Воздушные замки

На двадцать четвертом году жизни Тэхён обнаружил, что ходит во сне. Это было неожиданно, но ему не впервой: в старшей школе, когда нужно было готовиться к вступительным экзаменам, он частенько засыпал, как полагается, в кровати, а проснувшись, находил себя за письменным столом. Но тогда это было небеспричинно: проблемы со сном всегда начинались в периоды сильнейшего стресса (а тогда он спал по три часа в день, разве это не стресс?). Сейчас он взял краткосрочный отпуск, чтобы переехать и освоиться в новой квартире, он спит по восемь часов в сутки — отшлифованная работой привычка, — и стресса в общем никакого не наблюдается. Может, это все из-за адаптации? — Может, это все из-за адаптации? — спрашивает Юнги через динамик телефона. — Смена среды и все такое. Мне всегда плохо спится, когда я ночую в неизвестном месте. Тэхён, распаковывая пакеты с новеньким постельным бельем, кивает. — Да, я тоже об этом думал. Но плохо спать — одно дело. Мне спится как раз-таки отлично. — Хорошо, — соглашается Юнги. — Слушай, тебе лучше поставить камеру или типа того, чтобы посмотреть, не опасно ли это для тебя. А то мало ли: выпадешь из окна или оставишь квартиру незапертой… Где ты сегодня проснулся? Тэхён рассеянно трет висок. — Эм-м… В кровати. Голос Юнги даже через динамик с плохой связью звучит удивленно. — Тогда с чего ты взял, что ходишь во сне? Тэхён вздыхает, откладывает новенькие подушки и встает, чтобы переключить режим аудио на видеозвонок, а потом, как только видео подключается, берет с недавно собранного шкафа простую белую кружку и показывает ее Юнги. Юнги подслеповато щурится — он только с ночного дежурства и выглядит соответствующе. — И что это такое? — Кружка, — говорит Тэхён. — Не моя. Я проснулся с ней в кровати. Двери были заперты, но я подозреваю, что вышел и… ну, вероятно, я кого-то ограбил. Или нашел ее, что менее вероятно. — Добытчик, — фыркает Юнги. — Все в дом. — Это не смешно, — стонет Тэхён. — Я буквально… хорошо если я ее нашел или из мусорки вытащил. А если я вломился к какому-нибудь соседу и шарился у него на кухне ночью? Еще и дверь, блин, запер. — А может тебе ее кто-нибудь подбросил? — Нет, ты не понимаешь, а если бы это была не кружка, а, например, чей-нибудь телефон? Так и до полиции недалеко. — Окей. Ладно. А что тебе снилось в этот момент? — Я не помню! В том-то и дело, что я понятия не имею. Я никогда не запоминаю сны. Юнги вздыхает. — Посмотри, что будет сегодня. Поставь камеру перед кроватью, положи что-нибудь перед дверью — пустые банки или типа того, чтобы проснуться, когда попытаешься выйти. На крайняк я могу переночевать у тебя разок, чтобы приглядеть за тобой. Тэхён трет лоб. Когда он рассказал об этом маме, она немедленно начала сетовать, что все это от одиночества и ему срочно нужна жена и как можно больше детей. Вариант Юнги ему пока больше нравится. — Хорошо, — вздыхает он. — Спасибо. Ладно, я… мне еще много чего распаковывать надо, а тебе бы проспаться. — Я ждал, пока ты это скажешь, — радуется Юнги. — Не звони мне по крайней мере еще двадцать два часа, если не будешь на грани смерти. Он отключается, а Тэхён возвращается к своим подушкам, осторожно водружая чужую чашку обратно на шкаф. Что с ней теперь делать? Может, вынести в подъезд — кто-нибудь да и опознает в ней свою собственность, но с другой стороны он до сих пор не купил себе посуду, так что, может быть… Тэхёну двадцать четыре, и он впервые может позволить себе собственную квартиру. После того, как университетская общага закрыла для него свои двери, возвращаться к родителям в провинцию он не захотел. Благо, работа медбратом на первом году уже приносила достаточно денег, чтобы он мог снимать себе маленькую комнатку в гостевом доме и копить на собственное жилье — с собственной ванной комнатой и собственным дверным звонком, который можно отключить, чтобы не трезвонил, пока он пытается отоспаться после дежурства. Его новая квартирка потрясающая. Она находится на окраине города — до больницы добираться проблематично, но он переживет, — в новеньком жилом комплексе на двенадцатом этаже. В ней нет ничего, кроме базовой сантехники и голых белых стен, но Тэхён не зря брал себе лишние смены, так что от души закупился хорошей мебелью. Нормальная собственная кровать, большой надежный письменный стол, несколько шкафов, которые бы вмещали все его пожитки… Правда, за сборкой мебели до всякой бытовой мелочи руки никак не доходили: например, он еще не купил себе посуду. Не так и плохо, если ты постоянно ешь еду навынос, но все равно: это необходимые мелочи, чтобы наконец обустроить свою собственную квартиру и закрыть гештальт. Наверное, эта необходимость и побудила его во сне стащить у кого-нибудь кружку. Тэхён содрогается, мысленно обещая себе наконец закупиться предметами личной гигиены. Этим вечером он кладет перед входной дверью (предварительно заперев ее на все замки) оставшуюся от мебели целлофановую упаковку и, подумав, придвигает к кровати стул. Включает видеозапись на телефоне — он скачал себе специальное приложение, которое бы включало камеру, уловив движение, и с чувством выполненного долга ложится спать. — Твою мать, — вздыхает Тэхён. Рядом с ним на кровати лежит большая белая тарелка и пара ложек. Докатились: теперь он посудный вор-лунатик. Может, это кончится, когда он соберет полный сервиз? Он стонет, трет глаза и садится на кровати, осматривая квартиру. Никаких следов того, что кто-то во сне крушил ее, не наблюдается: окна закрыты (хорошо, что он выходит через двери, когда лунатит), а целлофан перед дверью лежит все той же большой бесформенной грудой, как будто нетронутый. Тэхён хмурится и берет со стула, приставленного к кровати, свой телефон. «Ошибка памяти, — гласит приложение. — Ваше хранилище заполнено, удалите или переместите некоторые файлы, чтобы…» Тэхён чертыхается. Кажется, все же придется приглашать к себе Юнги. За исключением того, что он таскает к себе в кровать посуду, как какой-то клептоман-сомнамбула, его переезд проходит просто чудесно. Да, от распаковки и уборки он устает похлеще чем на сменах, но чувство того, что у него теперь есть свое собственное пространство, невероятно греет душу. По вечерам он ходит по магазинам для дома и обнаруживает в себе неожиданные наклонности в виде любви к коврикам и шторкам. Еда все еще либо навынос, либо замороженная, для приготовления в микроволновке — у него же теперь есть и тарелка, и ложка, и вилка и даже какая-то причудливая супница. Тэхён честно пытался найти посуде обладателя: постучал во все двери на своем этаже, чтобы представиться и между делом спросить, не пропадало ли у них чего. Консьержка сказала, что никто не обращался, поэтому Тэхён решил оставить добытую трудом сомнительной честности утварь себе. Юнги приходит на третий день, но он сразу после дежурства, поэтому спит, как убитый, шестнадцать часов кряду, а наутро говорит: «что это за херня, чайник, что ли?» и «я ничего не слышал». В общем, Тэхён пока решает с этим смириться и надеяться, что все же не решит выйти в окно. Если дело станет хуже, то он обратится к врачу и купит домой нормальную камеру видеонаблюдения, но пока его лунатизм проявлялся весьма безобидно. Дела не становятся хуже. Они становятся… страннее. Поверьте, целый комплект посуды с маленьким чайником, кастрюлькой и сковородой — это еще не странно. Когда Тэхён выходит на работу, то наивно надеется, что ночные дежурства и нагрузка помогут: как-никак, когда он отсыпался после смен, то всегда спал истинно мертвецким сном. Но, как оказывается, это не играет совершенно никакой роли. После первой ночи после дежурства он просыпается с чехлом для телефона в кровати. Ну, подумаете вы, чего необычного в чехле для телефона — то ли дело сковородка. Только вот дело в том, что накануне Тэхён спросонья положил телефон слишком близко к плите и опалил чехол на уголке: он расплавился, почернел и был безнадежно испорчен, но времени покупать новый не было. А теперь на его подушке лежит новый. Точно такой же, прозрачный и точь-в-точь для модели его телефона — но мало того, тоже обклеенный стикерами с мультяшными Стражами Галактики. Тэхён с немым шоком оглядывает сначала свой телефон с еще надетым испорченным чехлом: прозрачный силикон чуть пожелтел, а края наклеек обтрепались. Найденный (а найденный ли? украденный? подкинутый?) чехол выглядит в точности так же, как и старый, когда был только куплен — даже наклейки в таком же расположении. — Что, извини, — шипит Юнги, когда они выходят на крышу больницы для перекура. Стоит очень поздняя ночь или раннее утро, и воздух вокруг морозный и колючий; они кутаются в куртки, но это не защищает ноги в тонких хлопковых штанах от кусачего ветра. — Да, я понимаю, как это звучит, — отвечает Тэхён, переминаясь с ноги на ногу, и жадно втягивает в легкие горячий дым. — Но посмотри: у меня не было посуды, и я просыпаюсь с, мать его, целым сервизом. Мой чехол испортился, и я получаю в точности такой же. Я попытался вздремнуть перед сменой и загадать себе что-нибудь, но пока не получилось. Разве это не странно само по себе? Юнги явно не воспринимает его слова всерьез. — Знаешь, что странно, — говорит он. — То, что в твоей кровати может оказаться все, что пожелаешь, но это оказывались чашки и тарелки, а не какая-нибудь горячая цыпочка. — Я не думаю, что это так работает. — А как это работает? Ну, объясни. — Понятия не имею, — мотает головой Тэхён. — Я правда… меня эта ситуация очень смущает. Как думаешь, я правда тронулся? Пора к мозгоправу? Юнги задумчиво трет подбородок, тронутый тенью щетины. — С одной стороны… с одной стороны, это и правда звучит безумно. С другой — я сам видел чертов чайник у тебя в кровати, так что… Слушай, мне нужно материальное доказательство. Принеси мне пачку сигарет — тех, гвоздичных, которые мы курили в школе. Звучит и правда неплохо — отличное доказательство тому, что все это не галлюцинации, не выдавание желаемого за действительное и не сомнамбулизм. Такие сигареты, которыми они баловались еще в старшей школе, давно сняли с производства — найти хоть одну пачку представлялось решительно невозможным. Тэхён приходит с дежурства и как обычно едва не валится с ног. Он занавешивает окна, ставит дверной звонок на беззвучный режим (он готов проснуться только в настолько экстренном случае, для которого пришлось бы выламывать дверь), отключает телефон и сваливается на кровать. И, зажмурившись, говорит в потолок: — Сигареты. Гвоздичные. Спасибо. Он спит почти ровно восемь часов, как и всегда, просыпаясь ближе к вечеру, но в кровати не находит ничего, что было бы похоже на сигареты. Может, ему приходят только вещи первой необходимости? Типа, зачем ему какие-то старомодные гвоздичные сигареты, да и вообще бросать пора… Правда, как только Тэхён свешивает ноги с кровати и встает в поисках пушистых домашних тапочек, в его пятку вонзается что-то маленькое, с острыми краями. Он ойкает, достает неведомый предмет с пола и щурится спросонья, пытаясь разобрать, что это. Это флешка. Обычный такой USB-носитель с корпусом из белого пластика, но без каких-либо надписей — должно быть, он смахнул ее с кровати на пол, пока спал. Хорошо, какого черта. Где его сигареты. Он звонит Юнги, пока готовит себе завтрак/ужин. Да, он прекрасно осведомлен о том, что это плохая идея, потому что после смен Юнги целые сутки пребывает в настроении либо для сна, либо для убийств, но сейчас ситуация и правда из ряда вон выходящая. — Дело срочное, — сразу же предупреждает он, когда спустя несколько минут Юнги все же берет трубку. — Если ты не умираешь, то… — Нет, я не умираю, но я только что проснулся и нашел флешку. Юнги молчит пару секунд. — Прошу прощения? — Я загадал сигареты перед сном, хоть и не совсем понимаю, как это работает. Но я проснулся и нашел флешку. Она не моя, и я понятия не имею, как еще она могла оказаться у меня дома… Понимаешь, это совсем другое дело и это меня немного пугает, потому что это информационный носитель, а не просто какой-то предмет, вот и… — Так, — говорит Юнги тихо. — Помолчи-ка. Ты уже смотрел, что на ней? — Я что, идиот? — вздыхает Тэхён. — А вдруг там какой-нибудь вирус, который угрохает мой ноутбук? Или один из этих файлов 21, типа откроешь и умрешь через неделю… А вдруг кто-нибудь действительно пробирается ко мне в комнату? Вдруг он такой: ну тут такое дело, я не нашел твои сигареты, держи флешку с моим видеоизвинением. Юнги, а если там какие-то угрозы или требования? — Посмотри, — отвечает Юнги просто. — Сходи в интернет-кафе, если боишься за свой ноут. Тэхён застывает, жуя губу. — Я боюсь. Вдруг там что-то ужасное? Расчлененка, например? — Ты, блин, медбрат приемного покоя, разве ты не видел достаточно расчлененки в своей жизни? Справедливо, но Тэхён все равно сомневается. А вдруг это сообщение с другого света? — Может, мы вместе посмотрим? — предлагает он осторожно. — Мне реально не по себе. — Не раньше, чем через сутки, — отрезает Юнги. — Я еще даже не начал отсыпаться. Давай, Тэ, ты уже взрослый мальчик, посмотри сам. Напишешь мне, что там. Тэхён вздыхает. Как бы нервно ему ни было от предчувствия того, что может ожидать его на накопителе, любопытство брало верх. Поэтому он, как и после любой смены, проверяет новости, одевается хоть сколько-нибудь прилично и, прихватив с собой флешку, направляется в какое-нибудь кафе поесть нормальной горячей еды на ужин. Он чувствует себя странно, когда идет по наводненным людьми улицам — как будто все смотрят на него и догадываются, что карман ему оттягивает флешка, на которой может быть что-нибудь страшное… А если его задержит полиция, если на ней будет что-нибудь по-настоящему нехорошее, в результате чего его упекут за решетку?.. Тэхён выбирает не накручивать себя, поэтому сразу после ужина направляется в интернет-кафе подальше от центра. На часах уже почти полночь, поэтому оно полно геймеров, которые играют в свои шутеры и громко о чем-то переговариваются — все наверняка слишком сосредоточены на своих экранах, чтобы заглядывать в чужие, поэтому он, поколебавшись, все же вставляет флешку в разъем и с бешено колотящимся сердцем ждет. Она называется стандартно; из шестнадцати гигабайтов занято только пятьдесят мегабайтов: на флешке только одно видео. Оно озаглавлено «000», а на обложке только помехи, как когда включаешь не подключенный к кабельному старый телевизор. Тэхён глубоко вздыхает, вставляет в разъем наушники и нажимает на «проиграть». И, окей, судя по всему, видео битое. Все три минуты длительности на экране пляшут помехи без намека на то, что на видео хоть что-то есть, а в наушниках шелестит белый шум. Тэхён с каким-то разочарованием откидывается на стуле — он не знал, чего ожидать, но точно не пустого видео: может, после просмотра у него появились бы хоть какие-нибудь ответы, но вопросов стало только больше. Он проматывает видео к концу, уже собирается вытащить наушники из разъема и извлечь флешку, как вдруг ему кажется, что за всем этим белым шумом кто-то смеется. Тэхён замирает, по загривку пробегаются мурашки, когда он прокручивает фрагмент снова. Смех такой явственный, что он даже снимает наушник, чтобы проверить, не смеялся ли кто-нибудь рядом с ним. Это жутко. Но вдруг за белым шумом есть что-то еще? Тэхён открывает браузер и ищет редакторы аудио с функцией денойзера: обработать снятый с видео звук занимает минут десять, не более, и когда загрузочный экран показывает кнопку «проиграть», Тэхён решительно на нее жмет. И выключает спустя пару секунд, потому что кто-то по ту сторону экрана говорит его голосом. «Мне кажется, не получится, — говорит кто-то голосом Тэхёна. — Звучит сомнительно». Тэхён цепляется за стол, широко распахнутыми глазами уставившись в экран с глухо бьющимся о ребра сердцем. Какого. Черта. Это не расчлененка, не порнография, не обличающие чье-нибудь преступление улики, но у этого нет абсолютно никакого логического объяснения. Он убеждает себя, что ему просто показалось, и щелкает на кнопку проигрывания снова. «Мне кажется, не получится. Звучит сомнительно, — повторяет кто-то. — Типа… это же совершенно другая реальность, разве в ней получится что-то оцифровать? Тут же нет ничего материального». «Попытка не пытка, Тэ, — говорит чей-то голос, уже незнакомый. — Если не получится, в следующий раз напишешь письмо». «Окей. Итак… Привет. Ты, наверное, удивлен, да? Черт, ладно, я тоже был удивлен и я сам понимаю, как дико это может прозвучать. В смысле "сам"… Я — это ты, Тэхён. Ты это я. Я не имею в виду, что я какая-то твоя вторая сущность, ты просто забыл это, и… Блин, да я понятия не имею, как это объяснить». «Ничего, продолжай, сам себя ты точно поймешь». По ту сторону экрана тот, другой Тэхён вздыхает: даже за остатками шума ясно как день, что это его голос, его манера говорить, его интонации. «Ладно. Так вот. Прямо сейчас, когда я записываю это видео, я сплю. Я же никогда не запоминаю сны, да? Наверное, это потому что во снах происходит невероятнейшая поебо…» «Тэхён, давай-ка ближе к делу». «Окей! Да, я сплю. Но! Я не записываю это во сне, как лунатик, а в… самом сне. В пространстве сна. Мое тело сейчас на кровати и отсыпается после дежурства, но мое сознание сейчас где-то бродит, и я не сказал бы, что это просто осознанный сон. Это другая плоскость. И да, я могу вытаскивать из этой плоскости вещи. В общем, Чонгук… А, да. Я встретил тут парня по имени Чонгук, который, кажется, способен на то же самое». «Приветик», — говорит, судя по всему, Чонгук. «И… Да. Чонгук говорит, что я сноходец. И что запоминать такие сны очень сложно, этому нужно учиться. И я, кажется, каждый раз забывал свои предыдущие сны, вот и… Не благодари за посуду. Это было сделано, чтобы я озаботился своими снами и хотя бы попытался вспомнить, что мне снилось. Но у меня до этого мозги не дошли, так что пришлось пойти на такие меры. Но суть не в этом. Чонгук, расскажешь?». Чонгук вздыхает. Судя по тому, что Тэхён услышал, это парень примерно его возраста или чуть младше: он слегка шепелявит и говорит с едва заметным акцентом. «Да. Суть в том… Мы встречаемся каждую ночь с того момента, как ты сюда переехал, так что я был бы очень благодарен, если бы ты начал запоминать свои сны и мне не пришлось бы пересказывать тебе все каждый раз. Ты сноходец. И я тоже. Это значит, что мы способны воспринимать сны не как состояние разума, а как отдельную, как ты выразился, плоскость и заставлять материю сна нам подчиняться. И да, мы можем материализовать все, что нам вздумается». «Не все, — вставляет Тэхён на записи. — Что-то большое нельзя, ты же сам сказал». «Технически, можно, если у тебя хватит на это энергии… Блин, не перебивай. Я… Тэхён, это все не ради баловства. Мне нужно, чтобы ты мне помог. Я не буду говорить про такое на записи, так что просто тащи свою задницу обратно в сон и поговорим как следует». «Как-то так, — резюмирует Тэхён. — И да, передай Юнги, что сигареты будут в следующий раз. Я никак не вспомню, как они выглядят, поэтому нужно погуглить и посмотреть оформление пачки, иначе он точно не поверит». Чонгук смеется. «Да что ты заладил с этими сигаретами?». И запись обрывается. Тэхён смотрит на экран, наверное, минут пять, медленно переваривая все, что он услышал. Нет абсолютно никаких сомнений в том, что он слышал на записи самого себя: такое не спутаешь. Но то, что он услышал, не имеет никакого смысла — или же?.. Понятно было, почему все, что ему приходило — посуда и эта флешка, — было таким простым, безликим и обычного белого цвета: ему нужно было представлять вещи в своем воображении, чтобы получалось их вытащить. Чехол он держал в руках каждый день и запомнил каждую детальку, но пачку сигарет с гвоздикой в последний раз видел много лет назад и помнил ее только в общих чертах. Но что еще важнее — кто такой Чонгук? Почему они говорили так, будто давно стали близкими друзьями? Почему если он такой же сноходец, они не могут просто встретиться в реальности, пока не будут спать? Так или иначе, он покупает себе кофе, долго гуляет по улицам и старается понять, что ему делать. Когда Юнги пишет ему, спрашивая, посмотрел ли он уже содержимое флешки, он пишет, что она была пуста. Этой ночью он нарушает свое многолетнее правило восьмичасового сна и, вернувшись с прогулки, снова ложится спать. Он вполне отоспался, а еще никак не может избавиться от целого вороха навязчивых мыслей, так что проводит в кровати целый час или даже больше, прежде чем ему наконец удается уснуть. …или, по крайней мере, ему так кажется. Он раздосадованно поднимается с кровати, направляясь на кухню, чтобы налить себе чаю, собирается уже схватить телефон с кровати, как видит свое же тело, раскинувшееся среди многочисленных подушек. — О, — говорит он тихо. — Кажется, я сплю. И это почему-то даже не кажется ему удивительным — разве во сне не всякое может случиться? Тем более, он всегда хотел посмотреть, как спит — он не разевает рот и не пускает слюни, так что все хорошо. Тэхён выглядывает за окно: небо темно-фиолетовое с яркими розовыми всполохами, как будто с обложки какого-нибудь альбома в жанре вейпорвейв, а на улицах ни души. Плоскость его сна пока что ему вполне нравится. Он соскальзывает вниз по водосточной трубе — он же не сможет сорваться и умереть, пока он во сне, да? — и отправляется на поиски Чонгука и ответов. Квартал выглядит словно точной копией реальности, но стоит приглядеться, как становится ясно, что это плохо воспроизведенная копия. Оно, в принципе, и понятно: он не обращал внимания на детали, пока ходил по магазинам — воспринимал только цельную картинку. Например, его любимое кафе-мороженое внешне выглядит вполне обычным, но если присмотреться, все как будто картонное, слишком гладкое и без шероховатостей, лишенное деталей и безликое. Меню над витриной покрыто черными каракулями вместо букв, фризер для мороженого — какое-то месиво из рычажков, как он его и запомнил. Все это невероятно странно. — Тэхён? Он немедленно оборачивается. Это парень — высокий, черноглазый и с копной густых угольно-черных волос; он неуверенно мнется в нескольких шагах, словно опасаясь его. Тэхён что, в прошлом сделал что-то, что сделало эту опаску оправданной? — Чонгук? — спрашивает он осторожно. — Ты помнишь? В его глазах полным-полно надежды, и Тэхён только сейчас задумывается о том, насколько серьезна была эта просьба о помощи. Он выглядит так, словно Тэхён — его последний шанс. — Не помню, — признается Тэхён. — Но до меня дошла запись. — Ох, — Чонгук выдыхает. — Черт. А я уже испугался, что ничего не получилось, сидел тут и загонялся… Тэхён хмурится. — Но я же… Меня не было буквально несколько часов. — Да? Ну, это у тебя прошло несколько часов. И это тоже тревожит, потому что он что, был во сне все это время? — Ладно. — Он потягивается на руках и запрыгивает на прилавок, садясь прямо поверх меню. — Получается… каждый раз, когда я снова встречал тебя, я тебя не помнил? — Кивок. — И каждый раз тебе приходилось все объяснять мне заново? — Кивок. — Черт. Звучит хреново, но кажется, тебе нужно сделать это еще раз. Чонгук закатывает глаза. — Что именно тебе непонятно? — Ну, во-первых, какого черта? Как это вообще возможно? — Тэхён, я не Википедия, — улыбается Чонгук криво. — Я понятия не имею, что с нами происходит, я просто научился запоминать свои сны и… ну, в каком-то смысле, ими пользоваться. Тэхён задумчиво трет подбородок — привычка, которую он перенял от Юнги. — Ладно, допустим. Тогда с чем тебе нужна помощь? Чонгук подходит ближе, тоже опираясь о прилавок, и рассматривает вывешенное над витриной меню. Он выглядит… очень по-человечески. Посреди этого выхолощенного пространства, абсолютно заурядного и ничем не примечательного, он выглядит немного чужеродно. Как если бы художник решил нарисовать его в стиле гиперреализма, но не стал заморачиваться с фоном. — Чтобы ты… помог мне сбежать оттуда, где я нахожусь. — Объясни, — хмурится Тэхён. — Видишь ли, ты сам понимаешь, какие есть преимущества у сноходцев. Ты можешь вытащить из сна недостающую детальку от пазла, а можешь — точную подделку предмета искусства, которую нельзя отличить от оригинала. Ценную бумагу, которую можно продать. Золото. Ювелирные украшения. Деньги. У Тэхёна в животе селится очень неприятный холодок, когда он понимает, к чему он ведет. — Так. — Надеюсь, ты уже понял, что свои способности нужно держать в строжайшем секрете, чтобы никто не попытался воспользоваться тобой, как игровым автоматом с клешней, которым можно управлять и вытаскивать мягкие игрушки… Мне не повезло, я научился контролировать свои силы очень рано, про меня прознали неправильные люди, а дальше ты и сам понимаешь. — Не понимаю. Чонгук смотрит на него немигающим взглядом черных-черных глаз. — Меня держат в заключении и постоянно накачивают снотворными, Тэхён. Я не могу сбежать. Тэхён обомлевает, по его спине пробегаются мурашки. — Кто? — Технически, мои приемные родители, — хмыкает он. — Они якобы взяли надо мной опеку, но только потому что знали, на что я способен. Обо мне наверняка не знают ни службы, ни государство, я даже понятия не имею, сколько лет прошло, с тех пор, как… — Я могу просто, не знаю, позвонить в полицию? Чонгук вздыхает. — Ты не до конца осознаешь, насколько влиятельные люди стоят за этим всем. Думаешь, полиция просто предоставит ордер на обыск по какой-то анонимной наводке? Даже если меня найдут, если я лично скажу, что меня держат взаперти, они просто потребуют у моих родителей миллиард вон за молчание и сами закроют за мной дверь. — Тогда что я могу сделать? — Я не знаю, — шепчет Чонгук. — Для начала запомни меня. Тэхён просыпается в каком-то полулихорадочном состоянии, выныривая из сна спустя четыре часа. На экране телефона — далеко за полночь, а в кармане толстовки, которую он так и не сменил, все еще болтается маленькая белая флешка. И что ему снилось? То, что он увидел на видео — правда? Он обшаривает свою постель в поисках чего-нибудь, что доказывало бы то, что он не помешался: записку, может, еще один носитель с видео, теперь-то он знает, что с ним делать… Под подушкой обнаруживается клочок бумаги, выглядящий так, словно его хорошенько смяли в пальцах. Это цветная бумага, не слишком плотная — на ней видна розовая окантовка и какие-то неразличимые каракули, напечатанные рядами. Тэхён тщательно вглядывается в них — вдруг он просто не может ничего различить спросонья? Нет; это на самом деле какая-то белиберда, не похожая ни на один известный ему язык. Что это и откуда? Он садится на кровати, пытаясь вспомнить хоть что-то, пока полностью не проснулся. На ум так ничего и не приходит.

***

— Все ясно, — говорит Юнги. — Сказал же, без сигарет не поверю. Тэхён качает головой. — Нет, ты просто посмотри, это еще страннее, чем сигареты. Мне кажется, кто-то опять хочет со мной связаться. — Опять? — уточняет Юнги. — Когда был первый раз? Тэхён отмахивается. — Забей. Вот, посмотри на это. Он протягивает Юнги обрывок бумаги, аккуратно сложенный и трепетно хранимый им в чехле телефона, и тот щурится, пытаясь разобрать непонятные буквы. — И что это такое? — хмурится он. — Я у тебя хотел спросить. — Ну, я бы сказал… Бумага как будто из какого-нибудь девичьего дневника. Но буквы… они же отпечатаны, да? — Похоже на то. Может, это какой-то язык? Я пытался проверить гугл-переводчиком, но он ничего не распознает. Юнги все ещё всматривается в напечатанное, напряжённо сдвинув брови к переносице. — Потому что это не язык, а херня какая-то. — Почему? — У букв нет никакой логики. Они не повторяются. Похоже, что это… Погоди. Знаешь, на что это похоже? На те листы с промоакциями, которые стелют на столы или подносы в кафе. Тэхён хмурится. — В смысле? — Ну, сам посмотри. Бумага тонкая, качество печати такое себе. Очевидно, расходный материал. Тэхён щурится, всматриваясь в розовое окаймление бумажки, сохранившееся только на верхнем краю: что-то оно ему и правда напоминает. — Тогда какого черта оно у меня появилось… — Он поднимает взгляд, чтобы встретиться глазами с Юнги — тот выглядит сбитым с толку и немного встревоженным. — Юнги. Ты же не думаешь, что я спятил, не так ли? Юнги разводит руками. — Это все странно. Очень. Ты, наверное, и сам это понимаешь. Просто… скажи, у меня есть причины беспокоиться? Тэхён хмурится, засовывая клочок бумаги обратно под чехол. — Если бы я знал. Озарение приходит только по пути домой, когда он проходит мимо своего любимого кафе-мороженого и краем глаза замечает знакомую вывеску с окаймлением в виде розового кружева. Он застывает на месте, крепко-крепко стискивая в пальцах телефон со спрятанной под чехлом бумажкой и изо всех сил пытаясь зацепиться за обрывки сна и воспоминаний, которые скользят сквозь пальцы и дразнят его своим едва уловимым присутствием. Той ночью, когда они встречаются у воспроизведенной сном ремонтной мастерской, Чонгук снова спрашивает с надеждой: — Помнишь? Тэхён уверенно отвечает: — Помню.

***

Чонгуку было двенадцать, когда его родители, набожные католики, уверились в том, что в их сына вселился демон. Он не особенно помнит эту часть своей жизни и рассказывает о ней с какой-то неохотой; Тэхён не давит — мало ли, вдруг травмирующее, — но не похоже, словно Чонгука это как-то заботит. Он говорит обо всех этих ужасах с поразительной легкостью: ну, знаешь ли, меня держат в заключении, о, а что это за кафе ты навоображал? Так вот, когда Чонгуку было двенадцать, родители от него отказались. Из органов опеки он сбежал и долгое время жил на улице, вполне неплохо справляясь — тогда он использовал свои способности на максимум, доставая из снов все необходимое. По улицам быстро пробежал слушок о странном мальчишке, и когда Чонгуку было четырнадцать, его приютил у себя торговец фальшивыми произведениями искусства, в совершенстве обучив искусству подделки. Он быстро научился воспроизводить в своих снах все с фотографической точностью: каждый мазок краской, каждую трещинку, истрепанные уголки холста, потемневший от времени лак. Это сыграло против него, и как бы его наставник ни пытался сохранить умения своего сноходца в тайне, слава о нем поползла дальше, дальше и дальше. А потом Чонгука похитили. Ну, фактически, его усыновили, потому что он все еще был несовершеннолетним, но на практике он подозревал, что все это происходило за закрытыми дверями и с тщательно подтертыми документами. Так или иначе, после этого события он мало что помнит четко и не может точно сказать, сколько времени прошло. Одной из ночей Чонгук говорит: — Хочешь, покажу тебе свою комнату? — Это возможно? — хмурится Тэхён. — Ты можешь отвести меня туда? Чонгук качает головой. — Нет, но я могу вообразить ее. Поверь, я знаю ее до каждой трещинки в штукатурке, мне не сложно. Тэхён чуть напрягается — он ожидает увидеть что-то страшное вроде паутины, цепей, каких-нибудь пыточных инструментов; может, вообще не стоит? Если во снах Чонгук так отчаянно пытается сбежать оттуда, зачем ему возвращаться? Когда Чонгук проводит его к двери какого-то магазина косметики и открывает ее, ему предстает совсем не то, чего он ожидал. Это маленькая комнатка без окон, освещенная мягким желтым светом; в ней нет ничего, кроме кровати без простыней и одеял и какого-то потухшего экрана на стене. Дверь, закрывшаяся за ними, тяжелая, с кодовым замком, воспроизведенная с такой поразительной точностью, что на металлической поверхности видны следы пальцев. Чонгук внимательно смотрит на него, застывший посреди своей маленькой темницы. — Как я смогу пробраться сюда, если я даже не знаю, где это находится? — вздыхает Тэхён. — Даже если я и узнаю, тебя наверняка охраняют, как сокровище за пятью замками. — Он указывает в верхний угол, откуда на них уставилась мигающим красным глазком камера. — Меня, наверное, застрелят, прежде чем я к тебе даже приближусь. — Я не знаю, — говорит Чонгук беспомощно. — И сам я вряд ли смогу тебе помочь — ну, я имею в виду, не во сне. Но просто… пойми, Тэхён, ты моя единственная надежда. Тэхён сглатывает колючий комок. Они не говорили об этом, но невысказанные намеки проскальзывали в каждом их разговоре. Не сказать, чтобы Тэхён не чувствовал от этого давление. — Я понимаю. Я сделаю все, что получится, но я ведь даже не знаю, где тебя искать… Я обычно просыпаюсь в своей квартире и потом выхожу наружу, разве у тебя не так же? — Ты выходишь наружу, потому что твое подсознание имеет понятие о том, как это самое «наружу» выглядит, — вздыхает Чонгук. — Хотя с другой стороны, если у тебя получится пробраться в сновидения кого-нибудь, кто знает обо мне, может… — Что ты имеешь в виду? — хмурится Тэхён. — Мы сноходцы, Тэхён, а это значит, что можем распоряжаться материей снов, как душе вздумается. Вполне возможно выходить за пределы своих снов и попадать в чужие. Ты думаешь, как я тебя нахожу? Но ты сноходец, находить тебя легче, так что… — То есть, мне придется перекопать сновидения тысяч людей, прежде чем я найду что-нибудь, связанное с тобой? Чонгук сдувается. — Ну, ты не обязан этого делать, само собой… — Кажется, — замечает Тэхён, — мне придется побродить. Пространство его снов оказывается определенно гораздо шире и сложнее, чем он себе представлял. Все это кажется таким сюрреалистичным, словно он знал только о половине настоящей жизни, а другая половина, необследованная и нетронутая, все это время ждала его за закрытыми дверями. Временами он и сам не уверен в том, правда ли не сошел с ума — в таком случае это был бы самый невероятный случай помешательства. Сны… сближают. То, что они хранят одну тайну на двоих, сближает. То, что они проводят столько искаженного сном времени вместе, сближает. То, что Чонгук уже очень долгое время не видел людей, которые бы относились к нему по-человечески… несомненно, очень сближает. Тэхён чувствует себя обязанным. Конечно, с одной стороны он понимает, что на самом деле ничем не обязан, что обстоятельства так сложились и что никто об этом не узнает и не осудит его, если он решит отказаться. Но с другой… Тэхён медбрат. От него в довольно большой степени зависят человеческие жизни, но если он чувствует, что не справится, то может передать свою работу кому-нибудь еще — тому же Юнги, который всегда готов прикрыть его задницу. В этой же ситуации у него нет больше никого, на кого он мог бы переложить эту ответственность, и такой человек вряд ли еще появится. Сможет ли он жить спокойно с осознанием, что не спас того, чья жизнь зависела только от него? Сможет ли он спать, зная, что Чонгук так и остался взаперти неизвестно где? Поэтому он принимает ответственность. Тэхён пытается скомпенсировать ему все те годы, проведенные во сне и раз за разом воспроизводимых образах — рассказывает ему обо всем, что только может вспомнить. Про то, что происходит в мире в последнее время, про себя и про свою работу, что он прочитал в последнее время и что увидел. Он изо всех сил пытается воспроизвести это в плоскости своего сна, материя которого послушно подчиняется его воображению, словно мягкий пластилин; получается у него все еще не слишком хорошо. Его творения слишком простые, нереалистичные и гладкие, как незавершенные графические модели, но Чонгук уверяет его, что он отлично справляется для начала. Тэхён показывает ему свою новую чудесную квартирку, свой любимый магазин с комиксами, приемный покой больницы, в котором он работает — Чонгук рассматривает все с жадно распахнутыми глазами, словно давно отвыкнув от того, что не создал он сам. Привычный восьмичасовой режим сна скатывается к черту, а суточные смены кажутся истинной пыткой: он спит так много, как не спал даже после выпускных экзаменов, когда проводил дни напролет в кровати. Во снах время течет совсем иначе, поэтому они проводят вместе многие часы, дни и недели, пока Тэхёну не остается ничего, что ещё мог бы рассказать — он выворачивает душу нараспашку, как он не открывался еще никому, кроме парочки лучших друзей. Возможно, это неправильно — обменивать реальность на воздушные замки снов, но каждый раз, когда он засыпает, в этих воздушных замках его неизменно ждет Чонгук. И если для него Чонгук и сны всего лишь часть жизни, для Чонгука он — целая жизнь. Спустя, наверное, неделю, Тэхён понимает, что хочет сотворить для него весь мир.

***

— Помнишь, я спрашивал, стоит ли мне волноваться? — спрашивает Юнги как-то. Очередное ночное дежурство, и пока в покое относительно тихо, они снова выбрались на крышу больничного комплекса, чтобы покурить. На улице холодно и осенний ветер снова пробирается под хлопковую больничную форму, заставляя их дрожать и поплотнее кутаться в куртки. — Помню, — кивает Тэхён. — Хочешь спросить это еще раз? — А ты сможешь ответить? — Не думаю. Юнги затягивается дымом гвоздичной сигареты — Тэхён принес для него блок на прошлой неделе, — и качает головой. — Я волнуюсь. Понимаешь, я просто… я не думаю, что ты сошел с ума. Все эти вещи, которые ты правда можешь загадать себе, как по мановению волшебной палочки… — Он смотрит на свою почти догоревшую сигарету. — Но я не могу это объяснить, и это меня немного пугает. Тем более, в последнее время ты как… постоянно в облаках витаешь. Ничего мне не рассказываешь. И я не могу до тебя дозвониться вне работы, куда делся твой хваленый график сна? Тэхён долго молчит, докуривая. — Всякое случается, — говорит он неопределенно. — У тебя когда-нибудь было такое, что вся жизнь вдруг обретает совсем другие краски? Вся картина мира идет наперекосяк из-за какого-то события, а привычный уклад остается где-то далеко позади. Это какого-то рода кризис. Я понятия не имею, что делать дальше. — Конкретнее, Тэхён, — качает головой Юнги. Тэхён отправляет сигарету в специально поставленную на край коробку и смотрит на него внимательно. — Я встретил парня. Он сейчас в кошмарной ситуации, и помочь ему могу только я. Но я понятия не имею, как. — Насколько кошмарная ситуация? — Он, — Тэхён жует губы, сомневаясь, — он в плену. — Тогда позволь спросить, где ты его встретил? Тэхён смотрит на него внимательно. — Во сне. Юнги смотрит на него, туша сигарету в импровизированной пепельнице. Он не выглядит удивленным или даже озадаченным таким ответом, но прежде чем он успевает спросить что-то еще, телефон Тэхёна звонит. — Ребят, — говорит медсестра уставшим голосом, — возвращайтесь. Ножевое, давление по нулям. Они бегом спускаются по лестнице, не говоря друг другу ни слова, и Тэхён старается отбросить все ненужные мысли — есть жизни, которые он должен спасать здесь и сейчас.

***

— Выглядит уютно, — выносит вердикт Чонгук. — Уютно? — приподнимает бровь Тэхён. — В каком месте? — Везде. Черт, ты просто шикарно воспроизвел холодильник, детали поразительны… Тэхён хочет пошутить про то, что эту часть своей квартиры он изучил лучше остальных, но сдерживается — душу грело, когда Чонгук хвалил его неуклюжие творения. — Спасибо, — пожимает он плечами как можно более небрежно. — Не знаю, правда ли тут уютно, потому что мне постоянно кажется, что квартира все еще необжитая… Чонгук хмурится. — Возможно, не хватает мусора. — Хватает, — фыркает Тэхён. — Я просто не стал его воспроизводить, чтобы ты не подумал, что я коллекционирую коробки от жареной курицы. — Чонгук оборачивается к нему, вскинув брови, и он в защищающемся жесте поднимает ладони. — У меня не хватает времени на то, чтобы сортировать мусор, не осуждай меня. Чонгук фыркает. Он хватает в руки коробку с гранолой, стоящую на холодильнике, и садится на столешницу, внимательно ее рассматривая. — Но с воспроизведением текста еще проблемы, да? Непонятные закорючки, появлявшиеся везде, где у копий должен был быть текст, сменились на абсолютно бессмысленный набор слов. Хоть какой-то, но прогресс. — Ну извини, что я не помню состав наизусть. — Но тут просто повторяется слово «пшеница» раз двести… Тэхён пожимает плечами. Чонгук еще немного ходит по его маленькой кухоньке, рассматривает стикеры-напоминалки, наклеенные на холодильник («позвонить маме», «разобрать мусор», «пить побольше воды» — гласят они), исследует негустое содержимое его посудных шкафов, с вежливым интересом тычет в кнопки его новехонькой навороченной посудомойки. Она, само собой, не запускается. Тэхён может понять его интерес — когда он в последний раз был на чьей-то кухне? Ему все равно немного волнительно — что он подумает даже не про его навыки копирования, а про его маленькую обитель. Видеть Чонгука в обстановке его собственной квартиры как-то… греет душу? Когда они со всем этим разберутся, нужно обязательно пригласить его к себе. Только, конечно, убрав перед этим все коробки от жареной курицы. — Я бы хотел себе такую кухню, — говорит Чонгук мечтательно. — Только дом побольше. Чтобы везде были ковры и большие окна, огромный телевизор и может быть камин… И собаку. Большую и лохматую. Чтобы было удобно тискать. — Ковры и собаку? — вскидывает брови Тэхён. — Ты с ума сойдешь вычесывать шерсть из ворса. Чонгук закатывает глаза. — Дай помечтать, зануда. — А что еще? — спрашивает Тэхён. — Что еще ты хочешь сделать, когда выберешься? Глаза Чонгука сверкают; Тэхён намеренно использует «когда», а не «если». — Я… господи, я бы сходил в кино. Ты не представляешь, как давно я этого хочу. И сходил бы в магазин. — Магазин? — поднимает Тэхён брови. — Зачем? — Не знаю. Просто посмотреть. Или накупить всякой гадости, которая мне на самом деле не нужна, но чтобы душа радовалась. — Он вздыхает. — Но для начала бы я просто прогулялся по городу. Я соскучился по тому, что не нужно воссоздавать. И по людям, если подумать, тоже. Еще одна порция молчания. Чонгук задумчиво рассматривает потолок, и Тэхёну уже думается, не зря ли он разбередил его мечты и надежды. — Я попытался… ну, помнишь, о чем мы говорили, — начинает он неуверенно. — Попытался войти в чей-нибудь сон вчера, когда ночевал у друга. — Юнги? — любопытствует Чонгук. — Юнги, — кивает Тэхён. В его рассказах он фигурировал достаточно часто, чтобы Чонгук его запомнил. — У меня не получилось. Просто… как далеко я бы ни заходил, я просто остаюсь в своей плоскости, как будто игровое пространство прогружается с моими передвижениями. — И ты не устаешь после этого? — интересуется Чонгук, рассматривая лежавший на столе купон на пиццу с двадцатипроцентной скидкой. — Что? — Ты не чувствуешь себя уставшим, когда просыпаешься? Тэхён трет подбородок. — Нет. А я должен? Чонгук оборачивается и смотрит на него с удивлением. — Ты воссоздаешь целый город, а потом спрашиваешь, должен ли уставать после этого? — Но это же во сне. Я ничего не материализую. — Но все же! Мне сложно воспроизвести даже пару комнат, ты думал, почему я постоянно болтаюсь в твоем сне? — Да, но я же не могу воспроизводить все с такой же точностью, как ты. — Без разницы, я могу сосредоточиться только на маленьких предметах, тогда как у тебя получается создавать… вот столько. — Он указывает на окно, за которым простираются воссозданные улицы родного города Тэхёна: такой вид был из комнаты дома, в котором он вырос. — Тем более, меня этому учили много лет, а ты только начал и уже… — Тогда как ты думаешь, я смогу вытащить из сна человека? Они молча смотрят друг другу в глаза, как кажется, целую вечность. Тэхён не уточняет, кого именно, но это повисает в воздухе между ними, невысказанное, но очевидное. — Нет, — отвечает Чонгук просто. — Разве ты сможешь вообразить себе человека со всем его устройством? До последней косточки и мышечного волокна? — Я не хочу никого воображать. Я читал, что можно доставать и реальные предметы, — возражает Тэхён. — Уже существующие, а не воссозданные. Так, что они пропадают оттуда, где были изначально… Я не уверен, насколько это правда, но все же. — Тэхён, — обрывает его Чонгук мягко. — Это предметы, а не люди. Даже если это и возможно… Ты уверен, что у тебя хватит сил на такое? — Не уверен. Откуда-то снаружи, словно из громадных колонок, доносится громогласная мелодия его будильника. Время во сне искажено и тянется гораздо медленнее, поэтому у него есть еще немного времени, прежде чем будильник заставит его проснуться. — Как-то раз я попытался вытащить мотоцикл: мне было тринадцать и я не знал, на что иду. Я чуть не умер. А человек — человек разве в чем-то проще, чем груда железа? — Но тебе было тринадцать, да и моих сил должно хватить, раз у меня это так хорошо получается. Мелодия будильника становится все громче и громче, а тщательно воссозданные декорации вокруг них начинают расплываться — верный показатель того, что он вот-вот проснется. С утра ему опять поставили суточное дежурство, поэтому они увидятся только через сутки, даже больше… — Ты с ума сошел, — качает головой Чонгук. — Давай попытаемся, — улыбается Тэхён. — Ты мне веришь? — Серьезно, хотя бы обдумай это. Ты на такие риски идешь, а все ради чего? — Ради тебя, Чонгук. Ты веришь мне или нет? — О боже. — Чонгук трет лоб и усмехается. — Кто бы думал, что ты такой авантюрист. Я что угодно даю, что это либо невозможно, либо чертовски опасно, ты не… — Так ты боишься? — Я не за себя боюсь! — не выдерживает Чонгук. — Мне плевать, если со мной что-то случится. Я столько хотел умереть, но мне не давали — ты заметил, что стены моей комнаты мягкие, да, прямо как в киношных психушках? Меня кормят через воронку, когда я отказываюсь. На мне висят датчики, чтобы отслеживать мое состояние. К черту такую жизнь. Но если с тобой что-то случится, то я… Стены воздушного замка тают и рушатся, а будильник — как же он его ненавидит! — приходится перекрикивать. — Веришь? Чонгук смотрит на него с отчаянием в глазах. И кивает. Тэхён хватает его за руку и прижимает к себе за считанные мгновения до того, как его вырывает в оглушительную реальность.