draw me after you (let us run)

Гарри хочет ярости. В тишине кабинета, слишком ранним утром, Волдеморт стоит перед ним с красивым лицом и в еще более красивой одежде, и Гарри хочет ярости. И все же, когда он оборачивается, кажется, будто это желание выдернули прямо у него из груди. – Ты снова решил притворяться оскорбленным всем, что я говорю? – спрашивает Волдеморт, наклоняя голову и пряча руки за спину. Его улыбка кривая и насмешливая. Гарри хотел бы ненавидеть ее. Он выглядит таким удовлетворенным. Таким напыщенным и довольным. Самим собой, или ситуацией, или реакцией Гарри – он не знает. Гарри даже не может заставить себя задержаться на этой мысли слишком долго. Скрестив руки еще плотнее, Гарри качает головой. – Нет. Волдеморт хмыкает, темные глаза быстро оглядывают его. – Хорошо. Я предпочитаю честность. Смех, что вырывается из безутешной ямы в его груди, звучит сухо и слегка истерично. – С честностью сейчас сложновато, – говорит Гарри. Волдеморт выпрямляется, выражение его лица становится серьезнее. Он даже не пытается скрыть этот пульсирующий, трепещущий восторг – словно биение сердца, вспышки пламени или шторм, надвигающийся на горизонт. Неприятности, думает Гарри. – Да? – спрашивает Волдеморт, делая шаг вперед. – И почему же, Гарри? Ах, думает Гарри. А вот и ярость. – Невежество – даже притворное – ужасно тебе не идет, Том. Волдеморт замирает, челюсти сжаты. Глаза красные. У Гарри перехватывает дыхание. – Ты, кажется, неправильно понял, – говорит он, голос низкий и размеренный, будто у них есть все время в мире, только у них двоих. – Я спросил не для того, чтобы притвориться невинным. Я спросил, чтобы узнать, о каком обмане ты говоришь. Гарри усмехается и разводит руками. – Мне перечислить в алфавитном или хронологическом порядке? Волдеморт ухмыляется, на левой щеке появляется ямочка, и желудок Гарри делает что-то совершенно нелепое, что злит его только сильнее. – На твое усмотрение, Гарри. Гарри кажется, что он сейчас задохнется от этого ужасного ощущения. Разъяренное, клокочущее, искореженное нечто, что извивается и оплетает его грудь и ребра… но хуже всего та часть, что похожа на боль, слабую и ноющую под сердцем. Но еще хуже – желание. – Тогда начнем с самого вопиющего, – огрызается Гарри, остервенело роясь в мешочке из ишачьей кожи, вытаскивая чертову книгу и припечатывая ее к груди Волдеморта. – Или я должен поверить, что ты когда-нибудь почувствуешь раскаяние? Волдеморт не отрывает от него взгляда, но берет книгу, отправляя ее куда-то подальше легким порывом магии. – Любые извинения, которые я мог бы принести за свои действия, были бы неискренни. И я бы не стал даже пытаться одурачить тебя ими. – Хорошо, – Гарри судорожно выдыхает. – Ты можешь сожалеть о последствиях некоторых своих действий… но ты никогда по-настоящему не раскаешься в них? Волдеморт хмурится. – Должен ли я лгать тебе? – Нет, – говорит Гарри, горло сжимается, и ему приходится отойти – отступить, – когда все книги в комнате начинают дрожать на полках. – Скажи это. Я хочу, чтобы ты сказал это. Какое-то время Волдеморт молчит. Как будто он может отказать Гарри или боится, что если произнесет это вслух, то Гарри откажет ему. Он пристально смотрит Гарри в глаза, и, когда наконец заговаривает, его голос звучит приглушенно и искренне. – Я никогда не пожалею о том, что привело меня сюда. – Конечно, – говорит Гарри, так же тихо, так же надрывно. – Конечно, потому что всегда будет существовать та маленькая, эгоистичная часть тебя, которая рада, что все так получилось. Это не вопрос. Это обвинение. И когда Гарри чувствует жжение в уголках глаз, он понимает, что причина не только в Волдеморте. Он прочищает горло, пытаясь избавиться от этого ощущения. Моргает и отводит взгляд. Сосредотачивается на ярости, а не на стыде. – Значит единственное существующее решение абсолютно бесполезно, – говорит Гарри, уперев руки в бока, смешок вырывается из груди. – Невозможно. Волдеморт молчит. Ждет. Наблюдает. Гарри чувствует его. Чувствует этот взгляд, тяжелый, неуклонный, неумолимый. Самое паршивое, что это кажется таким знакомым, почти утешительным. Как будто Гарри уже давно привык быть под прицелом глаз Волдеморта за то десятилетие, что они знают друг друга. Как будто он научился ждать этого… и, возможно, хотеть. Волдеморт, что смотрит на него и только на него. Гарри судорожно вздыхает, снова встретившись с этими глазами. – Просто, чтобы ты знал, – это не остановит меня. Гарри не уверен – из-за упрямых слов или еще более упрямого тона, но лицо Волдеморта морщится, когда он делает шаг вперед. – Гарри… – Я дал тебе слово, Волдеморт. Он останавливается на полпути. Не слова, но мягкость и теплота в его голосе заставляет этого могущественного человека подчиниться. Это разбивает Гарри сердце. – Я дал тебе слово, – снова говорит Гарри, вглядываясь в горящие красные глаза. – И я намерен сдержать его. Сначала Гарри не может понять, разгневан ли Волдеморт или тут есть что-то еще. Затем Волдеморт делает медленный, глубокий вдох. Он отрывает взгляд – впервые с тех пор, как он появился на пороге – от лица Гарри, оглядывая его с ног до головы. Он снова прячет руки за спину, и Гарри знает, что он делает это лишь для того, чтобы не протянуть руку. Чувствует это – зуд в ладонях, физическое притяжение, – и когда их глаза снова встречаются, сердце Гарри ухает в пятки. – О. У Гарри перехватывает дыхание на этом слове. Едва ли слове. Вряд ли он вообще выдавил из себя хоть что-то кроме выдоха. – О, ты… – Я нахожу нашу ситуацию невыносимой, Гарри Поттер. Он звучит резко. Отрывисто. Гарри мог бы сказать нетерпеливо, если бы не видел тщательный контроль в прямой линии плеч Волдеморта. В том, как он возвышается над ним, почти неестественно, нечеловечно неподвижный и спокойный. В том, как он делает медленный, плавный шаг вперед. Хищник, выслеживающий добычу. Гарри издает изумленный смешок, качает головой, хмурит брови и пятится назад. – Невыносимой? – Нестерпимой, непростительной, неприемлемой, – говорит Волдеморт, с каждым словом делая еще один шаг вперед, останавливаясь только тогда, когда Гарри с грохотом натыкается на трибуну позади него. – Недопустимой. Гарри сглатывает – застывший, застрявший, пригвожденный взглядом, который говорит: если ты побежишь, я последую за тобой. – Тогда остановись, – говорит Гарри – хватая воздух ртом – задыхаясь от тяжести в груди; от боли в груди. – Просто… давай просто остановимся, Том. Он понимает, что умоляет. Чтобы Волдеморт забрал любые слова обратно еще до того, как успеет произнести их вслух. Чтобы он отрекся от них, чтобы Гарри не пришлось разрываться на части, пытаясь сделать это самому. А еще он понимает, что сказал то, чего не следовало. Глаза Волдеморт сужаются, когда он наклоняет голову. Его улыбка скупая. Подлая. Скорее понимающая гримаса, чем одна из привычных ухмылок. В повороте его подбородка видится упрек. – Это то, чего ты хочешь, Гарри? – спрашивает он, приподнимая брови, но он уже знает ответ – в конце концов, Гарри только что признал себя частью этих запутанных отношений, – и Гарри слышит торжество в его голосе. – Остановиться? – Том, я… – Гарри сглатывает, он вздрагивает, он давится словами, прежде чем даже попытается их произнести. Потому что Гарри не может солгать. Потому что они не могут лгать друг другу. Потому что Волдеморт приближается, делает еще один мучительный шаг вперед, ближе к Гарри. – Скажи это. Я хочу, чтобы ты сказал это, Гарри, – говорит Волдеморт, нагло и низко, бросая в Гарри его собственные слова. – Скажи мне остановиться. Гарри не может вдохнуть. Не видит перед собой ничего, кроме этих красных глаз. – Том, я… – Гарри качает головой, кровь теплеет под кожей, в комнате внезапно становится нечем дышать, и он шарахается от Волдеморта, как от огня, к которому слишком боится прикоснуться – одна рука вытянута вперед, будто может остановить его, другая – пытается ухватиться за край кафедры, чтобы удержать равновесие. – Прошу, не надо… – Скажи мне остановиться, Гарри, – выдыхает Волдеморт, неудержимый, полный решимости одержать победу, и он двигается так медленно – дает Гарри так много времени, чтобы отступить, – замирая только тогда, когда Гарри приходится задрать голову, чтобы удержать его взгляд. – Скажи, что хочешь, чтобы я остановился, и я остановлюсь. Его прикосновение – заранее считанный сигнал. Трансляция на огромных неоновых вывесках. Предупреждение и открытый шанс сбежать. Но Гарри не хочет сбегать. Не хочет, рискуя жизнью, вырываться из гнусных лап Темного Лорда. Гарри хочет, чтобы его поймали. – Не делай этого, Том, – выдыхает Гарри, цепляясь за кафедру позади него. – Прошу, не надо… – Скажи это, – говорит Волдеморт, баюкая его челюсть в руке, большой палец нежно скользит по щеке, у Гарри перехватывает дыхание от этой заботы. – Скажи мне остановиться. – Я… – Гарри крепко зажмуривает глаза, сердце гулко колотится в груди, желудок сжимается, все внутри болит. – Я не могу, Том. Когда его глаза так плотно закрыты, он не видит ничего, кроме звезд. Прикосновение Волдеморта отнюдь не теплое – его руки всегда холодные, – но оно шокирующе желанное. Гарри вздрагивает, слышит шорох мантии Волдеморта, когда тот движется. Когда подходит ближе. Когда свободной рукой тянется к руке Гарри, берет ее в свою. – Все в порядке, Гарри, – говорит Волдеморт, поглаживая кольцо на пальце Гарри, сидящее там, словно грех – словно признание, – и глаза Гарри распахиваются, влажные в уголках, когда Волдеморт подносит его руку ко рту, прижимаясь губами к костяшкам пальцев. – Я умею быть терпеливым. Гарри смеется, беспомощно. – Правда? – Ради тебя? – спрашивает Волдеморт, и сердце Гарри замирает. – Да. Неприятности, думает Гарри, исступленно, с сердцем, стучащим в ушах. Я влип в крупные неприятности.