вейгела цветущая

– Я не помню, как я Белякову руку сломал, – говорит Сережа хмуро. – Он вроде… сам упал. Олег косится на него из-под лениво приподнятых век: – Мы можем не говорить об этом. Если ты не хочешь, Серый. Беляков заслужил в конце концов. Я все жду, когда у него рука наконец заживет. Сережа вздыхает звучно и тяжко: – Олег, нет. – Нет так нет, – Олег фыркает ничуть не расстроенный. Подкатывается к Сереже по траве, голову ему на колени кладет, заставляя убрать альбом в сторону – тебе только лапки вверх и пузико почесать, Олежа. – Судьба все равно его настигнет. Ты чего несчастный такой? Зловещая болтовня Белякова про Сережины проблемы с контролем своего подтверждения не находит. Серого просто держат в изоляторе положенные два дня. Олег остается с ним – я тоже наказан – выходить наотрез отказывается и держит крепко в руках обе ночи, не позволяя пугающей темноте вплотную подобраться. Сережа не открывает глаз, вжимается крепко и молчит. Он близко, так близко, что Олег перестает различать, где чьи ноги и руки, но все, что можно позволить себе, – это прижиматься губами к встрепанной макушке. Они успеют – абстрактное, задыхающееся, запретное Олегово «все» успеют – когда выйдут отсюда. Сейчас важнее защитить Сережу от всех его страхов, чудовищ и темноты. После изолятора – неужели нельзя было раньше – Сережу тащат на разговор к директору. Олег честно отправляется на кухню под надзором легкомысленной, добродушной поварихи чистить картошку – три недели наказания, Волков, помнишь? – а потом ловит Серого за ужином. – Что сказали? – спокойно, Волков, не пойдешь же ты с директором за Сережу драться, верно? – Что я хулиган, – Сережа растерянно пожимает плечами. – Что по мне колония плачет. Ругались, кричали. И все вроде. Олег фыркает: – Им в этой колонии заняться больше нечем, по нам по три раза на дню плакать? Мне такое каждый раз говорят, Серый, не заморачивайся. Кушай, я картошку сам тушил. Сережа смеется бледно, и Олег чуть не роняет на себя холодный компот, когда чувствует чужую неуверенную ладонь в своей под столом: – А я-то думаю, почему так вкусно. Было бы из-за чего, думает Олег сердито, его Сережу доводить. – Ты мне руку сломаешь, – говорит Сережа нежно. Гладит большим пальцем костяшки чужой руки успокаивающе. – О чем ты думаешь? Гораздо более важным оказывается – о чем думает сам Сережа. – Вдруг я и правда, – бормочет Сережа очень тихо. Июльское бледное утро заглядывает в окно общей спальни, ветром на подоконник забрасывает вкусно пахнущие цветы вейгелы. Олег встряхивает головой сонно – пять утра, пора перебираться на свою остывшую за ночь кровать. Чтобы без сплетен потом. Сережа перекидывает через него голую руку, гладит по щеке пальцами – колючая, Олег, как взрослый, теперь каждое утро со щетиной борется. И явно никуда отпускать не собирается. С ним вдвоем засыпать все сложнее. Олег даже подумывает предложить до выпуска оставаться в своих кроватях, от греха подальше – в общей спальне слишком много глаз, а в коридоре прохаживаются хищными грифами дежурные воспитатели. Идея отметается, правда, как невыполнимая. Невозможно им друг без друга. Но мысль о том, что у них обязательно будет это «после выпуска», греет невероятно. – Вдруг ты и правда – что? – Олег очень старается не зевать, но миссию проваливает. Сережа улыбается бледно и виновато. – Серый, ты что успел за ночь напридумывать? – Я не помню, как Беляков сломал руку, – отзывается Сережа потерянно. – Я толкнул его? Дернул за руку? Что? Может, у меня и правда… с контролем. Олег думает, что все это чушь. Сережа даже тараканов в спальне жалеет во время ежегодной осенней охоты на них – и это вот когда либо тараканы, либо детдомовцы, третьего не дано. Какое тут руку человеку сломать. Олег думает, что Беляков заслуживает. За все придирки к Сереже, за все тычки и издевательства, которые Олег не успел предотвратить. Но еще Олег думает – и это самое важное – что Сережу нельзя наедине с переживаниями оставлять.

***

– Что тебя успокаивает? – спрашивает Олег. – Душевное спокойствие возвращает и все дела? Он появляется из ниоткуда, садится перед Сережей на корточки – руки по обе стороны от разбитых коленей с заживающими синяками – и улыбается в ответ на непонимающий взгляд поверх книги. – Волков, ты чего? – интересуется Сережа подозрительно. Олег пользуется паузой, чтобы о чужую коленку щекой потереться. – Ай, побрейся, а? – Что обычно тебя успокаивает? – повторяет Олег, и Сережа фыркает. – Ты, конечно. Что за вопрос такой и почему «что»? У Олега сердце удар пропускает – так нечестно, Серый. Нечестно так – и таким быть. – А еще? – спрашивает он жалобно. – Давай нормальное что-нибудь. Сережа обычно осторожнее – хотя бы по сторонам оглядывается, убедиться, что никого рядом нет. Но тут просто смотрит прямо в глаза, когда протягивает ладонь, чтобы по щеке Олега погладить: – А ты что, «ненормальное»? Ненормальное, – думает Олег, лихорадочно успокаивая бешеное сердцебиение. – У нормального не появилось бы сумасшедшее желание эти ласковые пальцы губами поймать. Ладно. Он держится. – Рисование, – говорит Сережа. Убирает руку, кивает на свой альбом, бережно спрятанный под тощую подушку. – Ты же знаешь, Олеж. Так и выходит, что Олег тащит его после обеда – Сережа накормлен, посуда в качестве наказания торопливо перемыта не без старательной, рыжей и разбившей в процессе пару тарелок посильной помощи – на пригорок над речкой. – Новое место, – говорит гордо, когда Сережа забирается следом, пыхтя. – Как тебе, Серый? «Новое место» достаточно далеко от привычного пляжа, на котором детдомовцы обычно плещутся летом. Далеко – значит, безопасно. Сережа радуется всему, как ребенок, – не примятой никем траве, пологому и удобному спуску к реке, найденному в рощице подосиновику. Он сам целует редко – больше отдает, чем пытается забрать, – поэтому Олег едва не забывает цель похода, когда Сережа повисает на шее без предупреждения, тычется в губы ртом, как ласковый теленок, щекочется растрепанными волосами. – Серый, – говорит Олег так строго, как может. Получается не очень, честно говоря. – Дело вперед. Сережа отлипает тут же, с разочарованным стоном – Олег жалеет о принятом решении мгновенно, но держится – садится послушно на притащенное с собой полотенце и вытаскивает альбом из рюкзака. «Будем успокаиваться, Серый. Контролировать эмоции, все дела». – Рисуй природу, – рассуждает Олег задумчиво. Он ложится рядом в траву – головой на Сережины колени, привычно. – Пейзажи же всегда успокаивают, да? Я тебе не мешаю? Ему бы тоже… пейзажи порисовать. Сережа фыркает тепло где-то наверху – то ли над умными предложениями Олега, то ли над его предположением о том, что они друг другу в этой жизни вообще чем-то мешать могут. Он альбом укладывает прямо на грудь Олегу, успевает еще заботливо чужую макушку полотенцем прикрыть – солнечный удар поймаешь, дурак, и что потом с тобой делать? – и затихает. Олег чуть не засыпает – разморенный ласковым солнцем, теплом родных острых коленок под спиной и сонным журчанием реки под пригорком. Но потом – когда он перестает уже почти различать сон и явь – Сережа вдруг шумно спихивает альбом в траву и падает на спину со стоном: – Это не поможет. Я порисую сейчас, успокоюсь – а потом мы вернемся, и я снова увижу гипс Белякова. – Давай еще варианты, – парирует Олег обеспокоенно. – Плавание? Хочешь, давай чернику поищем? Что еще тебя может успокоить? Сережа фыркает нервно откуда-то из травы. Синие колокольчики качаются над его встревоженным лицом – Олегу каждую веснушку поцеловать хочется. Нежно и вдумчиво. – Да только ты из списка и остался, – шутит Сережа невесело. – Он же короткий, помнишь: рисование и ты. – А может, – Олег обещает себе поговорить с самим собой серьезно на досуге. Раз такие мысли в голову приходят. – Может, совместим? Сережа садится. У него трава в волосах, глаза огромные: – Предлагаешь себя… в качестве холста? – Только не карандашами, – Олег вскидывает руки, готовый пойти на попятную в любой момент. – Они у тебя острые же всегда. Кому он врет. Если Сережа захочет карандашами – самыми острыми – на его спине рисовать, Олег лучше руку себе откусит, чем станет останавливать. Сережа все еще смотрит в упор. Он как открытая книга обычно, а тут раз – и не поймешь, о чем думает. Олег стягивает футболку с себя под этим взглядом торопливо – чтобы самому хотя бы не передумать. – Если хочешь, Серый. Слова оказываются катализатором. Сережа срывается с места, прямо на корточках, не вставая, кидается к своему рюкзаку. Олег смотрит растерянно, чувствуя себя дураком – побег? Без футболки вдруг становится холодно, несмотря на палящее солнце, – и до жути неловко. – Сейчас, – бормочет Сережа торопливо, копаясь в рюкзаке. – Не карандашами, конечно, что за глупости, Олег. Он развивает вдруг бурную деятельность. Вытаскивает краски – медовая гуашь, выменяли у мелких в блоке на шоколадки – скатывается к реке по склону, воды набрать. Олега усаживает в траву – удобно тебе? не сгоришь на солнце, точно? Олегу под Сережиными бережными руками – удобно, Серый, удобно до ужаса. Самому страшно – так удобно. Сережа напротив усаживается со своими медово пахнущими красками, медово пахнущими волосами. Смотрит задумчиво, губу, кажется, съесть пытается – и так искусанная вся, Серый, стой. – Что ты хочешь? – Это нечестный вопрос, Серый, – отзывается Олег жалобно. – Давай другой. Сережа краснеет, смеется. Отвлекается. Наконец-то отвлекается и от Белякова, и от того, что случилось. – Хорошо, – у него глаза – как небо, ярче даже. Олег их хочет – во всю спину. Но, наверное, просить о таком стремно. – Что тебе – и на тебе – нарисовать? Олег думает честно: – Волка? Я хочу себе татуировку. После выпуска. Как знак, что я теперь свободен, свободен, как волк, понимаешь, Серый? – И от меня свободен? Сережа обходит его на коленках, дует на шею – до обжигающих мурашек вдоль позвоночника – убирая волосы. – Не делай так, Серый, – предупреждает Олег низко. У него руки как чужие, приходится сложить на коленях чинно, стиснуть в замок крепко-накрепко. – Хорошо? Он испортит все, наверное, если сейчас развернется и опрокинет в траву, прижмет сверху – как хочется, до зуда в кончиках пальцев хочется. – Что именно? – Сережа не смеется, гладит по спине, вдоль лопатки. – Я тебе такого волка намучу, Олеж, закачаешься. Олега уже качает – и раздирает на части, и трясет. Но перемена Сережиного тона – с игривого на деловой, на тон художника, предвкушающего результат работы, – идет на пользу. Олег хотя бы может снова дышать. Это щекотно сначала – кисточками по коже. Олег дергает плечом, извиняется – не хотел сбить, прости. Сережа извиняется тоже, почти в унисон, – щекотно, Олеж, да? Сережа рисует – и болтает что-то. Про волчьи носы, про созвездия родинок на спине Олега, про то, что серого цвета должно хватить, кажется, наверное, да точно. Олег всю жизнь готов эту болтовню слушать. Олег надеется, что сможет всю жизнь эту болтовню слушать. Олег собирается – всю жизнь слушать. – Эх, – вздыхает Сережа. Солнце успевает спрятаться куда-то за тучку, но холоднее не становится. – Жалко, фотика с собой нет, я тебе даже показать не могу. – Я у Ирки попрошу, – вспоминает Олег. – Ей бабушка привезла в прошлый раз. Она ко мне хорошо относится, одолжит на раз, думаю. Сережа молчит за его спиной, выводит сосредоточенно что-то черной краской. – К тебе все хорошо относятся, – отвечает он наконец странным голосом. Тянется, целует в выступающий у основания шеи позвонок невесомо. Потом кусает – легонько совсем. Олег забывает, кто такая Ирка, зачем ему ее фотоаппарат, и как дышать вообще. – С волком все. Хочешь, на груди нарисую что-нибудь? Для полного комплекта? – Волчицу, что ли? – он, оказывается, все еще может губами двигать. Сережа переползает из-за спины, садится перед Олегом на коленки и показывает доверительно яркие краски в коробочке, теперь перемешанные между собой из-за бурной художественной деятельности: – Если хочешь. Но серый цвет почти кончился, могу рыжую только, например… если хочешь. Олег хочет. Целует Сережу отчаянно, отпихивает краски в сторону – я передумал, Серый, вычеркнем из твоего списка рисование, оно никак вообще не успокаивает. Оставим только меня? Сережа смеется ему в губы – волка, волка не испорти, дикий, он же не высох еще!

***

У Сережи сгорает нос. Сережа пальцами переносицы касается осторожно, стонет разочарованно: – Больно, черт. Еще и облезет сейчас. Красный, да? – На помидор похож, – подтверждает Олег весело. У него самого плечи красные и болят – но Сережа причитает над ними так расстроенно и трогательно, когда обнаруживает, что Олег готов еще пару часов на солнышке посидеть. Ради такого. Сережа пихает его локтем в бок – обижается на помидор. Олег не теряется. Ловит, тянет обнимать – пока из леса еще не вышли, пока не видит никто, пока можно. – Мы выпустимся, – шепчет Сережа торопливо. – У нас будет своя квартира. И там только мы будем. Никого больше, Олеж, никого – кроме нас. Он не вспоминает про Белякова с того самого момента, когда Олег предлагает эту неловкую акцию поддержки с незапланированным боди-артом. Олег подумывает даже подговорить Белякова вообще не появляться в комнате, чтобы не напоминать. Сложновыполнимо, пожалуй. Он отпихивает нежно на пороге комнаты руку Сережи, потянувшегося за своим рюкзаком: – Сходи сначала за кремом в медпункт. Надо нос твой намазать, пока и правда не облез. – И твои плечи, – говорит Сережа деловито. – Я быстро, Олеж. Трется кончиком носа о плечо коротко – в попытке заменить поцелуй в коридоре, полном народа, чем-то более безобидным – и исчезает за углом. Олег шагает в комнату. Рисунок с волком под футболкой подсыхает, стягивает кожу приятным напоминанием. Пацаны его не видят, стоят спиной, кружочком вокруг Белякова – Старцев, Тимошин и Ивашкин. – Я все понять не могу, чувак, – различает Олег задумчивый, ломающийся басок Васька Старцева. – Как Разумовский руку тебе сломал? Он же хлюпик. За «хлюпика» и по ушам получить можно. Олег сбрасывает рюкзаки на пол, делает шаг вперед хмуро. – Да не ломал он мне ничего, – отмахивается Беляков здоровой рукой. – Куда ему. Он кровать свою пинает задумчиво: – Там тупо все вышло так, я ж споткнулся просто. Разумовскому тогда про Волкова его ляпнул, а у него глаза такие бешеные стали, подумал, накинется сейчас, кусаться полезет как обычно. – Он может, – хохочет Старцев коротко. – Чуть что – сразу кусаться. Кулаками ж никак. Беляков фыркает, косится на гипс: – Так там палка валялась на земле, я за ней потянулся – ну, припугнуть – и споткнулся. То ли запнулся, то ли что. Упал неудачно. Но да пофиг, – он ухмыляется, по голосу слышно. – Вы рожу Разума видели? Он же теперь реально думает, что у него с башкой не все в порядке. Палка, значит. С башкой не все в порядке, значит. Олег держится. Стучит по ближайшей кровати костяшками пальцев, привлекая внимание. Железная спинка звенит с готовностью. Пацаны оборачиваются резко, настороженные, напряженные. Беляков белеет лицом стремительно. – Думаю, – сообщает Олег мягко, хрустит пальцами. – Нам необязательно дожидаться, пока у тебя рука заживет.

***

– Мне все ясно, – шипит Сережа рассерженным котом. Лизонька уже утаскивает Белякова с пацанами к директору, Сереже удается отбить Олега на время под предлогом обработки боевых ран. У Белякова и компании «боевых ран» намного больше, но тут уж без обид – сами обработают. – Это не мои проблемы с контролем надо было пытаться исправить, – Сережа смотрит сердито. Олег любуется – глаза у тебя красивые, Серый, ужасно красивые. – Олег, зачем ты? Ради тебя, за тебя. Всегда. Лизонькин яростный голос слышен уже в конце коридора – нет, никакой свинины на банкете, нет, это не моя мать не любит, твой отец вообще-то, нет, пожалуйста, может, все-таки подождем? Сережа бросается обнимать так порывисто и внезапно, что они чуть не падают с кровати оба, – Олег цепляется рукой за железную спинку в последний момент, реакция. – Ты не расстраивайся, – шепчет Серый торопливо, жарко. – Если волк сотрется, пока Лизавета с вами возится, ладно? Я тебе его еще нарисую – на бумаге эскиз, на спине, где хочешь, Олеж. Я запомнил, какой он должен быть. Олег держит его в руках – теплого, ластящегося, встревоженного, с обгоревшим на солнце носом и россыпью веснушек по щекам – и в кучу собрать себя не может. Какие эскизы, ну какие, Серый, Сереженька. Какие эскизы, когда – ты. – Я тебе краски куплю, – обещает Олег севшим голосом вместо этого, вместо этого всего. Сережины волосы июльским солнцем пахнут, солнцем и медовой гуашью. Лизонька яростно вздыхает в трубку где-то за дверью. – Чтобы не у малышей, чтобы твои краски, Серый. Только твои.