сохрани мою речь навсегда

Тихо шумела вода. Джерри сидел прямо на полу, невидящим взглядом глядя на покрытую кафельными плитами стену. Посеревшая, как при тяжёлой болезни, кожа мужчины резко контрастировала с тёмными кругами под его уставшими глазами — поспать, не просыпаясь от малейшего шороха, старшему Смиту не удавалась долгое, крайне долгое время. Грязные, давно уже не мытые волосы вкупе с потрёпанной одеждой лишь дополняли образ человека, с которым стряслось что-то ужасное. Джерри было абсолютно все равно на внешний вид, на полные брезгливой жалости взгляды, которыми его одаривали случайные прохожие во время редких вылазок из дома — его мысли уже давно занимали абсолютно другие вещи. Вода, полностью заполнившая ванну, начала переливаться через бортики, и характерный звук льющейся на пол жидкости наконец отвлёк Смита от ставшего уже привычным ступора, заставив мужчину едва уловимо вздрогнуть. Помедлив пару мгновений, Смит все-таки поднялся с места. В его голове царил полный хаос; мысли, словно разорванные в клочья, походили на вязкое желе, воспаленный от всего происходящего мозг отказывался исполнять свои основные функции — полупустое сознание превращало мужчину в бездушную куклу, живущую в режиме автоматической работы. Пришло время прервать этот порочный круг. Джерри сделал пару шагов вперёд и склонился над водой, окуная в горячую воду руку. Предплечье и ладонь неприятно защипало, но мужчина, игнорируя дискомфорт, достал пальцами до самого дна, с силой дёрнул за тонкую цепь яркую затычку, позволяя части жидкости уйти в слив. Перед глазами, подобно стоп-кадру из старого черно-белого кино, застыл образ Морти — его ребёнок, его ребёнок лежал на столе морга во время опознания. Бэт тогда выла во весь голос, била своего мужа, дико кричала, когда оказавшиеся рядом следователи и санитары морга оттаскивали её в сторону. Кричала, что тело на металлической поверхности не принадлежит Морти, что их сын не мог убить себя, что это ошибка, ошибка, ошибка… Джерри стоял на месте, глядя на обнаженного мертвеца, на его вывернутую под неестественным углом шею, вправить которую никто не счёл за необходимость. У тела на металлическом столе плечи и бедра украшали старые шрамы, оставленные лезвием, а торс — грубо зашитые раны от вскрытия, кое-где запятнанные следами подсохшей крови; особо тёмным, почти чёрным пятном на фоне неестественного оттенка кожи выделялась яркая борозда на шее. — Это было самоубийство, — хриплым голосом объяснял им следователь, глядя на них с не особо-то и скрываемым презрением в глазах. Именно так работники правоохранительных органов взирали на родителей малолетних самоубийц, немым укором выражая все свои мысли: вы, именно вы, блять, должны были уберечь своего ребенка от смерти. Вы должны были заметить, что у вашего ребёнка все руки изрезаны им же самим буквально в мясо, вы должны были обратить внимание на то, что он приходит из школы в синяках и со слезами на глазах, вы должны были учесть, что подростковая психика не рассчитана на убийства и насилие, что подобные испытания не закаляют, а лишь калечат… Бэт рыдала во весь голос, не в силах справиться с истерикой, а Джерри не мог отвести взгляда от находящегося в полуметре от него тела и лишь кивал: да, да, доктор, да, следователи, это — мой сын. Это — Морти Смит, объявленный в розыск и практически моментально нашедшийся. А потом, когда первый шок наконец прошёл, на его место пришла вина. Чёртова вина, причудливо переплетающаяся с ужасом и обречённым смирением, день за днём окутывала Джерри; ненавязчиво и практически не заметно она шаг за шагом подталкивая мужчину по направлению к краю бездны. Там, за занавесом тьмы, его ждала лишь чернота пропасти — пропасти, откуда возвращались лишь считанные единицы. Пропасти, ведущей или в гроб, или в кризисное суицидологическое отделение реанимации. Во всем произошедшем, в конце концов, была его вина. Не углядел, не заметил того, что происходило у него буквально перед носом, не обратил ни малейшего внимания на то, как сын постепенно закрывается от всех, явно готовясь к совершению чего-то непоправимого. Отмахнулся от нескольких попыток Морти поговорить — а потом мальчик уже сам перестал идти на контакт, не желая говорить с папой больше необходимого. Внутреннюю сторону ладони обожгла короткая вспышка боли — Джерри, задумавшись, слишком сильно сжал ладонь, из-за чего в неё впились выступающие на рукоятке ножа детали. Нож. Чёртов нож, отданный ему Мортимером буквально за пару дней до самоубийства мальчика. Глубоко вздохнув, мужчина перевёл взгляд на оружие. Лезвие, слишком острое и излишне длинное для обычного охотничьего ножа, делало потрясающе изящный предмет больше похожим на кинжал; в электрическом освещении ламп рукоятка переливалась всеми оттенками серо-голубого и бледно-зеленого. Титан, широко распространенный по всей Галактике, ценился и в иных измерениях. Джерри горько ухмыльнулся, а затем поднял ногу, опуская её в ванную. Горячая вода мягким покровом окутывала тело, вызывая мурашки вдоль позвоночника и даруя столь приятное, но абсолютно не заслуженное ощущение расслабленности и безопасности. Откинув голову на бортик, шатен поднял вверх руку, разглядывая предплечье; над кожей выступали линии вен, особенно заметные в области запястья. Лезвие ножа прошлось по краю ладони, щекоча кожу, и вошло в плоть — ещё не слишком глубоко, буквально на несколько миллиметров; боль, пронзившая руку, заставила Джерри скрипнуть зубами, но движение мужчина не остановил, оставляя на предплечье первый порез. Кровь даже не потекла, а полилась из раны, стремительно окрашивая воду в багряный оттенок. Он остановился, тяжело дыша и пытаясь сдержать стон боли, лишь тогда, когда нож дошёл до изгиба локтя. Обжигающая боль смешивалась со странным онемением, покалывающим кончики пальцев, и Смит вновь вонзил лезвие в руку — во второй раз делать это было уже не так страшно, но намного, намного более болезненно. Сердце колотилось в груди, отдавая пульсацией в ушах. Боль стала совсем невыносимой, когда он опустил руку в воду, выглядящую рубиново-красной из-за крови; пальцы заметно дрожали, и самого Джерри бил озноб, пусть и совсем не из-за холода. Он медленно выдохнул, пытаясь успокоиться, и закрыл глаза… А затем улыбнулся. Было больно.