Рик надел чёрное пальто — длинное, почти до колена, и тёплое.
Жаль, что застывший под рёбрами холод зимняя одежда растопить была не в силах.
Бутылка водки бы сейчас, возможно, и помогла, но панацеей бы не стала точно: алкоголь приносил забвение лишь на мгновение, то самое мгновение, когда горло обжигала горькая жидкость, на считанные секунды даруя долгожданный жар внутри.
На улице шёл снег. Мягко, тихо, практически ласково он падал на землю, и Морти бы сейчас наверняка улыбнулся, высунул кончик языка, пытаясь поймать полупрозрачные снежинки, вот только…
Рику было невыносимо больно.
Хоронили мальчика в закрытом гробу — чёрном, полностью чёрном.
Морти бы такой цвет не одобрил.
Он в принципе тёмные тона не слишком любил, предпочитая нейтральные оттенки: серый, синий, бежевый, небесно-голубой, золотой…
Гроб украшали белые цветы — красивые, крупные бутоны с множеством лепестков вокруг желтоватой середины: хризантемы, вроде как, а может быть, и не хризантемы.
Рику, в общем-то, было плевать.
Сам он сжимал в руках букет роз: алых, как кровь и рубины, тех самых, что Морти любил подолгу разглядывать в цветочных магазинах.
Руки давно замёрзли, закоченели на этом холоде, потрескавшаяся кожа на тыльной стороне ладоней покрылась красноватыми пятнами, но о перчатках Рик и думать не смел — боль, именно боль отрезвляла, помогала принять всю реальность происходящего.
Рику было чертовски плохо.
Здесь собралось так много людей.
Семья. Одноклассники. Просто друзья и знакомые, все — в чёрной траурной одежде, все — со скорбью и горем на лицах.
Огненно-рыжие волосы Джессики в этой толпе выделялись ярким пятном, но глаз её Рик не видел — лишь опущенную в знак прощания голову и пальцы, судорожно сжимающие обёрнутые чёрной лентой цветы.
У Саммер локоны имели оттенок чуть более тёмный, и стояла она совсем рядом — буквально на расстоянии метра.
Саммер плакала.
А в её руках находилась игрушка, маленький плюшевый мишка, столь любимый её братом в детстве и так давно заброшенный им же куда-то на чердак дома.
Находиться здесь было невыносимо, едва ли не на физическом уровне больно, и Рику так хотелось бросить всё, просто уйти с похорон внука, хоть на мгновение забыть обо всём происходящем ужасе, но…
Оставлять тут Бэт, его любимую девочку, горько плачущую рядом с застывшим возле гроба Джерри?
Оставлять тут Саммер, которая, кажется последние дни не спала вообще, Саммер, с такой тоской смотрящую на потускневшую от времени игрушку в руках?
Оставлять тут Морти?
Не проводить его в последний путь, не опустить тонкие стебли роз на обработанную лаком крышку гроба, не провести напоследок по чёрной древесине рукой, мечтая ощутить под продрогшими пальцами юношескую ладонь, а не могильный холод смерти?
Рик хватался за последние мгновения, как утопающий — за тонкую верёвку, спущенную в воды океана.
Его внуку было всего семнадцать лет.
Он не должен был умирать так рано.
Он не должен был умирать, не познав толком вкус жизни, не закончив даже старшую школу, не воплотив в реальность свои мечты, свои желания, свои идеи.
Он не должен был убивать себя.
Он не сдержал данного Рику обещания.
На улице падал тёплый снег.
Где-то вдалеке, в доме, где жила обычная семья, включили свет: отец и мать улыбались, укачивая своего любимого ребёнка, ребёнка, со смехом тянущего крошечные ручки к ярким игрушкам над колыбелью, а тело Морти тем временем наконец предавали земле — оплаканной земле, в которой одним холодным весенним утром робко прорастут цветы.
