draw me after you (let us run)

Гарри не спал, с головой спрятавшись под одеялом, усталые глаза уже больше получаса следили за бледными полосами света, когда Сириус наконец окликает его. Проводив его в комнату, взяв с Ремуса обещание никого сюда не пускать, перекинувшись и запрыгнув на кровать, громко пыхтя, Сириус знакомо и уютно свернулся вокруг него, как привык делать, когда ночи и дни в бегах становились слишком тяжелыми для них обоих; массивное тело Бродяги под боком давно стало тихой и безопасной гаванью. Его устойчивое присутствие – молчаливое, принимающее – согревало душу, когда Гарри погрузился в беспокойный сон. Теперь же вес на кровати смещается, когда Сириус снова меняет форму. Он лежит поверх одеяла, Гарри все еще прячется под ним, и он не пытается уговорить Гарри выйти – просто лежит там, в тишине, пока тот не будет готов. – Ты планируешь прятаться вечно, щенок? Это временное решение. Он не может придумать ничего долгосрочного с головой, зарытой в одеяло, словно в песок. Хотя мысль, конечно, заманчивая. Гарри еще глубже зарывается в постель. – Ну же, давай, – упрекает Сириус. – Либо ты выходишь, либо я вхожу. Гарри колеблется достаточно долго, чтобы Сириус принял его молчание за ответ. Простыни взлетают вверх, утренний свет проникает внутрь, и Гарри вздрагивает от натиска, когда Сириус ныряет под одеяло. Гарри снова расслабляется, только когда Сириус усмехается ему, подмигивает и затем накрывает их обоих с головой. Немного похоже на морозные зимние дни в их палатке, когда они, казалось, согревали друг друга, лежа в одной койке, но на самом деле старались дать друг дружке немного утешения и поддержки. Заговорщическая улыбка на лице Сириуса никак не помогает отбросить это сравнение. Гарри почти ожидает, что он сейчас начнет рассказывать ему очередную историю про его отца. – Еще не готов встретиться лицом к лицу с миром? – спрашивает Сириус, наблюдая за тем, как Гарри теребит медальон на шее, без капли осуждения. – Понимаю. Вообще, мир порою такая чушь, да? Гарри фыркает. Подтянувшись поближе, Сириус пинает Гарри по ногам; подталкивает его, дразнит, уговаривает выйти из своей скорлупы. – Полные придурки, большинство из них. – Весь мир? Голос Гарри звучит ужасно. Хриплый, сдавленный и безумно тихий. Сириус улыбается, наклоняется ближе, понижает голос до преувеличенного шепота: – Весь мир. Если честно, щенок, мне по-настоящему нравятся только два человека – и ты один из них. Ремус – другой. – Снейп будет раздавлен. Смеясь, Сириус ерошит ему волосы, а затем притягивает к себе и чмокает в лоб. – Да ты у нас остер на язык. Ты и дальше собираешься хандрить или используешь этот язык, чтобы рассказать мне, что творится в твоей голове? Тихое ворчание – все, что Гарри может предложить в ответ. Сириус щелкает языком. – Нет уж. Поговори со мной, щенок. Что бы ты ни сказал – это ничего не изменит, обещаю. Гарри поджимает губы – слова безмолвным грузом лежат на языке и в уголках рта. Он хочет проглотить их так же сильно, как и выплюнуть. Его взгляд блуждает, и желудок сжимается, когда Сириус вздыхает и целует его в лоб. Ласковый. Терпеливый. Это мало чем помогает, внутренности все еще болезненно скручивает – последствия алкоголя, нервы и страх, – но это слегка снимает напряжение, поселившееся за клеткой из ребер. Слегка облегчает следующий вдох. Обхватив затылок Гарри теплой, успокаивающей ладонью, Сириус наклоняет его голову и ловит его взгляд. – Поговори со мной, щенок. Я не смогу помочь, если… – Он не может ухаживать за мной, Бродяга. Его слова, какими бы тихими они ни были, заставляют Сириуса задуматься. Он сжимает затылок Гарри, молчаливая уверенность – бальзам на расшатанные нервы. – И почему же, щенок? – спрашивает он так же тихо. – Не то чтобы он раньше не попадал в бредовые заголовки. Ты всегда находишь способ все исправить. Гарри так крепко зажмуривается, что почти видит звезды. Что-то внутри дрожит. Холодное, трясущееся и чертовски испуганное. – В этом-то и проблема, – выдыхает он, боясь сказать хоть немного громче то, что собирается сказать, боясь, что кто-нибудь действительно услышит, что он произнес это вслух. – Я не знаю, хочу ли я этого. Последовавшая тишина вполне ожидаема. В груди заполошно бьется сердце, будто оно может запросто сорваться с места… и, если честно, он хотел бы сбежать вслед за ним. – О чем ты, Гарри? – спрашивает Сириус. – Я хотел… я хотел сказать, что если то, что было вчера, действительно было тем, о чем говорится в газете… если это действительно то, о чем думают Рон и Гермиона… тогда я не… боги, я не могу… – Гарри судорожно вздыхает, отказываясь открывать глаза, смотреть, видеть разочарование или отвращение на его лице. – Мне понравилось, Бродяга. Одно только признание – только этот порок, этот изъян, этот излом, который Гарри осознал в себе, – худший грех перед всеми, кто защищал его. С таким же успехом он мог плюнуть на могилы родителей. С таким же успехом он мог отбросить все обещания, все клятвы, все угрозы – все это не что иное, как лицемерие перед лицом обаяния Тома Риддла. – Мне понравилось. Даже… даже худшие моменты, трудные моменты, мне понравилось. Он мне понравился. – Гарри прячет лицо в ладонях, стыд, живым, дышащим зверем, хрипит ему в ухо, готовый пожрать целиком. – Я был так… Я был так счастлив. Он сделал меня… Он сделал меня таким счастливым, Сириус. Голос Сириуса, когда он говорит, звучит сдавленно; горло Гарри сжимается, глаза горят. – Это… Он пытается обмануть тебя? Он… Он наложил на тебя конфундус или… или империо?.. – Нет, – смеется Гарри, горько и слезливо, почти рыдая. – Нет, он ничего такого не делал. Когда он поднимает взгляд, когда он наконец убеждает себя взглянуть на крестного, с надеждой и сожалением, с мокрыми ресницами, с сердцем, стучащим под горлом, он видит ужас и недоумение, как и ожидал. Это разбило бы ему сердце – это разбило бы его на куски, – если бы он также не увидел на его лице долю беспокойства. – Тогда как?.. – Он понимает меня, – говорит Гарри, вздрагивая, когда Сириус замолкает, зубы клацают, когда он резко захлопывает рот. – Он понимает меня, и я понимаю его, и он… он хотел сделать меня счастливым. – Он… – Сириус моргает и затем моргает снова, и Гарри плачет, слезы тихо стекают на подушку рядом с его головой. – Он хотел сделать тебя счастливым? В истерике, Гарри снова смеется. – Да. Я был расстроен, поэтому он пришел, и он… он хотел сделать меня счастливым, Сириус. Сириус только сильнее хмурится. – Он беспокоился о тебе, – заключает он, голос полон недоверия. Несмотря на его сомнения, Гарри кивает. – Да. – И это сработало. Что бы он ни делал вчера, куда бы он тебя ни отвел – это сработало. Это сделало тебя счастливым, – добавляет Сириус, и Гарри видит зарождающееся осознание, слышит в его голосе, и его сердце сжимается. – Вот почему он не может ухаживать за тобой. Потому что если это правда и тебе это понравилось, то ты предаешь всех, кто когда-либо сражался против него. Так ты думаешь, Гарри? В его груди, глубоко внутри – рана. Открытая. Кровоточащая. Гарри беспомощно всхлипывает, закрывает рот рукой, кивает. Сириус мгновенно смягчается. – Ох, щенок. Иди сюда. Объятия, в которые Сириус затягивает его, такие крепкие, что почти удушают… но, сметенный новым приступом слез и сотрясающих рыданий, Гарри находит безопасность его рук утешительной и такой нужной сейчас. Ему кажется, что он рассыплется на миллион крошечных осколков, если Сириус отпустит его. – Все хорошо, – обещает Сириус, уткнувшись носом в его волосы, и Гарри прячет лицо в воротнике Сириуса, шмыгая носом. – Ты не сделал ничего плохого, Гарри. Все хорошо. – Прости меня, – говорит Гарри, и он никогда не чувствовал себя таким маленьким. – Прости меня, Бродяга. Сириус чертыхается, притягивая Гарри невозможно близко, как будто хочет спрятать его в собственной груди, уберечь от любого зла. – Ты не сделал ничего плохого. Тебе не за что извиняться. – Но я… – Гарри хватает воздух ртом, будто он сам потрясен правдой, будто совсем не может вдохнуть. – Но он небезразличен мне, Бродяга. Он небезразличен мне, а он… он делал такие ужасные вещи. Ужасные вещи со мной и с людьми, которых я люблю, и людьми, которых я даже не знаю… и мне все равно, потому что он не безразличен мне, и я… Торопливая речь – истеричная, слезливая, беспорядочная – обрывается удивлением и трепетом. Невозможность вдохнуть – повторяющийся мотив, будто кто-то раз за разом ставит одну и ту же пластинку, с тех пор как он впервые осознал это. – Я не безразличен ему. *** Это не первый раз, когда Волдеморт ступает в чертоги разума Гарри. Это не первый раз, когда он ходит по тропам его мыслей и прислушивается к их тайнам. Это не первый раз, когда он проходит мимо запертых дверей; скрытых мест. Это первый раз, когда Гарри открыл перед ним дверь. У него перехватывает дыхание, он почти не дышит, даже когда появляется внутри белых стен дома детства Гарри. Гарри рядом с ним, смотрит на него, и воспоминание вокруг них идет рябью, когда он отходит подальше. Воспоминание не теряет своей яркости. Стены все такие же бежевые, мебель все такая же отвратительно персиковая. Над лестницей висят семейные фотографии, на которых нет того, кто, по мнению Волдеморта, здесь самый важный. В доме опрятно, светло и чисто; до боли. Стоя в прихожей, можно услышать голоса людей на кухне – и на полпути между ними Волдеморт видит ее. Белую дверь. – Совершенно нормально, да? – спрашивает Гарри, и Волдеморт чуть не вздрагивает, глаза устремляется к подножию лестницы, где парит Гарри. – Именно так им и нравилось. Совершенно нормально. Волдеморт колеблется. Впервые, возможно, за все время своего существования, он беспокоится о том, что попросил слишком многого. Что зашел слишком далеко. – Да, – говорит он. – Совершенно нормально. Дальше по коридору раздается плач. Грохот и стук маленьких кулаков по столу. Ребенок закатывает истерику. И затем: «Быстрее, мальчишка! И смотри, чтобы ничего не подгорело». Гарри морщится, воспоминание дрожит, и он жестом предлагает Волдеморту пройти вперед. – После тебя. Я уже знаю, что произойдет. Кухня, когда они заходят внутрь, такая же простая и скучная, как и гостиная. За столом худощавая тетя Гарри суетится вокруг мальчика, который выглядит слишком взрослым, чтобы устраивать истерику. Его дядя – такой же огромный и омерзительный, как и в зале суда, – сидит во главе стола с развернутой газетой. У плиты, заглядывая в сковородку и балансируя на цыпочках, Гарри Поттер подталкивает лопаткой яичное месиво. Он маленький. Такой невероятно маленький. Тонкие запястья и узкие плечи; он почти тонет в своей одежде, хлопковая футболка криво висит на худеньком теле. Волосы все такие же растрепанные, но, когда он поворачивается, сжимая сковородку дрожащими руками, еще не предназначенными для такой ноши, на нем нет очков, чтобы скрыть эти яркие глаза. Волдеморт знает, что случится еще до того, как это произошло. Его хватка слабеет. Сковородка падает на пол с таким грохотом, что почти оглушает. Яичница разлетается по линолеуму и босым ногам Гарри. Плач другого ребенка становится громче еще до того, как начинаются крики. Мужчина, болван, краснеет лицом, швыряет газету на стол, бьет кулаком по столу – и теперь Волдеморт понимает, где ребенок этому научился, – женщина, мегера, бросается к беспорядку у ног Гарри Поттера… – Бесполезный мальчишка! Ты можешь хоть одну вещь сделать правильно? – Чтобы ни слуху ни духу твоего здесь не было до конца дня! …и пощечина по печально опущенной голове Гарри заполняет воспоминание звоном, все звуки стихли, поглощенные пронзительным дрожащим гулом. Его дядя тоже поднялся на ноги, схватил Гарри за плечо и выволок из кухни так быстро, что почти протащил его мимо того места, где стоит Волдеморт. Протащил мимо него. Мимо Гарри – его Гарри, – который парит рядом с дядей, уверенно шагающим прямо к белой двери. Снаружи замок. Металлическая решетка. И когда его дядя рывком открывает дверь и заталкивает Гарри внутрь, захлопывает ее за ним – это звучит как погребальный звон. Как гроб, заколоченный гвоздями. – Чтобы ни звука от тебя до обеда. Ты понял меня, мальчишка? Даже голос Гарри звучит крошечным. – Да, дядя Вернон. Простите, дядя Вернон. А потом дядя запирает его, словно животное в клетке. Между одним мгновением и следующим сцена, представленная с такой чудовищной откровенностью и ясностью, исчезает. В один момент Волдеморту не терпится достать палочку, гнев кипит под кожей просто при воспоминании о существе, притворяющимся мужчиной, тетя Гарри пытается успокоить ребенка в соседней комнате, вопли такие громкие, что стены трясутся… А в следующий – коридор пуст, только Волдеморт, Гарри и дверь чулана. Тишина. Мороз пробегает по спине Волдеморта. Он не может оторвать взгляда от этой проклятой белой двери. – Сколько тебе было? – спрашивает он. – Здесь? Шесть или семь, – отвечает Гарри где-то у него за спиной, и Волдеморт слышит, как он движется, но не может отвести взгляд. – Каждый раз, когда я делал что-то, что им не нравилось – магия, беспорядок, неважно, – они всегда отправляли меня в чулан. – Они запирали тебя, – говорит Волдеморт, ярость настолько сильная, что он оцепенел от нее; от того, как она вибрирует, свирепая, в его крови. – Они хотели избавиться от всего, что касалось меня, – говорит Гарри, делая шаг вперед, проходя мимо плеча Волдеморта, и Волдеморт не может разглядеть его лица, когда тот подходит к двери. – Они скрыли все признаки моего присутствия. Постоянно врали соседям – они скрывали, что я вообще существую, пока больше не могли. Щелчок замка звучит оглушительно в тишине, но это глухой и пустой звук. Полый. Как что-то, что должно было произойти, но так и не случилось. Как что-то, что произошло слишком поздно. Гарри открывает дверь. – Иногда я думаю, – говорит Гарри, отступая в сторону, чтобы Волдеморт мог подойти, чтобы Волдеморт мог увидеть. – Если бы я умер в этом чулане, они бы скрыли и это тоже? Такое маленькое пространство. Даже пустое, даже без мальчика, которого прятали здесь, пространство такое маленькое. Тонкий матрас поверх деревянных ящиков. Спальный мешок вместо настоящего постельного белья. На двери висят совок и щетка, полки внутри забиты чистящими средствами, банками с краской и проводами маггловских устройств. Волдеморт видит задвинутую в угол верхней полки небольшую стопку поношенной одежды – несколько рубашек и пара брюк, – а на одной из нижних полок он замечает сломанных игрушечных солдатиков, полупустой стакан воды, помятый персик. В дальнем углу, спрятанное, стоит металлическое ведро. – Гарри, – говорит Волдеморт, потому что больше ничего не может сказать, и, когда он наконец снова смотрит на него, лицо Гарри искажено чем-то очень похожим на боль. Решив, что он видел достаточно, Волдеморт уходит. Из чулана. Из разума Гарри. Они появляются прямо там, где были. Он слышит плеск волн. Он видит огни города. Гарри шипит и вздрагивает от приземления – босой на пляже, и Волдеморт не может его отпустить. – Мне жаль, – выдыхает Волдеморт и ловит Гарри за талию, прижимает ладонь к пылающему красному шраму; Гарри морщится, отшатывается от силы его гнева. – Мне жаль, Гарри. – Прекрати. Что ты?.. – Гарри, в какой-то момент уронивший свой подарок, толкает Волдеморта в грудь обеими руками, лицо искажено агонией, и Волдеморт откидывает его челку назад и прижимает руку ко лбу; затем, спустя мгновение, Гарри со вздохом падает вперед. – О. О, это… Волдеморт держит его. Принимает его вес, пока посылает свои извинения – пока посылает свое сожаление и сочувствие – через их связь, через прикосновение. Глаза Гарри трепещут. Пальцы цепляются за рубашку Волдеморта, когда его голова наклоняется вперед, ближе к прикосновению. – Ты утешаешь меня? – спрашивает Гарри. Поглаживая волосы Гарри, Волдеморт нежно проводит большим пальцем по шраму. – Это работает? – Да, – выдыхает Гарри, и улыбка на его губах такая же маленькая, как и тот чулан, но она настоящая. – Удивительно. – Они заслуживают худшего, – говорит Волдеморт. – Они заслуживают худшего, чем условленное наказание. Гарри моргает. Смотрит на него так, будто видит насквозь, и он видит, Волдеморт уверен. – Расскажи мне, как ты проклянешь их, – говорит он. И уже этого достаточно, чтобы остановить палочку Волдеморта. Достаточно того, что Гарри хочет этого – что Гарри примет это правосудие, что он примет силу Волдеморта, чтобы воплотить его. Что он сам попросил об этом. Волдеморт думает, что в противном случае он мог бы сделать что-то достойное сожаления, если учитывать, что недовольство Гарри – единственное, о чем он будет сожалеть. – Никакая пища не принесет им радости, – наконец говорит Волдеморт и видит, как Гарри ловит каждое его слово; Волдеморт отказывается разочаровывать его. – Никакое питье не утолит их жажду, а еда будет на вкус как гниль и пепел. Сколько бы они не ели, они никогда не насытятся. Глаза Гарри за стеклами очков широко раскрыты. – А еще? Рот Волдеморта наполняется слюной; обещания, столь же пагубные, как грех, стекают с его языка. – Сон их будет омрачен тьмой. Холодом. Болью. Они больше никогда не познают ночного отдыха – никогда до конца своих дней. Губы приоткрываются, Гарри судорожно выдыхает. – А еще? Волдеморт шипит, убирая руку со лба Гарри, обхватывает пальцами и приподнимает его подбородок. – Они проведут остаток своих дней, каждую секунду каждого дня ожидая удара. Когда ноги Гарри подкашиваются, Волдеморт не удивлен. Это сильное чувство – ошеломляющее – искать и найти справедливость. Сильное и ошеломляющее чувство – просить о ней. Всего в нескольких шагах от них скамейка. Волдеморт уговаривает Гарри подойти к ней, присесть на нее, и опускается перед ним на колени. Опускается на колени перед Гарри. – Страх, – говорит Гарри, и, когда слезы наконец приходят, они делают это тихо, падают, словно звезды, пока Гарри смотрит на него, потрясенный. – Ты проклянешь их страхом. Протянув руку, Волдеморт обнимает челюсть Гарри открытой ладонью. Убаюкивает. Ловит одинокую слезу большим пальцем, другой рукой ловит его ладонь. На безымянном пальце Гарри кольцо Гонтов. Заявление, которое Гарри носит, о котором не подозревает. Заявление, которое Волдеморт хочет вписать в анналы времени и судьбы. Он не отпустит его. Он никогда не отпустит его. – Я не могу заставить их стыдиться того, что они сделали, Гарри, – говорит Волдеморт, поднося его руку ко рту, губы скрепляют еще одно обещание из многих, уже разделенных между ними: – Я не могу дать им ощутить стыд, но я могу посеять в них ужас.