Повеситься в пыльном шкафу

Что может быть лучше свежесваренного какао на завтрак? Только какао с маршмеллоу и панкейками! Тихонько мурлыча себе под нос незатейливый мотивчик из рекламы Nesquik, Майки венчиком взбивает тесто и, нет-нет, а поглядывает в сторону любимых шоколадных хлопьев. «Лео просил не эксперементировать.» «Но это же не холопеньо, как в тот раз! Всего лишь несквик!» «Но Лео просил…» «Чуть-чуть.» Одну щепоточку и капельку ванильки, и корицы ложечку, а ещё рубленного бананчика, для сытности. Скрепя сердце, молотого перца для пикантности Микеланджело решил не добавлять… За спиной жалостно скрипнул табурет, громыхнув под свалившейся на него перекаченной тушей. Послышался сворачивающий мощную челюсть зевок и тягостный хруст шеи, а после оно пробурчало, распластавшись по столу: — Жрать хочу, Микки. — Утречка, Рафи! На! — и, только поставив сковородку на плиту, не решил ничего лучше, чем щедро плеснуть сырого теста, сомнительной массой залившего плошку. — Фу, бля, придурок! — узкие ноздри рептилии гневно затрепетали, расширившись. И Рафаэль зарычал, выбивая из протянутой руки тарелку и подрываясь на ноги так, что бедная табуретка отлетела в сторону. Затянутые белой пленкой глаза уставились сверху вниз на поникшего Микеланджело, выставившего перед собой поварешку в подобии защиты. — Не бить повара! Не бить повара, Рафи! Фу! Фу, место! Лео!!! Брат!!! Спаси!!! ЛЕО!!! Оно приближалось, зажав в угол между кухонной тумбой и старым, потесанным холодильником. Протянуло лапу и стиснуло до хруста сжатые на металлической ручке пальцы, пока те не разжались под жалобный скулеж обладателя. — Я тебя грохну, Микки! — Р-рафи, бр-бро… Липкая от теста, чугунная утварь обрушилась, трижды постучав по маковке, словно надеясь вколотить внутрь мозг. Младший стоял, сжавшись и хныча, конюча какой-то непонятный лепет, пока чуткий нюх не уловил странный запах… — Горит!!! Рафи, дай сюда! Мои блинчики!!! На лицо Лео, мягкое после сна, с отпечатавшейся на щеке подушкой упала тёплая, семейная улыбка. И чуть сощурились синие очи цвета рассветного моря при виде такой знакомой суеты: ворчащий заведенным бульдозером Раф, сметающий какие-то осколки (чего осколки? Когда только успели?) в розовый совочек, и мельтешащий «рыжик» — от плиты до стола и обратно, с летающими над сковородкой блинами и поварешкой, порхающей точно перо поэта над чистым пергаментом. Хрустнул плечевой сустав — размяться. И привычным, доведенным до автоматизма жестом, лидер повязал небесно-голубую ленту. — Утро, парни! Раф, ты у нас сегодня горничная? — И я говорю, что розовый ему к лицу! — не упустил своего шанса Майки, преувеличенно-умильно прижав кулачки к щечкам и послав утробно зарычавшему Алому Дьяволу воздушный поцелуй. — А тебе фингал к лицу, безмозглое!.. — Рафаэль, следи за языком! — молниеносное движение трости, ткнувшей куда-то в бицепс, и занесенный кулак виснет безвольной соплёй вдоль туловища. Темперамент, зная, что воздействие это временно, лишь уныло фыркает приветствие так «вовремя» появившемуся отцу. Лео обменялся с родителем традиционным поклоном и протянул сенсею две заварки, вопросительно выгнув бровь. Тот вдумчиво указал на успокаивающий жасминовый чай и благосклонно кивнул громкому возгласу Микеланджело. А за спиной крыса, водружающего кипятильник на плиту, скалился Рафаэль. Такой предельно ласковой, мечтательной улыбочкой, трепетной и нежной, что сбледнувший до синевы весельчак мертвой хваткой вцепился в широкий панцирь лидера. Именно этот момент и выбрал Донни, чтобы вползти на кухню, ставшую внезапно тесной и по-особому уютной. — Всем доброе утро, — замогильным тоном возвестило «привидение». С трудом отцепивший от себя мелкого прилипалу лидер среагировал как гончая, взявшая след. Рентгеновским взором, подметившим и чёрные фингалы под припухшими веками, и помятый вид, и широкий пластырь на шее. — Эфо оффуда? — Раф опередил реакцию на долю мгновения, пропихнув вопрос сквозь недожеванные блины и глоток обжигающего какао. Ответил, внезапно, Майки, выставив на стол последнюю тарелку, залитую ягодным джемом. — Нам вчера не спалось, и мы с Доном подзависли в додзё, не всё же вам веселиться, а, полночные парни? — И почему у тебя тогда синяков нет? — Да выиграл в сухую! Ну, или в мокрую, смотря, как посмотреть… — протянул хвастливо и подмигнул Дону, покрасневшему* под цвет зимней хвои. — Ну, дела… И впрямь продул всухую? — изумился Раф. Он без труда мог себе представить, как сам одолел бы умника, не получив ни царапины, но вечно витающий в облаках «Прикольштейн»? — А ты не заболел, случайно? — даже Лео в режиме заботливой мамочки выдал сбой, прозвучав скорее насмешливо, чем с беспокойством. Смолчав, гений ожог веснушчатого черепашку неожиданно тяжёлым, давящим, как гранитная плита, гневом. И если б взором можно было бить, мелкий бы уже ловил летящие на пол зубы. Но Микки, не будь собой, улыбнулся солнечно и ясно, протянув старшему его любимый пятнистый тазик, вместивший в себя пол кофейника. — Твой кофе, Дон. — Спасибо, не хочу. «Ну, точно заболел, — кивнул про себя обладатель красной банданы, не отвлекаясь от второй порции добавки, — и мелочь ща расхнычется.» — А что хочешь? — Сам себе сделаю, Майки. Без твоей помощи. И спокойно встретил вселенский шок леовых глаз, вскинувшихся так, словно Донни только что пнул слепого, продрогшего щеночка, высунувшего мокрый нос из ветхой картонки. «А чего ты ждал?» — весельчак дёрнул неуверенно плечами и одним махом осушил полчашки ненавистной бурды, и в половину не такой горькой, как хотелось бы. Чтобы залить ей что-то леденящее, чёрное, отдающее гнилью в воздух. Что-то налипшее на ладони запревшими, клейкими сгустками. «Я ничего не ждал. Я просто хотел помочь.» «Конечно, мой бедный, маленький друг, конечно… Не бойся я, правда, никому не скажу.» «Заткнись! Заткнись, заткнись, заткнись, заткнись!» Желание долбануться башкой об стол так, чтоб из носу брызнула кровь, стало почти нестерпимо. Почти, когда Донни смотрел своими беспощадно жёсткими, обвиняющими во всех земных грехах очами, заливая кипятком точно такой же молотый кофе в другой, гостевой кружке. — Итадакимас! — провозгласили хором мастер Сплинтер и Леонардо. Но если отец с наслаждением принюхался, щёлкнув палочками, и опустил кусочек панкейка в пиалу с сырным соусом, то старший из его сыновей приступать к трапезе не спешил. Со всем возможным бдением вчитываясь в мимику и жесты рассорившихся подопечных. «Что же всё-таки случилось ночью? Что Микки опять учудил, и почему Донни об этом молчит? Что-то в лаборатории? Испортил эксперимент? Что-то опасное?» — миллионы теорий, предположение одно хуже другого промелькнули у него в голове. Но ни одно из них даже близко не подошло к реальности. Утро погрузилось в тишину. Сытно потягивающую сладкий какао с зефирками со стороны блаженно жмурящегося темперамента, изящную, там где юркий язык слизывал с шелковистой шерстки капельки сырного соуса, тревожную, когда Леонардо потянулся к две минуты назад опустевшему чайнику и сам того не заметил, и… беспощадно равнодушную. Никто в их семье не обижался так расчетливо, как это делал Донни. Если Раф выплескивал своё негодование мгновенно, с тумаками, тасканием за шкирку и захватами, то гений растягивал пытку на несколько дней. Он демонстративно вычеркивал все связанные с тобой пункты из своего расписания, превращаясь в глухой и слепой монолит. Не важно, стоишь ты перед ним на коленях, рыдая взахлёб, кричишь угрозы неминуемой расплаты в спину или на ушах танцуешь, готовый громить обитель науки — тебя не существует. До тех пор, пока «фиолетовый» не снизойдет до прощения, внезапно оттаяв и осветив продрогшую в суровой стуже душу своим ласковым, солнечным взором. Микки понял. Это был тот самый час, когда можно было повернуть назад. Закрыть глаза, спрятать голову в панцирь и умолять о прощении. Потому что… Давайте честно, Донни бы понял. Его лучший друг понял бы что угодно. Это был последний шанс вернуть всё как было и забыть случившееся, словно сладкий ночной кошмар. Вкус губ, жаркие, отчаянно-нуждающиеся стоны и всхлипы, просьбы и стылую вечность в разбитых вдребезги карамельных радужках: «Я люблю её. Я ненавижу её. Я так… Хочу…» Любовь должна окрылять, делать людей счастливыми, а не превращать ночи в Ад. И если чьи-то там ещё не жалко, как говорится: «Страдайте на здоровье, неудачники!» То своих братьев Микеланджело в обиду не даст. А значит… «Прости, Эйприл. Это война.» На задорную ухмылочку успел среагировать лишь Алый Дьявол, справедливо ожидавший от судьбы подлянки в лице убогого «чувство юмора». Но сейчас, Рафи, можешь выдохнуть, жертва Прикольштейна сидела напротив неуёмного фантазера, преспокойно протягивая авторский напиток и презрительно ковыряясь в чужой стряпне, вминая тертые ягоды домашнего джема. Микки нашарил под столом расслабленную ногу и провел, как бы случайно, от середины стопы до икры… И выше, пока пока мысок не упёрся в чужие паховые пластины, легонько пригладив. «Почему я раньше такое не пробовал?» — риторический вопрос в пустоту. Показной игнор разорвало шрапнелью проступивших слёз, вместе с брызнувшим из носа кофе и судорожным кашлем, на который мгновенно среагировал бдительный Сплинтер, похлопав сыночка по спине. — Донни, точно не заболел?! — доблестный лидер, заботливо подавший стакан водички. Раф шумно вытянул воздух, чуя какой-то подвох, и покосился в сторону притихшего трикстера, пока последний невозмутимо валял свою стряпню в сладком мёде и слизывал прозрачные капли с подушечек пальцев, хлопая на всё ресничками. Ну чисто невинный ангелочек… Бедра под столом зажали пятку намертво, перекрестившись, — ещё чуть-чуть и вывернут голеностоп, однако… «Оно того стоило.»

***

Через пару дней Донателло пришёл к поистине ужасающему открытию, которое было с ним всю жизнь, но осознал он это только теперь. Что бы ни сделал Микки, никто не относится к нему серьёзно. Младший мог подойти и между делом поцеловать в щеку, в считанных миллиметрах от губ, но ничего страшнее: «Майки, отстань от Дона, не видишь, он работает!» — и… «Задолбал дурачиться, придурок!» — он не услышит. Попытка представить обратную ситуацию обернулась головной болью — мозг вскипал. Серьёзный разговор с учителем Сплинтером — самое меньшее, что могло ждать. Отчуждение от семьи, давящее осуждение лидера, а их темперамент… О, Рафаэль не упустил бы возможности вышибить из «извращенца, совращающего их младшего братика» весь дух. Но для Майка всё просто. Весь мир вокруг него приобретал какие-то лёгкие, зефирные очертания, распрямляя изгибы нравственности и озаряя залегшие тени совести светом бенгальских огней! Конфетти, попкорн и клоуны причитаются! Стоит признать, Донни был в панике.