. – Возмездие, – говорит Волдеморт. У Гарри перехватывает дыхание. Он отводит взгляд. Смотрит на луну, что отражается в темных волнах. Смотрит пристально – война в его голове и груди, жгучая и искрящаяся, гремящая по их связи, – будто может найти ответ в самом море. Затем он снова смотрит на Волдеморта, такой настороженный, такой подозрительный, такой полный надежды. – Как? – спрашивает он. Рот Волдеморта полнится слюной. Его руки движутся, скользят вверх по плечам Гарри, чтобы обхватить его челюсть ладонями. Чтобы обнять его лицо, запрокинуть его, погрузиться в глубокую зелень его глаз. – Очень просто, Гарри, – выдыхает Волдеморт, уже выпуская магию наружу тонкими жгутами, уже по-стук-стук-стукивая в стены разума Гарри, чувствуя, как они трясутся и дрожат. – Просто открой дверь и впусти меня. Гарри пристально смотрит на него. И затем, когда Волдеморт мягко надавливает, он позволяет своим ментальным барьерам рухнуть.