Воздушные замки

Чонгук считал себя половинчатым человеком. Располовиненным, если правильнее выражаться: раньше-то все было в порядке. Если подумать об этом сейчас, то психотерапевт бы описал это как еще один «механизм адаптации», мол, ему пришлось прибегнуть к этому, чтобы хоть как-то закрыться и защитить свою нежную мякотку от чужого вторжения… Но ладно. До части с психотерапевтом мы еще не дошли. Одна половина Чонгука, эта самая мякоть, прятала в себе всю его сущность. Она была тем, что он не хотел отпускать и не хотел забывать даже в таких условиях, тем, что он пытался уберечь от жестокого внешнего мира. Она существовала только во снах. Вторая половина была отдана на растерзание, пожертвована во имя того, чтобы он хоть на толику оставался тем человеком, каким был раньше. Она оставалась в реальности. Чонгук на удивление плохо помнил свое детство — сработал еще один механизм адаптации, который позволил ему опустить все травмирующее, как ненужную информацию; он помнит только церкви, священников, а еще свое искреннее непонимание в чем он так провинился. Посреди всего этого мутного месива из обрывков воспоминаний стояло одно — то, в котором его приютил дядюшка. Чонгука никогда не любили по-настоящему (наверное, поэтому его так просто было располовинить), но он впервые испытал что-то, подобное этому чувству. Заботу. Преданность. Дядюшка не был его настоящим дядей, само собой — он попросил называть себя так, потому что в мире, в котором он жил, не было привычки называться настоящими именами. Чонгук остался Чонгуком только потому что дядюшка охранял его от этого самого мира так тщательно, как только мог. Эти три с лишним года тоже остались размытым пятном в его памяти, но не темным и неприятным, о котором было противно вспоминать, а полным ностальгии, теплого солнечного света, запахов краски и растворителя, отеческих улыбок. Чонгук отчетливо помнил бочку из-под топлива на заднем дворе, в которой сжигались все его неудачные попытки, пробные экземпляры, на которых он учился подделывать. Дядюшка тоже не любил его по-настоящему, но что для Чонгука было важно — он был к нему добр. А потом — потом появился он. Чонгук тоже не знал его имени, но не по той же причине — он был влиятелен настолько, что его имя без проблем можно было увидеть в таблоидах или интернете. Просто он не счел нужным сообщить его Чонгуку — и правда, зачем? Это воспоминание тоже было ярким: дядюшка позвал его для ужина, но прежде чем Чонгук успел осознать, что его голос был каким-то странным, то увидел его сидящим с дядюшкой за одним столом. Дядюшка был бледен как мел, глядя на него широко распахнутыми глазами. Он улыбался. — Ах, Чонгук, — сказал он, улыбнувшись. В этой улыбке было ни нанограмма искренности. — Вот и ты. У меня к тебе деловое предложение. Предложение было отклонено. Но, как оказалось, предложение оказалось просто постановкой перед фактом, поэтому Чонгука быстренько скрутили и поволокли наружу, пока дядюшка смотрел на него с сожалением и качал головой. Сначала (за вычетом того, что его буквально похитили и затащили в какое-то подвальное помещение) Чонгук подумал, что все не так и плохо. В его комнате не было окон, но был книжный шкаф, телевизор, вполне себе большая постель; наверное, ему понадобится то же, что и дядюшке, невелика разница, да? Чонгук просто сбежит, как появится возможность, за два года на улицах он многому научился. Разница оказалась велика. Он был жаден. Для первого заказа он пригласил какого-то знатока: они сидели в его подвальной комнате, пока Чонгук впитывал в себя все детальки будущей репродукции: масло, 146×114 сантиметров, заметная трещинка на правом верхнем углу в двух сантиметрах от края, краска старая, но не потускневшая, истрепанные уголки, витиеватая подпись… Ничего нового; Чонгук мог воссоздать такую с двух-трех попыток. Бунтовать ему не особенно хотелось: его телохранители неплохо пересчитали ему ребра, когда он пытался вырываться. Они ушли, он уснул, возвращаясь в свою плоскость сна, воссоздал картину, проснулся — знакомая рутина. Оценщик, вернувшись, долго-долго изучал холст, прежде чем нашел крохотную несостыковку — гвозди не в тех местах. Ладно, подумал Чонгук. На следующую ночь он бы вообразил все как нужно. Но он сказал: — Ничего страшного, — и улыбнулся. — Исправь это, вроде не так и сложно. Чонгук пожал плечами. — Хорошо, теперь я могу идти? — Исправь это сейчас. Мне нужна эта картина до вечера, я не могу ждать. Чонгук моргнул. Стояло утро — так, по крайней мере, говорили его биологические часы, еще работающие на тот момент. Как ему предлагалось исправить это на месте? — Я… я сделаю это ночью, ладно? Я же не могу заснуть прямо сейчас, я выспался. А даже если и засну, сон все равно не будет достаточно глубоким, чтобы я мог что-нибудь вообразить. Он задумчиво сощурился. Ушел. А когда вернулся, то с ним была какая-то женщина, держащая в руках шприц. — Ничего, — сказал он и улыбнулся. — Мы тебе поможем. Сначала день поменялся местами с ночью, а потом и вовсе потерял какие-то рамки, расплываясь на все сутки и стирая понятие времени в целом. Заснуть, проснуться, вытащив какую-то подделку, снова заснуть, чтобы исправить ошибки… У него были простые методы — заключить Чонгука сначала в темнице этой крохотной комнаты, а потом и собственной головы. Когда Чонгук пытался бунтовать и не вытаскивал из сна ничего, то он не злился, не бил его и даже не ругался — его методы были просты в своей изощренности: еще одна доза снотворного, еще несколько часов бессмысленного блуждания по снам. Чонгуку не потребовалось много времени, чтобы понять, что из этой комнаты его не выпустят вообще, а дядюшка вызволять его не собирается. Сначала Чонгук бунтовал. Вырывался, рычал, норовил вцепиться зубами в держащие его руки и отбивался со всей яростью схваченного животного. В порыве безумного гнева он разбил телевизор, и его убрали. Прокусил палец этому старикашке, проверявшему его работу, и прямые контакты прекратились, когда в комнату установили экран для видеосвязи. Он быстро смекнул, что утихомирить Чонгука можно не только снотворными, но и транквилизаторами, поэтому помимо болезненного сна Чонгук пребывал еще и в болезненно-безмятежном сознании. Бунт стал молчаливым. Вместо того, чтобы крушить комнату, Чонгук стал разрушать себя в отчаянных попытках покончить с этим жалким существованием, которое и собаке не сдалось. Он стал есть страницы книг, запихивая их поглубже в глотку, и книги убрали. Стал есть простыни, и их убрали. Дошло до того, что он пытался подавиться собственными волосами, и тогда они навешали на него датчиков, чтобы мониторить его состояние круглосуточно и успеть оказать «помощь», если он снова попытается что-то с собой делать. Он отказывался от еды, и ее запихивали в него насильно, а когда не получалось — кормили через зонд, пока он был в отключке. Он слышал когда-то, что если умрешь во сне, то не проснешься в реальности, но очень быстро убедился что это (к сожалению) неправда. Это были годы, когда он отчаяннее всего хотел умереть, но все, что ему оставалось — это лелеять остатки своей человеческой сущности в своих снах. А потом… ну, потом он встретил Тэхёна. Это был странный сон: Чонгук сразу понял, что он отличается от тех, что он прежде видел. Обычно у людей сновидения были эфемерными и полупрозрачными, едва держащими форму при прямом взгляде на них, тогда как сон Тэхёна был плотным и почти осязаемым. Чонгук сначала подумал, что галлюцинирует. Это было приемное отделение, просто невыносимо реалистичное; Тэхён и другие медсестры и медбратья, безликие и второстепенные, принимали пациента. Чонгук только наблюдал: всегда было интересно смотреть за новыми снами, что говорить про такие правдоподобные. — Кто-нибудь, позвоните доктору Ли, я зуб даю, тут нужна трепанация… Эй, а вы что тут делаете? И тогда Чонгук понял, что с этим сном что-то не так. Люди никогда не замечали его присутствие в своих снах, он всегда оставался молчаливым наблюдателем, никак не влияя ни на персонажей, ни на течение сна. А Тэхён смотрел прямо на него, и смотрел очень недовольно. — Тут запрещено находиться посторонним. Пожалуйста, выйдите за двери. Кто-нибудь уже позвонил Ли? Что значит «не берет», вашу ж мать!.. Чонгук проснулся, не зная, что и думать. Вариантов того, что произошло, было всего два. Первый: его отравленный медикаментами мозг отчаянно пытался придумать хоть кого-нибудь, с кем можно поговорить. Второй: он встретил сноходца, такого же, как и он сам, но в отличие от него не понимающего, что он спит. И когда он с отчаянной решимостью пошел искать этого сноходца по всей плоскости сна, чтобы поговорить, в его мутном существовании впервые проблеснула надежда. Тэхён был его надеждой на лучшее, да и остается ей по сей день. — Эй. Чонгук не открывает глаз, но улыбается, чувствуя, как Тэхён прижимает губы к задней стороне его шеи. — Эй. — Это что, наш новый способ сказать «доброе утро»? Голос у Тэхёна низкий и хриплый со сна, и у Чонгука обязательно бы ослабели коленки, не будь он уже в кровати. — Ага, доброе утро. Он поворачивается в объятьях Тэхёна — тот сонно щурится, но все же улыбается, волосы растрепаны, глаза припухли, на щеке рубчики от складок на наволочке. Какой же он все-таки красивый. Чонгук тянется, чтобы его поцеловать. — Я же еще зубы не чистил, — бормочет Тэхён. — Я тоже, плевать. — О, так мы перешли на ту стадию отношений, когда позволено вести себя противно? Чонгук смеется, и его смех тонет в поцелуе. Честное слово, если ему еще раз нужно было пройти через все эти годы, чтобы в конечном итоге оказаться на этой все еще узкой для двоих кровати, под одним одеялом и в объятьях Тэхёна, чтобы чувствовать себя таким любимым, то он не раздумывая бы согласился. — Ладно, но мне все еще нужно почистить зубы… Вставай, уже полшестого. Можешь поставить кофе вариться? Чонгук стонет, зарываясь лицом в подушку. — Полшестого!.. — Но ты сам попросил меня разбудить тебя пораньше. — Пораньше — это в шесть или типа того… Господи, хён. Жаворонки меня пугают. Тэхён смеется, встает и ласково целует Чонгука в лоб, прежде чем направиться в душ, попутно стягивая с себя пижамную футболку. Чонгук раскидывается на кровати, прижимается носом к подушке Тэхёна, все еще хранящей его тепло, и блаженно улыбается. Прямо сейчас он счастлив как никогда, настолько, что почти может забыть прошлое, как страшный сон. Они неспешно завтракают (конечно, куда торопиться в полшестого), собираются — Тэхён на работу, а Чонгук на пары, едут сначала на автобусе, а потом и на метро, облокотившись друг о друга для удобства и слушая музыку из одних наушников. Чонгук выходит на несколько станций раньше, и Тэхён на прощание сжимает его руку и желает ему удачи шепотом. Еще слишком рано, поэтому студентов в колледже пока нет; Чонгук может купить кофе в автомате и отправиться в галерею — так называли просторный зал в их корпусе, в котором всегда было настроено отличное освещение и всегда можно было занять мольберт, чтобы порисовать в тишине и не отвлекаясь. Даже в такое время в галерее уже есть парочка студентов: наверняка заканчивают какие-то проекты, которые нужно сдавать уже сегодня. Чонгук только на первом курсе, поэтому пока изучает сплошь теорию цвета, историю искусств и так далее, и тому подобное: из практики у него пока только каллиграфия и какие-то задания, не имеющие ничего общего с тем, что он подсмотрел в фильмах. Он пока не рисует вазы с яблоками или обнаженных людей, так что сегодня он пришел сюда с другой целью. Он вставляет в уши наушники, закрепляет на мольберте наполовину законченный рисунок и открывает на телефоне фото Тэхёна, с которого он рисовал. До этого он оставался в галерее после пар (Тэхён обычно был на смене, а поэтому не знал, что он задерживается), но сегодня — первый день работы, так что время удалось выкроить только с утра. Чонгук быстро учится, но пока рисует даже не на четверть так же хорошо от того, какими выходили картины из его снов. Он запросто смог бы загадать картину — вышло бы и быстрее, и красивее, но он хотел бы придать ей ценность своими усилиями. Потом, когда до начала занятий остается всего ничего, он отправляется на пары; преподаватель строгий, так что опаздывать было плохой идеей. Учеба началась только в марте, всего два месяца назад, поэтому он пока не очень хорошо освоился в среде, полной сверстников: в окружении людей он чаще всего затыкает уши наушниками и делает вид, что слишком занят, чтобы интересоваться тем, что вокруг него. К нему никто особенно и не подходил — наверное, он выглядел не очень-то дружелюбно, когда на самом деле просто стеснялся заговорить с кем-то первым. Чонгук не был против посидеть в одиночестве — он и не чувствовал себя одиноким, находясь в окружении стольких людей. Ему нравилось наблюдать за остальными, нравилось чувствовать себя частью общества — беспокойного, постоянно меняющегося, никак от него не зависящего. И все эти студенческие будни — черный кофе, пыльные аудитории и вечные висяки в виде проектов, — привлекательно-непривлекательные, нравились ему в такой же степени, потому что были настоящими. Колледж не самый большой и не самый серьезный, поэтому проблем с поступлением (с фальшивыми документами и фальшивыми деньгами) не возникло; Чонгук все равно старался изо всех сил, чтобы сдать сессию на отлично и получить скидку на обучение. А там можно было подкопить с подработки, чтобы оплатить хоть какую-то часть самостоятельно… — Привет. Не отвлекаю? — Нет, — выдыхает Чонгук и покрепче стискивает в пальцах телефон. — Нет, конечно. Людей сейчас совершенно нет, так что давай я просто выйду наружу… Тэхён угукает; звуки такие, словно он что-то жует. Чонгук делает знак второму официанту, Чимину, спрашивая, можно ли выйти через задний ход — тот кивает, и Чонгук быстро стягивает фартук, направляясь подальше от лишних ушей. — У тебя перерыв? — Ага. Спрятался в кладовке, потому что мне даже не дали пообедать. Загрузка сегодня — просто кошмар… — Но уже ведь семь вечера, — качает головой Чонгук. — Да-а… Я съел только шоколадку и половину кимбапа, которую отжал у Юнги. Закажешь что-нибудь на ужин? Я голодный как волк. — Я могу приготовить что-нибудь, если хочешь. — Да брось, ты наверняка устал не меньше меня, не утруждайся… Как твой день вообще проходит? Чонгук улыбается, опираясь о дверь спиной. — Ну-у… В колледже как всегда. Менеджер в кафе просто душка, второй официант тоже — они всему меня обучили, так что все не так страшно, как мне казалось… Посетителей не так много, и взаимодействовать с ними не так страшно, оказывается. Никто не ругает меня за то, что я такой медлительный… Тэхён возражает: — Ничего ты не медлительный. Чонгук закатывает глаза. Он совсем недавно начал принимать антидепрессанты, и это довольно явно на нем сказалось. Тэхён постоянно говорит, что это совершенно незаметно, но Тэхён часто привирает в таких вещах, чтобы его не беспокоить. — Ага, как скажешь. Тэхён хмыкает. На заднем плане можно услышать, как переругиваются медсестры — такие привычные фоновые звуки во время того, как они созваниваются. — Тебе же нравится? Если тебе некомфортно там, то сразу скажи. Юнги говорит, в магазине его знакомого нужен кассир, так что если ты захочешь попробоваться в другом месте, у тебя есть выбор… Его новое (и первое настоящее) место работы — совсем недалеко от колледжа, так что можно дойти пешком; это небольшое кафе, в котором требовались официанты. Не совсем то место для того, чтобы хватать звезды с неба, но достаточно, чтобы интегрироваться в общество, как советовал его психотерапевт. Второй официант, Чимин, действительно душка и сразу же попытался разболтать его: сначала Чонгук немного напрягся, хоть и очевидно, что «интеграция в общество» включала в себя общение с коллегами. Работы не слишком много — когда нет людей, а все столы начисто вымыты, можно поболтать с Чимином или полистать ленту соцсетей, или вот созвониться с Тэхёном, чтобы наконец услышать его голос и напомнить себе, что совсем скоро они увидятся. — Мне нравится, — говорит он тихо. — Но спасибо за беспокойство. Шум из трубки становится громче, кто-то зовет Тэхёна по имени, и он вздыхает. — Кажется, мне пора идти. Напишешь мне, как будешь дома, хорошо? Чонгук улыбается. — Обязательно. Домой Чонгук возвращается совершенно выжатым — приходится ехать сначала на метро, а потом и на автобусе, чтобы добраться до дома. Но на часах только девять, тогда как смена Тэхёна кончается только через час — он не жалуется. Тем более — у него есть дом, куда он может вернуться с работы, по пути он может зайти в магазин и выбрать что-нибудь на ужин по своему вкусу, боже, он может банально выбрать, когда ему лечь спать… Он еще на пятнадцать минут застревает в супермаркете около дома, выбирая продукты на ужин (его любимое занятие — ходить по магазинам, даже не покупая ничего, просто чтобы поглазеть на полки со всем их разнообразием), потом недолго прогуливается по аллее, наслаждаясь теплым майским вечером с музыкой в наушниках. Дома он быстро пишет Тэхёну о том, что добрался, принимает душ и включает телевизор, чтобы приготовить ужин… Чонгук ужасно вымотался, глаза у него слипаются уже давно, так что он едва-едва сопротивляется желанию упасть в кровать и заснуть без ужина, но Тэхён наверняка устал гораздо сильнее с его двенадцатичасовой сменой… У Чонгука теперь есть выбор, а еще есть парень, которого можно дожидаться с работы, так что он решает дождаться. Тем более, что в награду за ожидание он наконец может увидеть Тэхёна спустя столько часов, а не просто почувствовать сквозь сон, как он ложится позади него и легонько целует его в плечо, желая спокойной ночи. Тем более, что в благодарность Тэхён целует его полноценно — сжимая его в своих объятьях в темноте коридора, когда они без слов выражают, как друг по другу соскучились. Это определенно стоит того. — Что делаешь сегодня вечером? — интересуется Чимин. В кафе никого нет, так что они зависают за стойкой, а Чонгук листает ленту новостей. — Эм-м… — заминается Чонгук. — Вроде ничего. Сегодня вечер пятницы, так что они с Тэхёном планировали набрать вредной еды, провести вечер за просмотром чего-нибудь глупого, а потом завалиться спать до упора, отдыхая после нагруженной недели. — Серьезно? — вскидывает брови Чимин. — Первый курс… один в городе без присмотра родителей… в твоем возрасте я уже отрывался, как не в себя. Кстати, а тебе пить-то можно уже? Чонгук бормочет себе под нос: — Можно. Тэхён предлагал ему вино как-то раз, когда они вместе с Юнги выбрались в бар, но ему слишком не понравилось чувство потери контроля над собой. Выражение лица Чимина смягчается, и он треплет Чонгука по голове. — Понимаю, иногда бывает сложно найти друзей в первую пору, тем более в совершенно незнакомом месте… Сегодня мы с друзьями собираемся посидеть немного, выпить пива и поболтать. Хочешь присоединиться? Чонгук безбожно тормозит, широко распахнув глаза и пытаясь найтись со словами. Ему казалось, на контакт всегда нужно идти первым — не подойдешь и не познакомишься, значит, не обретешь еще одну социальную связь; а теперь Чимин предлагает ему встретиться со своими друзьями? Чонгук знает, что он слишком неловкий, наверняка будет молчать весь вечер, с большой вероятностью выставит себя идиотом… — А можно пригласить с собой кое-кого? Чимин удивленно вскидывает брови. — Конечно. Тэхён в сети — не занят, наверное, поэтому Чонгук сразу пишет ему: хён хён, ты же заканчиваешь к шести, да? Тэхён отвечает ему буквально сразу же. угу что-то случилось? я мог бы заехать и подождать тебя Чонгук не может сдержать улыбку, но Чимин то и дело посматривает на него, так что он отворачивается, чтобы не выглядеть глупо. я знаю, что ты наверняка устал после смены, но ты не хочешь посидеть и выпить? я имею в виду, парень с которым я работаю, пригласил меня и было бы классно, если бы ты пошел с нами но я не настаиваю, так что если ты устал, то лучше иди домой и отоспись! Тэхён в ответ присылает умиленный смайлик. прелесть я не знаю, не думаю, что выгляжу достаточно хорошо, чтобы зависать где-то Чонгук возмущенно фыркает, яростно печатая ответ. чушь какая пришли фотку, и я оценю Тэхён отправляет фото: на нем он фотографируется в зеркало, кажется, в ординаторской; его волосы убраны со лба резинкой, а из-за телефона видно только его глаза и брови. Он одет в свою голубую форму медбрата, а на заднем плане видно Юнги, спящего на диване с открытым ртом. ну и как я выгляжу Чонгук честно отвечает: как мужчина из моих снов Тэхён соглашается подъехать сразу к кафе, в котором они собираются посидеть, и Чонгук мигом чувствует, что волнение насчет вечера снижается на несколько пунктов — рядом с Тэхёном он всегда чувствовал себя увереннее. Чимину он говорит, что пригласил друга — мало ли, вдруг Тэхён не захочет открывать себя посторонним людям, — а тот в свою очередь предупреждает, что пригласил двух подруг. Он, наверное, уже понял, как Чонгуку неуютно среди людей, и Чонгук действительно очень это ценит. Они закрывают смену, ловят такси до назначенного места; Чонгук говорит, что сначала дождется Тэхёна снаружи, и Чимин опять же без слов его понимает, не настаивая. Тэхён приезжает вместе с Юнги: Чонгук ловит его взгляд из окна машины и мигом забывает обо всем, что происходило с ним за день; теперь все, что важно — это то, как Тэхён ему улыбается, выходя из машины, как ловит его в свои объятья и целует в висок. Чонгук позволяет себе понежиться в его руках, утопая в привычном запахе: медикаменты, дезодорант, сигаретный дым и мятная жвачка… — Ну вот, — ворчит Юнги, выходя из машины. — Я хоть раз смогу побыть не третьим колесом в вашей компании? Чонгук фыркает и заставляет себя отлипнуть от Тэхёна, чтобы обняться с Юнги. — Рад тебя видеть, хён. Ты посидишь с нами? — О, нет. — Юнги морщит нос. — Я просто подвожу Тэ, у меня назначена другая встреча. С кроватью. Чонгук хихикает. — Сложная смена? — Ты не представляешь. — А что произошло? Юнги обменивается с Тэхёном выразительным взглядом, прежде чем почесать в затылке и ответить отвлеченным: — Я тебе так скажу: если будешь покупать себе секс-игрушку, то убедись, что у нее широкий конец… Чонгук смеется. Жаль, что Юнги не сможет остаться — у него была удивительная способность заставлять чувствовать себя в своей тарелке, не делая для этого практически ничего. Да, Чонгук несомненно ценил то, какие титанические усилия Тэхён прилагал для того, чтобы помочь его психическому здоровью восстановиться, но Юнги ему был ближе даже собственного психотерапевта. Чонгук рассказывал ему все — даже то, что Тэхёну рассказывать не решался: и про свое детство, и про годы, проведенные на улице, и про свои былые попытки самоубийства, и про, собственно, самого Тэхёна. Юнги молчал, не встревая. Не пытался давать ему советы, не вставлял сочувствующие реплики — он просто слушал, даже когда Чонгук путал сны с реальностью и начинал плутать в своих воспоминаниях. Это было ему нужнее всего — это, и ощущение безопасности, которое ему с избытком дарил Тэхён. Чонгук все еще немного нервничает, когда они заходят в кафе — опасается поднять глаза, чтобы поискать Чимина, но приходится, потому что Тэхён тут все равно никого не знает. Чимин — он сидит за столиком с двумя девушками (новые люди, как много новых людей), — поворачивается и машет ему, а за ним оборачиваются и остальные. И… вот. Чонгук явно видит, как округляются глаза Чимина, когда он замечает Тэхёна, как к нему мигом приклеиваются взгляды всех присутствующих, как люди оборачиваются на него даже из-за других столиков, вытягивая шеи. Чонгук знал, что Тэхён по всем стандартам красоты считается идеальным, и что на такую внешность все слетаются, как мухи на мед, но все еще не знал, как на это реагировать. Конечно, он доверял Тэхёну и все такое… но все еще хотелось вцепиться в него всеми конечностями и ревностно заявить, что это все — его. — О-о, а вот и Чонгук-и, — улыбается Чимин широко и встает, чтобы его поприветствовать. — И?.. Тэхён кланяется ему и всем остальным, врубая свое обаяние на максимум. — Ким Тэхён, очень приятно. Чонгук, спохватившись, тоже кланяется новым людям, бормоча: — Чон Чонгук. Мы с Чимин-хёном работаем вместе. Все оказывается… не так плохо. Никакого неловкого молчания, все с улыбками представляются в ответ и делают, как кажется, все, чтобы Чонгуку было комфортно. — Сколько тебе лет, Чонгук? — интересуется Гюри, смешливая девушка лет двадцати — у нее выкрашенные в темно-рыжий кудри и россыпь веснушек на щеках. — Ты ведь студент, да? — Мне девятнадцать, — кивает Чонгук. — Я на первом курсе колледжа, поступил только в этом марте. — Ого. — Другая девушка, Сэром, склоняет голову набок. — Всего на первом курсе, и уже работаешь? В свой первый год я могла только плакать и надеяться, что домашка не завалит меня с головой. Чонгук улыбается в свой стакан с соком, опуская взгляд. — Ну, мне пока не так и сложно учиться… — Хочешь помочь родителям с оплатой учебы? Они, наверное, гордятся, — вставляет Чимин, улыбаясь. — На первых курсах самое время веселиться на всю катушку, а ты работаешь… Чонгук сглатывает, еле как криво улыбаясь. Он чувствует, как под столом его бедро осторожно сжимает ладонь Тэхёна, который до этого момента молча ел заказанные острые ребрышки. — Да… Хочу подкопить, чтобы хотя бы наполовину оплатить следующий год обучения. Не очень хочется пользоваться чужими деньгами. Кажется, это звучит достаточно напряженно, чтобы все почувствовали, что тему пора сменить, поэтому Гюри драматично ахает: — Мои родители вот опекали меня, даже когда я наконец вырвалась из дома и начала жить в общаге. Помню, как-то мамуля наведалась ко мне прямо посреди вечеринки, не предупредив меня, что собирается приехать. Понимаете, она прилетела с Чеджу, чтобы посмотреть, как я себя веду! — Наверное, она не осталась довольна тем, что увидела, — хихикает Чимин. — Не то слово… — Я понимаю, — вздыхает Тэхён, и от неожиданности все замолкают, немедленно поворачиваясь к нему. — Когда я был на третьем курсе, мама увидела мою публикацию с какой-то тусовки, испугалась, что я веду разгульный образ жизни и сняла квартиру рядом с моей общагой, чтобы за мной шпионить… Недолго, конечно. Я ее спалил, но это все равно было так странно… Чонгук усмехается себе под нос. Эту историю ему рассказал Юнги, когда они вместе с Тэхёном выпивали — Юнги вообще нравилось сливать истории различной степени позорности из их с Тэхёном студенчества. — На третьем? — вскидывает брови Гюри. — Получается, вы уже выпускник, Тэхён-ши? Тэхён пожимает плечами. — Давно уже. Гюри ойкает. — Мы как-то и не спросили… Сколько тогда вам лет? — Двадцать пять. — Тэхён улыбается этой своей разгромной улыбкой, которая никому не оставляла шансов. — Староват для ваших посиделок, что ли? — Ох, так вы нам сонбэ… — Гюри улыбается в ответ, и маленький ревнивый червячок в Чонгуке опять выражает желание вцепиться в Тэхёна и предъявить на него свои права. Сэром смотрит на Чонгука с подозрением. — А как вы познакомились? Чонгук улыбается и даже не врет. — Хён работает медбратом в приемном покое, там и познакомились. Такой ответ всех, судя по всему, устраивает, и беседа продолжается. Чонгуку, может быть, даже нравится эта непринужденная болтовня, когда он может просто слушать и изредка вставлять что-то свое; Чимин и его подруги и правда милейшие люди, но ему так не нравится, как Гюри засматривается на Тэхёна… В этом нет ее вины, она ведь не может знать наверняка, что он занят, но как же это неприятно! На часах уже ближе к полуночи, когда они уже думают расходиться, и Чонгук уже думает поблагодарить всех за приятный вечер, как требует этикет, как вдруг Гюри, слегка разрозовевшись, протягивает свой телефон Тэхёну. — Сонбэ, можно узнать ваш номер?.. Я бы еще пообщалась с вами, если вы не против. — О? — удивленно улыбается Тэхён и смотрит на Чонгука. — Извини, но я уже занят кое-кем, так что… Они выпили немного соджу (Чонгук опять обошелся соком), так что вся неловкость между ними уже улетучилась. Но настолько ли хорошо они друг друга узнали, чтобы рассказывать им о таких вещах? Все смотрят на Тэхёна, а потом и на Чонгука, мигом замолкнув — поняли намек, наверное. С лица Гюри сползает сначала улыбка, а потом и румянец. — То есть вы… — Да, — отвечает Тэхён мирно. — Мы встречаемся. Молчание затягивается, а потом Сэром хлопает в ладоши и заявляет: — Нечего молчать так, словно это что-то удивительное. Я вот сразу это поняла. Классно, что вы так свободно об этом говорите, заслуживает уважения. Чонгук упирается взглядом в пластиковую поверхность столика, крепко сжав руки в кулаки. Очевидно, что он был так плохо приспособлен к жизни в обществе, что сначала даже не подозревал, что однополые отношения порицаются настолько сильно. Тэхён никогда не возражал, когда Чонгук брал его за руку на улице или как-то проявлял свою нежность — обычно ему было поровну на мнение остальных. Правда, потом Чонгук услышал недовольное бормотание какой-то бабули в метро, глумливые крики школьников, взгляды, полные отвращения… Он прекратил брать Тэхёна за руку на улице. Камин аут? Вы, должно быть, шутите. — А у меня другой вопрос, — говорит Чимин серьезным голосом. — Не слишком ли у вас большая разница в возрасте? Шесть лет — это не шутка. Тем более, встречаться с первокурсником колледжа… Он же буквально полгода назад из школы выпустился. Вы давно вместе? Чонгук теряется от такого обвинительного тона и поднимает взгляд на Тэхёна, выражение лица которого остается таким же спокойным. Они никогда не говорили об этом — но он не считал Тэхёна слишком взрослым для себя, а себя для него слишком юным. — Чонгуку не семнадцать и не шестнадцать, — отвечает Тэхён. — Он совершеннолетний. Взрослый, серьезный человек, который может принимать осознанные решения. И он, я надеюсь, вполне осознанно решил, что я для него — подходящий человек. Тем более, мы познакомились при таких обстоятельствах, что ни пол, ни возраст не играли совершенно никакого значения… Чонгук чувствует, как розовеет под взглядами всех троих. Чистая правда — будь Тэхёну тридцать или сорок, он не думает, что у него был бы выбор: он все равно бы в него влюбился. — А у самого рыльце в пушку, — журит Чимина Сэром, подталкивая его локтем в бок. — Встречался с женщиной на одиннадцать лет старше себя, вы представляете? — Это было всего пару раз! — оправдывается Чимин, немедленно вспыхнув. — Ладно, извините. Не буду лезть не в свое дело. Тэхён улыбается. Позже, когда они уже сидят в такси, Тэхён шепчет, сжимая его руку в своей: — Извини, что раскрыл нас перед ними, не спросив тебя. У тебя же не будет из-за этого проблем? — С Чимином? Надеюсь, нет… — Чонгук улыбается. — Но мне понравилось, как ты это сказал. Это звучало… горячо. — Горячо? — вскидывает брови Тэхён. — А я думал, выйдет слишком сопливо. Мол, любви все возрасты покорны и бла-бла-бла… — Боже, не говори так, как будто у нас разница в возрасте лет тридцать, а не шесть. — фыркает Чонгук. И, подумав, добавляет: — А тебя правда это не заботит? Ну, что мне даже двадцати нет… Тэхён смотрит на него серьезно. — Чонгук. Во многом ты мыслишь более зрело, чем все «взрослые», — он делает кавычки пальцами, — в моем окружении. Боже мой! Ты буквально из моих снов вышел, разве после того, что мы пережили, должны быть какие-то условности в виде возраста? В машине открыто окно, и из-за шума потока таксист наверняка ничего не слышит — поэтому Чонгук смелеет достаточно, чтобы осторожно поцеловать Тэхёна в губы. — Горячо, — повторяет он с улыбкой. — Мне нравится, когда ты так говоришь. Они начинают целоваться еще в подъезде, потому что Чонгук не вытерпел — Тэхён улыбается ему в губы на его нетерпеливость, но целует его в ответ так, что коленки подкашиваются. Оттуда — в темный коридор, где они чуть не сбивают невысокий обувной шкафик, спешно разуваясь и не желая отлипать друг от друга. Чонгук скидывает с Тэхёна кожаную куртку, позволяя ей упасть на пол — ничего с ней не случится, — жадно цепляется за его широкие плечи… С ревностью всегда шла бок о бок какая-то доля самодовольства. Это произведение искусства в человеческом обличье, мечта любого художника или скульптора, и все его… Чонгук касается его тела, не в состоянии насытиться, трогает губами везде, где только дотянется, пока Тэхён тянет его в спальню. Тэхён смеется, когда Чонгук роняет его на кровать и опускается на колени рядом, начиная спешно расстегивать его джинсы. — Тебя правда настолько впечатлила моя речь? Чонгук фыркает. — Будь я посмелее, я бы начал приставать к тебе еще в такси… Антидепрессанты повлияли не только на его реакцию, но и на его либидо. Его ранее бушевавшее сексуальное влечение (держите в уме, ему всего девятнадцать) настолько снизилось, что он начал волноваться, что не сможет дать Тэхёну все, что тот хочет и в чем нуждается. Но все-таки половое возбуждение и искреннее желание — не одно и то же. Чонгук все еще хочет Тэхёна, всего без остатка, хочет дать ему все, что только может в благодарность за всю любовь, что получает… Ему не нужно ничего в ответ — достаточно низких тягучих стонов, руки, гладящей его по волосам, тихого «ты такой молодец, Чонгук-и, так хорошо справляешься», тяжелого дыхания… Чонгук не может возбудиться из-за таблеток, но такая отдача удовлетворяет его совсем в другом смысле. Потом, когда они целуются со вкусом соли на языках, Тэхён шепчет: — Может быть, ты хочешь тоже?.. — Не надо, — улыбается Чонгук. Тэхёну это не нравится: в постели он всегда давал больше, чем брал (и Чонгук сполна этим насладился все те два месяца до того, как он начал принимать антидепрессанты). — Тогда что я могу для тебя сделать? — Просто полежим и пообнимаемся? — предлагает Чонгук. — Я так устал. Тэхён целует его в висок, притягивая к себе ближе. — Не засыпай, нужно еще принять душ. — Только если ты понесешь меня… — С тех пор, когда ты начал ходить в качалку, я только рискую надорвать себе спину. Я уже не такой молодой, пощади мои суставы… Чонгук смеется. — Хён? Тэхён смотрит на него поблескивающими в темноте глазами и улыбается. Как же он красиво улыбается, черт возьми. — А? — Я люблю тебя. Тэхён ласково целует его в кончик носа, но ничего не отвечает.

***

— Нет, серьезно, — бормочет Чимин. В кафе только один посетитель, да и тот в огромных наушниках, из которых грохочет музыка, так что они могут поговорить без зазрения совести. — Как давно вы встречаетесь? Надо сказать, Чонгук немного боялся приходить на работу в понедельник. Думал: ну его. Может, и правда стоило принять предложение Тэхёна — он ведь говорил, что его знакомый ищет кассира… или что там… Вчера Чимин воспринял новость в штыки не из-за того что он встречался с мужчиной, а из-за разницы в возрасте, но тогда он был пьян, кто знает, как он повел бы себя в трезвом состоянии? Но он ведет себя как всегда. Хлопает Чонгука по плечу, спрашивает, как он провел выходные. Ни капли осуждения, так что Чонгук может выдохнуть с облегчением. — Не знаю… Полгода? С ноября, в общем. Мне тогда уже было девятнадцать и я выпустился. Не волнуйся. Чимин задумчиво мычит себе под нос, вытирая стойку. — Главное, чтобы все было по согласию… Не подумай, что я так хочу засунуть нос в твою личную жизнь. Просто ты еще первокурсник, жизни не пробовал… Ах. Ну, он и прав, и неправ одновременно. Чонгук улыбается. — Спасибо за беспокойство. Чимин поворачивается к нему, оперевшись бедром о стойку, и откладывает тряпку. — А вот как ты понял… что ты гей? Чонгук хмурится и зависает на добрых полминуты, обдумывая его вопрос. — Я… я не думаю, что я гей. В смысле… понимаешь, я рос в очень ограниченных условиях. Меня держали в ежовых рукавицах, если можно так сказать. И когда я наконец вырвался, то хён был первым, кого я встретил. Я не говорю, что у меня не было выбора, просто я не мог смотреть больше ни на кого, и… Я влюбился. Я никогда не влюблялся раньше, так что я понятия не имею, каково любить кого-то, кроме него. Чимин смотрит на него впечатленно. — Ты от него научился красивые речи толкать? Чонгук смеется. Тэхён был тем, кто так отчаянно пытался сшить две его половины вместе — и, надо сказать, у него это получалось. Чонгук влюбился в него, потому что он был первым человеком за долгое время, которому он мог довериться. Чонгук полюбил его, потому что он был единственным человеком, который это доверие оправдал. И ничего, что Тэхён ничего не ответил, когда Чонгук признался ему в любви — это ведь не то, что говорят только чтобы услышать то же самое в ответ. Он еще дождется.

***

Одним из вечеров, за час до того, как они закрывают смену, Чонгук выносит мусор. Чимин встречает его у стойки — вид у него крайне смущенный. Он оттесняет ничего не понимающего Чонгука к техническим помещениям, прикладывает палец к губам и шепчет: — Там какой-то мужчина… Он искал тебя, сказал, что хочет, чтобы его обслужил ты. Чонгук, он сказал, что он твой отец. Ты… ты хочешь уйти пораньше? Я прикрою, уходи через черный ход. Было в антидепрессантах и что-то положительное — они свели на нет его панические атаки. Он чувствует, как бешено колотится его сердце, а уши закладывает, но вместо того, чтобы удариться в истерику, он только беспомощно застывает. — Чонгук? — шепчет Чимин. — Вызвать тебе такси? Может, мне позвонить Тэхёну, чтобы он тебя забрал? — Чонгук-а, — зовет его он из зала. — Ну же, не прячься, я же жду. Лучше бы паническая атака, лучше бы истерика, чем это сковывающее чувство абсолютного страха… Он механически качает головой и проходит мимо взволнованного Чимина за стойку, встречаясь лицом к лицу со своим главным ночным кошмаром. Та же самая улыбка — участливая, практически дружелюбная, если не считать ледяную расчетливость в его глазах. Идеальная укладка, темный костюм с иголочки с безукоризненно отглаженной рубашкой. — Здравствуйте, — говорит Чонгук на автомате, не отдавая отчет своим действиям. — Что вы будете заказывать? — Ой, сынок, — смеется он. — К чему такие формальности? Чашку чая, пожалуйста. Посидишь со мной? — Мне нельзя, — говорит Чонгук, стиснув зубы. — Ну же. Папа навестил тебя на работе, а ты и присесть не можешь? В кафе же никого нет. Все та же тошнотворная улыбка, и Чонгуку действительно хочется блевать. Тэхён же сказал, что во всем разобрался, так какого черта… Чонгуку не хочется перечить, поэтому на деревянных ногах он проходит за ним к столику и опускается на стул, уткнувшись взглядом себе в колени. — Ну, рассказывай. Как учеба? Чонгук стискивает зубы. Он еще и глумится над ним. — Что вы хотите? — Я хочу узнать, как у моего сына дела, только и того, — отвечает тот с притворным удивлением. — Ну же, посмотри на меня. Чонгук-а, не прячь глаза. А ты набрал вес, да? Выглядишь гораздо лучше. Голос Чонгука крепнет. — Чего вы хотите? Чимин приносит чашку чая, бросив на Чонгука полный тревоги взгляд. Он принимает чашку с улыбкой и делает глоток. — Я хотел предложить тебе кое-что. Но раз уж ты не рад меня видеть… У Чонгука против воли вырывается неверящий смешок. — Чего, — повторяет он в третий раз, — вы хотите? — Твои способности, Чонгук. Довольно очевидно, тебе не кажется? — Я думал, Тэхён объяснил вам, почему не стоит меня трогать. Улыбка мигом превращается в оскал. — Сучонок вздумал меня шантажировать. Плевать, что он там сделает, мне все равно надоела публичная жизнь. Я бы спокойно мог отойти от дел с тем количеством денег, что у меня есть, залечь на дно, и… Но мне для этого нужен ты. Чонгук стискивает влажные от пота ладони в кулаки. — Я не хочу. Он вздыхает. — Послушай. Я понимаю, что первое знакомство у нас вышло… не очень хорошим. Понимаю, что я обращался с тобой не так, как полагалось. Я обещаю, я исправлюсь — я дам тебе свободу. Ты будешь жить в отличных условиях, я выделю тебе телохранителей. Ты сможешь поступить в нормальный университет, если тебе хочется — с моими связями только скажи. — Я не хочу, — повторяет Чонгук. — Чонгук, — качает он головой. — Ты живешь в каком-то клоповнике и посещаешь самый дрянной колледж из всех, которые я видел. Ты доволен этим? Я могу дать тебе все, что ты хочешь. Только помоги мне в ответ. Чонгук смотрит на него и едва сдерживает желание выплеснуть горячий чай прямо в это участливо улыбающееся лицо. — После того, что вы со мной сделали? — Ой, только не надо хранить на меня старые обиды… — Нет. Он вздыхает. Сверкает зубастой улыбкой. — Я не принимаю «нет» за ответ. Я жду твоего решения до завтрашнего вечера, иначе твоего прелестного мальчика могут хорошенько подпортить. Никто не станет его убивать, но можешь поверить мне на слово, мы сделаем так, что он возненавидит тебя за то, что с ним случилось. Чонгук чувствует себя так, словно весь воздух немедленно откачали у него из легких. Он поднимается, бросает рядом с недопитым чаем бумажку в тысячу вон и поднимается, напоследок улыбнувшись стоящему за кассой Чимину. Чонгук только и может смотреть на смятую купюру. Чай стоил три тысячи.

***

Тэхён сказал, что он мыслит зрело. Тэхён часто привирает, когда дело касается такого — потому что от «зрелого», «здравого» или «логичного» в Чонгуке не было ничего. Он должен… бежать. Нет. Сказать, чтобы Тэхён бежал, а самому сбить след. Нет. Он должен… Чонгук должен сдаться. Единственный выбор, который он ему оставил; единственный, который оставил бы Тэхёна в безопасности. Только сам Тэхён об этом не должен знать, иначе обязательно попытается предпринять что-то. Он говорил, что отпустит Чонгука, если тот захочет уйти. И, наверное, время для этого пришло. Тэхён влетает в подсобку кафе, сопровождаемый бледным Чимином, падает перед свернувшимся на полу Чонгуком на колени и осторожно берет его лицо в свои руки. — Чонгук-а? Чонгук-а, что случилось?

***

Пистолет легкий. Деревянный, наверное, но покрытие глянцевое, очень реалистично блестит. Чонгук не сказал бы, что детали прямо точь-в-точь как у настоящего — он никогда раньше не держал пистолет в руках, но приблизительно знает, как он выглядит (были возможности рассмотреть, когда ему угрожали). Он сжимает его в пальцах, продрогших от холодного ночного ветра… Тэхён просыпается. В тот момент, как он вырывается из сна, что-то в реальности будто переклинивает, когда сон материализуется рядом с ним — Чонгук впервые видит этот процесс со стороны, и выглядит это действительно странно. Был один человек, а потом — бам! — что-то в пространстве сжалось, расширилось, и вот их два. Тэхён снова теряет сознание, опадая на усыпанный строительным мусором бетон, а Чонгук поднимает перед собой фальшивый пистолет и направляет его на второго человека, появившегося на крыше. Он выглядит жалко. Без укладки, дорогого костюма и извечной приклеенной к губам улыбки — из кровати его вытащило в клетчатой синей пижаме. Теперь он дезориентирован, оглядываясь то на лежащего без чувств Тэхёна, то на край крыши. Наконец он замечает Чонгука. Чонгук тихо командует: — К краю. Это доставляет ему какое-то садистское удовольствие: смотреть на страх в его глазах, понимать, что это Чонгука он так боится… — К краю! — повторяет он, и мужчина, подчинившись, на дрожащих ногах и постоянно оглядываясь, подходит к краю крыши, за которой простирается город с высоты двадцать четвертого этажа. — Чонгук, не стоит, — говорит он тихо, и Чонгук приказывает: — Молчать. Сейчас я говорю. — Несмотря ни на что, пистолет в его руках едва заметно трясется, а коленки так ослабели, что вот-вот и подломятся. — Оставь меня в покое. Я сделал для тебя достаточно, я вытащил тебе многие миллионы долларов, разве этого недостаточно, чтобы просто отпустить меня? Разве я не заработал себе право жить? Чонгук глубоко вздыхает. Он хотел оставаться спокойным — подцепить хоть крупицу того каменного спокойствия, что было у Тэхёна, когда он сталкивался со стрессом, но голос все равно предательски подрагивает и вот-вот грозится сорваться на крик. — Хён угрожал тебе тем, что раскроет тебя. А я предупреждаю, что убью. Пока ты спишь, ты в опасности. Я достану тебя где угодно и прикончу — придушу, пристрелю, скину с крыши… Это не шантаж, это предупреждение. Если для тебя этого недостаточно, то я не пожалею никого, кого ты когда-либо любил. Если такие, конечно, есть. Они молчат, глядя друг на друга — слышно только вой ветра, беснующегося на высоте восьмидесяти метров; Чонгук пытается убедить себя, что его руки трясутся от холода. Наконец он говорит: — Ты этого не сделаешь. — Да? — смеется Чонгук нервно. — Я бы убил тебя прямо сейчас, если бы Тэхён не отговорил меня. Он — хороший человек, но я нет. Никто не учил меня быть хорошим человеком. — Чонгук… — Можем проверить, на что я способен, если не веришь. Он подаётся вперёд, разученным жестом перехватывая дуло пистолета и вырывая его из рук Чонгука — Чонгук и не сопротивляется, позволяя пистолету выскользнуть из своих пальцев. Он наставляет пистолет на Чонгука, но мигом понимает, что он ненастоящий, с паникой выжимая неподвижный спусковой крючок. Чонгук смотрит на него, делая шаг ближе и заставляя его отступить назад, к самой кромке крыши. Он смотрит в его глаза, полные страха, хватает его за воротник клетчатой рубашки, натягивая ткань на себя. Так просто было бы сделать всего один толчок — он ведь и сильнее, и выше, в борьбе бы точно одержал победу… Но Тэхен — тот, кто учит его быть хорошим человеком. Именно Тэхен уговорил его не опускаться до убийства, хотя ему так сильно, до зубовного скрежета, хочется это сделать… — Пожалуйста, — шепчет он. — Не надо этого делать. — Почему? — цедит Чонгук сквозь зубы. — Дай мне хотя бы одну причину, почему я не должен. — Я оставлю вас в покое. Обещаю. Ты обо мне больше не услышишь. Один толчок, и никто никогда не узнает, как этот влиятельный бизнесмен пропал из своей постели — таких ведь одного за другим устраняют конкуренты, никто даже не удивится, если найдёт его у строящейся многоэтажки на окраине города… Чонгук разжимает руки, делает шаг назад и указывает подбородком в сторону лестницы. — Прочь отсюда. Тебе лучше сдержать свое слово. Он быстро кивает, осторожно обходя Чонгука, бросает взгляд на все ещё лежащего на полу Тэхена и поспешно спускается с лестницы. Чонгук стискивает руки в кулаки. Правильно ли он поступил, что отпустил его? Может, все же стоило обставить все так, что его решили устранить конкуренты? Стоило обезопасить себя раз и навсегда? Он качает головой, и когда уже прекращает слышать торопливые шаги босых ног по бетонным ступенькам, бросается к Тэхену. Тот чуть приоткрывает глаза, стоит Чонгуку опуститься рядом с ним и смахнуть волосы с его лица. — Все в порядке? — встревоженно спрашивает Чонгук. Он осторожно поднимает Тэхена на руки, и тот прижимается щекой к его плечу, жмурясь. — Голова кружится. Хочу домой и спать. Все прошло нормально? — Да, хён, — шепчет Чонгук, прижимаясь губами к его макушке. — Я отпустил его. Тэхен слабо улыбается. — Ты поступил правильно.

***

Чонгук чувствует взгляды со всех сторон — любопытные, заинтересованные, удивлённые: они провожают Тэхена, который мастерски игнорирует приклеенное к нему внимание ещё с самого главного входа. — Все ещё не верю, что охранник так запросто меня пропустил, — вздыхает Тэхён. — Я мог оказаться каким-нибудь извращенцем, который устанавливает скрытые камеры в женских туалетах. Чонгук пожимает плечами. — Ну, всем плевать. Руководство колледжа надеется на то, что никто посторонний в здравом уме сюда не сунется. Тэхен вскидывает бровь. — А в нашем универе нас проверяли по карточкам. И надо было смотреть в камеру каждый раз, как заходишь или выходишь. — Напомни-ка ещё раз, какой университет ты окончил? — Ёнсэ. — И ты ещё смеешь сравнивать Ёнсэ с моим колледжем?.. Вот это корпус гуманитарных наук. У нас тут проходит история, но по большей части тут сидят искусствоведы… Жуткие снобы. Тэхён с любопытством рассматривает небольшой корпус, теряющийся за зелёными насаждениями. — И как тебе история? Интересно? — Нет. Скука смертная. Вон там — администрация. Здание проектировал кто-то невменяемый, я был там шесть раз, и каждый раз терялся. Один раз пришлось вылезать через окно туалета… Там кафетерий, самое лучшее место в этом колледже. А вот здесь у нас галерея. Они останавливаются около невысокого здания с окнами во все стены — даже с улицы чувствовался запах краски и растворителя. — Галерея? Вы выставляете тут свои работы? — Да, в конце каждого семестра тут проходят выставки… А вне этого периода мы тут рисуем в свободное от учебы время. Когда они заходят внутрь, Тэхен оглядывается, восхищённо рассматривая расставленные всюду мольберты с сидящими за работой студентами. Пары только-только кончились, поэтому почти весь залитый солнцем зал был занят. — Такое ощущение, что я ступил на территорию святыни, где мне нельзя находиться, — говорит Тэхен вполголоса. — А какой тут запах… Чонгук улыбается. — Да, к нему нужно привыкнуть. Я хотел показать тебе кое-что… Он берет Тэхена за руку, уже никого не стесняясь, и тянет за собой к стеллажам, где сушились картины; он закончил свою совсем недавно, так что краска как следует ещё не просохла. Почему-то ему захотелось показать ее Тэхену именно тут, в этой пропахшей красками святыне, а не тащить ее домой через весь город. Мало ли, вдруг Тэхену не понравится. — Я понимаю, что пропорции немного кривые… глаза не так вышли, и губы тонковаты… Просто мы ещё не рисовали с натуры, так что у меня небольшие проблемы с рисованием людей вообще, — тараторит он, вытаскивая холст из сушилки и поворачивая его к Тэхену. — Я ещё учусь. Это не ахти какая картина, я могу просто оставить ее тут, если хочешь, и нарисовать что-нибудь получше потом… Тэхен ахает, осторожно принимая холст в свои пальцы и стараясь не касаться непросохшей краски. — Боже мой. Ты это сам нарисовал? — Да, — бормочет Чонгук смущённо. — Вытащить картину из сна было бы проще, да она бы и вышла красивее, но тогда теряется вся суть… Я хотел нарисовать тебя так, как я тебя вижу. То есть, в рамках своих возможностей, конечно! Я вижу тебя гораздо более прекрасным. Глаза у Тэхена сверкают, когда он переводит взгляд с картины на Чонгука. — Это прекрасно. — Не ври. — Оставить ее тут? Ни за что. Я заберу ее домой, а потом, когда мы купим себе дом, то я повешу ее где-нибудь в своем кабинете… Чонгук закрывает пылающее лицо руками. — Я нарисую красивее. — Мне не нужно красивее. — Ну хён… — Чонгук-и? Чонгук отнимает руки от лица и смотрит на него; взгляд у Тэхена такой нежный, что Чонгук бы пережил все свое прошлое ещё сотни раз, если бы в конце его ждал Тэхен, глядящий на него так ласково… — Да? — Я люблю тебя. Он бы пережил все свое прошлое ещё сотни раз, если бы в конце Тэхён снова сшил две его половинки вместе.